Пуховое чудо Фимы (джен)

Последний день. Слово висело в воздухе усадьбы Агаты, как запах грозы перед ураганом. Ефимия Петровна чувствовала его каждой клеткой своего напряжённого до предела существа. Весь день она двигалась как заведённая, но призрачно-тихая машина: мыла, чистила, таскала, глаза опущены, лицо — маска покорной тени.

Внутри же… Фима ещё раз мысленно перепроверяла, всё ли у неё готово. Она мысленно повторяла пункты: сухари — пусть горстка, но она важна, да ещё несколько огарочков, с голодухи и не такое есть приходилось, тёплый платок, платья, носки, обломок косы (спрятанный у выхода из сарая), карта-набросок, выжженная в памяти.

Девушка мысленно репетировала путь: окно каморки (снять решётку — слабое крепление!), через крышу дровяника, в тень старой липы, к забору в задку, где подкоп уже начат крысами... Тончайшая паутина плана вибрировала в её сознании, готовая порваться от любого неверного движения.

И гроза пришла. Не с неба. С порога.

Вечером, когда Фима вытирала пыль с грубого буфета в горнице, в сенях громко хлопнула входная дверь. Послышались тяжёлые, неуверенные шаги и хриплое дыхание. Агата вышла навстречу, и её голос зазвучал непривычно сладко, масляно:

— Ах, дорогой Хайнес! Зашли? Нежданно-негаданно! Проходите, проходите! Клара, вели чай накрыть. И лампу принести!

В горницу вошёл старый Хайнес. Он был ещё страшнее, чем его описывали. Высокий, но сутулый, словно что-то давило на его плечи. Лицо — ландшафт из морщин и шрамов. Нос действительно был кривым, сломанным, одна рука неестественно согнута в локте и прижата к боку. Глаза — маленькие, тёмные, похожие на два буравчика, острые и жадные. Он тяжело опустился на лавку, уставившись на Фиму. Взгляд его скользил по её худому телу, задерживаясь на груди, бёдрах — оценивающий, мерзкий, как слизняк.

— Н-ну... — прохрипел он, кряхтя. — Девчонка... Тощая. Бледная. Работница — худая, поди? — Он облизнул потрескавшиеся губы.

— Ой, что вы, мастер Хайнес! — заверещала Агата. — Окрепнет! Молодая! Кровь — не вода! А работать научится! Любящая рука да твёрдая мужнина воля — и золото будет! Да, Алфимия? — Она резко повернулась к Фиме, и в её глазах вспыхнул немой приказ: «Подтверждай! Улыбайся, тварь!»

Фима стояла у буфета, зажав в руке тряпку так, что пальцы побелели. Весь её план, вся её надежда на завтрашний побег рушилась здесь и сейчас. Хайнес здесь. Сейчас. И Агата продаёт её, как скотину, в эту самую минуту. Страх, холодный и парализующий, смешался с таким жгучим отвращением, что её затошнило. Она сглотнула спазм, чувствуя, как по спине бегут мурашки от омерзения. Нет. Никогда. Лучше смерть в бегах, чем эта мерзость.

— Ну? — грубо рявкнул Хайнес, стуча костяшками пальцев по столу. — Чего молчишь, дура? Аль немая? Язык проглотила?

Агата сделала шаг к Фиме, её лицо исказила гримаса ярости, прикрытая фальшивой улыбкой.

— Алфимия! Гость спрашивает! Поклонись, скажи: «Рада стараться, хозяин!» — В её шёпоте звучала сталь. «Скажи, или я тебя здесь же прибью!»

Этот момент стал искрой. Искрой, упавшей в бочку с порохом накопленной ненависти, унижений, страха и отчаяния. Не Алфимия, затравленная и сломленная, а Ефимия Петровна, прошедшая ад блокады и войн, женщина с орденами и уважением, вдруг выпрямилась во весь свой невысокий рост. Глаза, чужие глаза Алфимии, вспыхнули таким холодным, стальным огнём презрения и непоколебимой воли, что Хайнес отшатнулся, а Агата замерла с открытым ртом.

Голос, который прозвучал, был низким, твёрдым, абсолютно чужим для этой комнаты и этого тела. Голосом женщины, отдававшей приказы в цеху и ставившей на место зарвавшихся чиновников.

— «Хозяин»? — прозвучало чётко и ледяно. — Мне? Вы? Старый, кривой калека, который не может и шагу ступить без кряхтенья? Вы — «хозяин»? — Она сделала крошечную паузу, дав словам вонзиться, как ножам. — Я скорее соглашусь сдохнуть в канаве, чем позволить вам дотронуться до меня своим поганым пальцем. А ты, тётушка, — она повернула взгляд к остолбеневшей Агате, — продай ему свою Клару. Или Ланку! Может, они ему по нраву? Но меня — не трогай.

Тишина, наступившая после этих слов, была гробовой. Даже звон в ушах Фимы стих, подавленный шоком. Хайнес сидел, вытаращив и округлив свои глазки, его рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы на берегу. Клара ахнула и зажала рот рукой. Оттон, заглянувший из сеней, замер с глупой ухмылкой.

Агата... Агата сначала побелела, потом побагровела. Её лицо исказилось такой бешеной, животной яростью, что стало страшно. Она не закричала. Она завыла, как раненый зверь.

— А-а-а-ах ты!!! Шлюха!!! Дьяволица!!! Одержимая!!! — Слюна брызгала из её перекошенного рта. — Да как ты СМЕЕШЬ?! Да я тебя...! — Она ринулась вперёд, не видя ничего, кроме ненавистной фигуры племянницы.

Фима инстинктивно приготовилась к удару, тело рефлекторно напряглось после недели тренировок. Но удара не последовало. Агата в последний момент остановилась, её грудь ходуном ходила от ярости. Она поняла: убить здесь — значит потерять деньги Хайнеса. Но наказать — святое дело.

— Оттон!!! — проревела она, задыхаясь. — Держи её!!! Связать эту нечисть! В чулан! В подвал!!! Без воды! Без хлеба! Пусть сдохнет, как последняя тварь! А ты, — она повернулась к Хайнесу, который съёжился на лавке, — не бойся! Завтра она будет шёлковая! Или помрёт! Так даже лучше — похороним и наследство твоё!

Оттон, тупо хихикая, схватил Фиму. Его руки, сильные и жирные, сдавили её тонкие руки, как тиски. Она не сопротивлялась. Энергия бунта, выплеснувшаяся в словах, иссякла. Физически она не могла бороться с ним. Её потащили, волоком, через сени, вглубь дома, к низкой, заскрипевшей дверце под лестницей. Отто грубо втолкнул её в кромешную тьму. Пахнущую сыростью, плесенью и крысиным помётом. Дверь захлопнулась. Щёлкнул тяжёлый засов снаружи.

Чулан. Могила. Совсем маленький. Без окон. Абсолютная тьма. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием и... звоном. Звон в ушах вернулся, громче прежнего, заполняя череп. Она сползла по гнилой стене на земляной пол. Холод и сырость проникали сквозь одежду сразу.

Сдохнуть... Как последняя тварь... Слова Агаты эхом отдавались в темноте. И в этой темноте, в этом холодном, вонючем углу, окончательно умерла Алфимия. Последняя искра страха, покорности, надежды на милость "родни" — погасла. Сожжена пламенем бунта и похоронена в подвале.

Но в этой же тьме родилась окончательная, закалённая в ненависти решимость Фимы. Не было больше сомнений. Не было страха перед неизвестностью дороги. Был только холодный, ясный расчёт и всепоглощающая жажда свободы. Агата сама подписала приговор их сосуществованию. Побег был не выбором. Он был единственным шансом на жизнь.

Она не знала, сколько времени просидела в темноте. Часы? Минуты? Время потеряло смысл. Она сосредоточилась на ресурсах.

Надо выбраться. Добраться до тайников. Сухари, скребок, тряпки — всё снаружи. Потеряно. У неё — только одежда на теле. И обломок косы? Нет, он у сарая.

Силы… Силы, и так невеликие, она от гнева пережгла во вспышке бунта. Надо хоть чуточку их подкопить. Силы на исходе. Побег сегодня ночью — единственный шанс. Завтра она будет ещё слабее. Или её "сделают шёлковой" — избиением, голодом, угрозами.

Значит… план надо менять. Или подправить. Окно. Крыша. Забор. Подкоп. Он должен сработать. Иного пути нет. Но сперва — выбраться.

Она начала экономить силы. С трудом, и усилием села в позу лотоса — насколько позволили одежда и пространство, спиной к стене. Закрыла глаза — вокруг темно, но так было привычнее и легче настроиться. И стала дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Глубоко. Медленно. Когда-то давно она слышала или читала фразу «Страх убивает разум». А ей нужен холодный и трезвый рассудок. Она гасила остатки паники, концентрировалась на сердцебиении. Нужно было дождаться ночи. Самой глубокой ночи.

Звуки снаружи доносились словно издалека. Шаги за дверью. Голоса. Агата что-то орала. Оттон мычал в ответ. Потом — тишина. Долгая, тягучая тишина. Сверху доносились редкие скрипы — дом засыпал. Она ждала. Считала вдохи. Прислушивалась к стуку сердца, которое словно знаменитый метроном, отсчитывал время.

Тук-тук. Тук-тук. Тик-так, тик-так.

На усадьбу опустилась ночь. Пришло время действовать.

Когда сверху стих последний скрип, Фима встала. Ноги затекли, голова закружилась от голода и духоты. Но воля была стальной. Она подошла к двери, нащупала грубые доски. Снаружи — тяжёлый засов. Надежды открыть изнутри — ноль. Значит, нужен другой путь. Значит — план придётся менять.

Она приложила ухо к щели под дверью. Тишина. Только её сердце, гулко бьющееся где-то в горле. Как метроном.

Страх. Он тоже ещё был. Страх быть схваченной, страх погони, волков, разбойников. Насилия, пыток, боли, смерти. Но он стал привычным. Как голод, лёгкий озноб, головокружение, слабость.

Страх, что сил не хватит. Что не справится. Но этот страх теперь был знакомым инструментом. Он заставлял слух быть острее, движения — точнее, разум — яснее. Он был топливом для решимости.

Решимость. Она была холодной, как лезвие спрятанного обломка косы. Абсолютной. Или свобода. Или смерть. Третьего не дано. Агата и Хайнес — это смерть при жизни. Медленная, унизительная. Она выбирала бой. Даже если шанс — один к ста.

Она стянула грубые башмаки и осторожно, на цыпочках, подошла к дальнему углу чулана. Там, под слоем гнилой соломы и мусора, она нащупала то, что заметила ещё днём, когда её вталкивали: несколько неплотно пригнанных досок в стене, соседствующей с подвалом под кухней. Доски были старые, трухлявые. Последняя лазейка. Последняя надежда.

Она вцепилась пальцами в щель. Мышцы рук, натренированные за неделю тайных упражнений, напряглись до предела. Спина горела. Суставы хрустели. Она тянула. Медленно, с тихим скрежетом. Доска поддалась. Потом вторая. Образовался узкий лаз, пахнущий ещё большей сыростью и землёй. В подвал. А оттуда... была ли там дыра наружу? Она не знала. Но это был шанс избежать выхода через дом, где могли услышать.

План изменился. Но он был. Гибкость. Адаптация. Уроки выживания усвоены.

Фима глубоко вдохнула запах свободы, пахнущий плесенью и крысиным помётом. Последний раз оглянулась в кромешную тьму чулана — могилы Алфимии. Потом, не раздумывая, протиснулась в узкий лаз. Острые щепки впились в плечи, одежда зацепилась, но она проскользнула. Она выбралась из одной тюрьмы. Чтобы бросить вызов другой — целому миру. Но теперь она была готова.

Фима. Только Фима. Со своей волей. Со своей безумной надеждой на коз и горы. Ночь звала. И она шла на её зов. Первый шаг в вечную тьму подвала был шагом к рассвету свободы. Страх и решимость слились воедино, превратившись в стальное лезвие действия.

В ушах маршевым рокотом барабанов громко стучало её сердце, бьющее один ритм: «Свобода. Или смерть.»