Укрощение Хашира Ветра (гет)

На востоке уже начало светать. Небо над поместьем Шинадзугавы медленно наливалось бледной синевой, разгоняя остатки ночного мрака. Юмэ шла к воротам, и каждый ее шаг отдавался в груди Санеми глухим болезненным стуком. Она не оглядывалась.

Томиока уже ждал у выхода. Его форма Хаширы Воды выделялась на фоне серых ворот холодным, чужим пятном.

Санеми стоял на крыльце главного дома, скрестив руки на груди, и смотрел вслед удаляющейся фигуре. Прохладный утренний ветер донес знакомый пряный запах. Он глубоко вдохнул, чтобы запомнить его и впечатать в память.

Они не попрощались. Юмэ просто уходила, и это молчаливое прощание было хуже любого крика, хуже любой истерики. Внутри Санеми бушевала глухая буря и разрасталась знакомая ярость на обстоятельства, на демона, который сделал ее охотником, на Томиоку, посмевшего забрать Юмэ.

Кулаки Санеми сжались так, что побелели костяшки. Но он не сдвинулся с места. Не бросился вдогонку. Не окликнул. Не попытался остановить. Что он мог ей сказать?

«Останься, я буду бить тебя меньше»?

Это звучало бы жалко и смешно. Недостойно.

Она переросла его метод. Переросла его ярость. И теперь шла туда, где научат не выживать под ударами, не раздавать боль направо и налево, а побеждать. Контролировать то, что он в ней взрастил, и направлять в правильное русло.

С тихим стуком ворота закрылись за Юмэ и Томиокой. Санеми опустил взгляд.

Под ногами, разбросанные по крыльцу, лежали обрывки бумаги. Письмо от Томиоки, которое он получил накануне вечером. Шинадзугава скомкал его и швырнул в темноту, но ветер с севера принес письмо обратно, словно насмехаясь над ним.

Он нагнулся, поднял его и снова начал читать.

«Санеми,

С самого начала я наблюдал за тренировками твоей ученицы Мисакэ Юмэ, которая притворялась парнем. Странно, что ты сразу не учуял подвоха.

Могу сказать, что ты жесток и причиняешь слишком много физической боли. Твои методы выходят за рамки необходимой суровости. Они неэффективны и разрушительны для неё. Ты научил Юмэ силе, но эту силу не развиваешь дальше, лишь воспитываешь слепую ярость. Её удары направлены не на поиск слабых мест противника, а на то, чтобы причинить максимальную боль.

Дух Юмэ, изначально чистый и решительный, замещается зависимостью от одобрения, которое она покупает своим страданием, жаждой силы и мести. Возможно, и к тебе самому. Ты не готовишь воина. Ты готовишь инструмент собственного страха.

Санеми, твоя мотивация мне ясна, но она не имеет отношения к дисциплине. Я наблюдал и за тобой. Хочу отметить, что ты влюблен. Она — твой личный демон, которого ты пытаешься задушить жестокостью. Твой страх потерять её, как однажды потерял другую, сильнее твоего разума. Поэтому ты мучаешь девушку здесь, пытаясь выковать броню, которую не сможет пробить ни один клинок. И эта броня вскоре срастется с Юмэ и в итоге сожмёт её сердце. Ты готовишь из неё жертву твоей собственной искалеченной любви. Санеми, страх — плохой наставник. А любовь, которая проявляется через боль, — это яд.

Я временно возьму твою ученицу под свою ответственность. С Мисакэ мы говорили уже об этом. Она сделала правильный выбор, согласившись утром покинуть твоё поместье вместе со мной. Моя цель — дать её ярости, взращенной тобой, осесть на дне стакана с чистой водой. Юмэ должна научиться контролировать свой гнев.

Твоё возмущение предсказуемо. Оно вызвано не потерей ученика, а тем, что кто-то посмел прикоснуться к объекту твоих зародившихся чувств, которые тебе пока не особо понятны.

Я понимаю, что не могу так прямо вмешиваться в дела другого Хаширы, но мы должны сохранить для корпуса сильного и здравомыслящего охотника. Иначе однажды твоя ученица может пойти против нас, как одна из Двенадцати Лун.

Томиока Гию»

Санеми сжал обрывок в кулаке.

Каждое слово Гию било точно в цель. Слишком точно. Слишком больно. Этот молчаливый ублюдок, вечно прячущий глаза за своей челкой, видел больше, чем кто-либо.

«Любовь, которая проявляется через боль, — это яд».

Пальцы разжались, и бумага упала обратно на крыльцо.

Санеми поднял голову. Ворота уже давно закрылись, но он всё смотрел туда, будто надеялся увидеть силуэт девушки сквозь дерево и камень.

Внутри нарастала острая, как лезвие, тревога.

«Если ей будет грозить опасность… сможет ли Томиока защитить её так, как защитил бы я?»

Рука сама собой потянулась к клинку. Нога сделала шаг вперёд. Еще один. Он уже готов был сорваться с места, догнать, вырвать, забрать… Но остановился.

«Что будет, если она однажды встретит демона, который предложит ей силу? Силу отомстить? Силу стать ещё сильнее?»

Он знал ответ.

Юмэ шла по его пути. По пути ярости и боли. Но Санеми знал, зачем вступил на эту дорогу. У него была цель — защитить единственного младшего брата, выжившего в ту страшную ночь. Он справился. Теперь его долг — защита слабых. А у неё? У неё было только желание стать сильнее. Только жажда мести.

«Что, если однажды этой мести окажется мало? Что, если она захочет большего? Что, если демон предложит ей силу, а она согласится?»

Санеми закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Ярость никуда не делась — она клубилась где-то в груди, требуя выхода. Но к ней примешивалось что-то новое. То, что он не мог назвать. Страх? Тревога? Осознание собственного бессилия? Он развернулся и пошёл в дом. Письмо Томиоки осталось лежать на крыльце. Ветер с севера подхватил его, закружил в воздухе и унес прочь.

В своей комнате Санеми сел на футон и уставился в стену. Перед глазами стояла Юмэ. Её спина, когда она уходила. Её плечо, которого он коснулся губами всего несколько часов назад. Её слова: «Я знаю. И поэтому я должна уйти».

— Дурак, — прошептал он в пустоту. — Какой же я дурак.

Гию во всём был прав. Страх был плохим наставником. Любовь, замешанная на боли, оказалась ядом. И он собственноручно вливал этот яд в неё месяцами, думая, что закаляет.

«Но если она вернется…»

Он не знал, вернется ли Юмэ вообще.

Но знал одно: он будет ждать. И если однажды она придет к нему с клинком, направленным в грудь, — он примет этот удар. Потому что заслужил. Потому что любил. Потому что по-другому не умел.

--

Где-то далеко, за воротами поместья, по утренней дороге шли двое. Юмэ не оглядывалась. Смотрела только вперёд, на разгорающийся рассвет.

— Ты правильно сделала, — тихо сказал Гию, не поворачивая головы.

— Я знаю, — ответила она.

Их голоса унёс ветер. Тот самый ветер, что трепал волосы Санеми на крыльце его опустевшего дома.