Вальс проклятых (гет)

Москва, заброшенное здание НИИ психиатрии, наши дни.

Еще не поздно, но тьма уже легла глубокая, беспросветная. Тяжелое одеяло туч скрыло звезды. Дождя нет — только сырой, пронизывающий ветер, лезущий под одежду.

Сэй-ти замечает, как Мерит рядом кутается в шарф, и сам жалеет, что не надел свитер потеплее. Погода не располагает к ночным прогулкам, но медлить нельзя. Перед ними высится громада заброшенного здания института. Четкие линии конструктивизма должны бы радовать глаз Сэй-ти, но они лишь тревожат. Они не сломаны — изогнуты, будто стальной прут в тисках не времени, а того самого тихого, системного безумия, что здесь царит. Этот порядок служил не созиданию, а классификации ужаса.

Стены, некогда белые, теперь покрыты потеками грязи и черными плесневыми разводами, словно кожа мертвеца. Окна, лишенные стекол, зияют в ночную тьму черными провалами. Ветер гудит в этих глазницах, издавая низкий, протяжный стон, похожий на дыхание спящего исполина.

— Идем, потом полюбуешься, — зовет его Мерит. Он позволяет себе лишь хмыкнуть, но идет следом.

Воздух вобрал в себя все: сырость подвала, кислятину плесени, плотный, приторный запах запустения. Таким воздухом не дышат — им давятся, словно само время здесь протухло. Даже бездомные не прячутся здесь от непогоды. И не из-за суеверий. Сэй-ти замечает отсутствие следов костров, консервных банок, тряпья. Это место, казалось, изгоняло саму мысль о пристанище. Здесь не живут. Здесь только классифицируют, архивируют и потихоньку сходят с ума. И этот институциональный, стерильный ужас куда страшнее призраков.

Разбросанные карты, остатки кроватей в пустых палатах, гул ветра в пустых трубах. Реальность давит на плечи без всякой аномалии.

Они расходятся, не сговариваясь — так эффективнее. Мерит, живой хаотический сенсор, лучше вынюхает боль в лабиринтах палат. Сэй-ти, прирожденный аналитик, проверит логические узлы: архивы, кабинеты. "Разделиться, чтобы не мешать друг другу", — фиксирует его внутренний алгоритм.

Сэй-ти поворачивает направо. Брошенные кабинеты врачей, процедурные. Оборудование вывезли, но остались кушетки, осколки, шкафы… И давящее чувство систематического подавления человеческой воли.

По пути Сэй-ти оставляет печати-маячки и печати-сканеры. Сканеры, соприкасаясь со стенами, посылают странный отклик — не данные, а легкое сопротивление, будто он щупает не камень, а одеревеневшую мышцу. Здание не просто стоит. Оно дремлет, и их шаги — назойливый шум, от которого оно, не пробуждаясь, начинает ворочаться в кошмаре.

Если здесь проводились эксперименты, то должны были остаться магические всплески. Даже если ни одного настоящего знатока им не попалось. Надо найти и систематизировать.

За одной из дверей не обычный кабинет, а целый архив. Множество папок неаккуратными рядами громоздятся на металлических полках. Сэй-ти точно знает, что где-то рядом нужный ему журнал, и накладывает нужную печать поиска. Он не ищет по названиям — они могли истлеть. Он ищет по следовому признаку: микродеформации бумаги от частого контакта с возбужденным сознанием, слабый магический осадок от прикосновений. Его магия, упорядоченная и четкая, прорезает хаос стеллажей, пока не высвечивает одну-единственную папку. От нее веет сконцентрированной одержимостью. Но есть и другой след — тонкий, едва уловимый шлейф чужой магии. Он знаком. Тот же металлический, испорченный привкус, что витал в особняке. Это не почерк “доктора В.”. Это отпечаток того самого внешнего воздействия, что деформировало реальность в доме бизнесмена. Журнал — не просто записная книжка. Он — объект, через который происходил контакт.

Упорядоченные геометрические структуры выстраиваются к нужной точке. Толстая тетрадь формата А4 в коричневой обложке из искусственной кожи без опознавательных надписей. Сэй-ти быстро пролистывает страницы, там действительно записи об экспериментах с “эктоплазмой” и “резонансом души”. Полный бред, если разобраться, но наворотить делов по незнанию вполне можно.

На полях, рядом с бредовыми расчетами "эктоплазмы", Сэй-ти видит знакомые иероглифические лигатуры — искаженные, но узнаваемые фрагменты защитных формул ордена Маат и призывов к силе Хека. Этот безумец не открыл ничего нового. Он нашел обломки их древней войны, разбросанные по истории, и, как дикарь, тыкал в них палкой, думая, что приручает молнию.

Из страниц выпадает пожелтевшая от времени фотография. На ней стоит молодой человек в белом халате, в обнимку с другим в рубашке с закатанными рукавами. На их фоне классическая советская интеллигентская дача, каких много где-нибудь в Переделкино. На обороте написано “Дача Воронцовых, д. …, июнь 1927 г.”. Вот и новая точка, видимо, абсолютно незаконные эксперименты были там. Сэй-ти мысленно сопоставляет. Особняк — место выброса, симптом. Институт — место зарождения идеи, ее теоретической базы. Дача — вероятно, практическая лаборатория, где теория встретилась с неподготовленной реальностью и пробила в ней первую брешь.

Сэй-ти возвращает фотографию в тетрадь, пытаясь вникнуть в неразборчивый почерк. Внезапно страницы под его пальцами становятся теплыми, а золотые нити печати на его собственной коже дергаются, будто их дернули за другой конец. Мерит. Ее хаос бьется в истерике. С ней что-то случилось.

Он убирает тетрадь и быстро шагает, повинуясь дрожанию Хаоса, даже не заглядывая в узкие и мрачные палаты. Где-то там у ведьмы что-то происходит и лучше прекратить это, пока она не сделала хуже.

По пути его сканеры фиксируют следы ее прохода: не печати, а словно ожоги на реальности — участки, где эмоциональный фон был буквально выжжен, иссушен ее Тоской или вывернут наизнанку ее Яростью. Она не искала. Она прощупывала боль места напрямую, как зубной врач — нерв. Примитивно, травматично, но в своем роде тоже эффективно для обнаружения.

Сэй-ти находит ее в одной из палат. Ее лицо бледно, а губы плотно сжаты, будто она сдерживает рвотный позыв. На железной кровати без матраса и со сломанной ножкой корчится полупрозрачный дух умершего здесь пациента и истошно воет. Мерит, с искаженным от напряжения лицом, осыпает духа черным пеплом, пытаясь подавить его своей силой. Сэй-ти за миг все анализирует: ее метод — прямое силовое подавление. Неэффективно. Дух — не демон, а эхо-призрак, петля боли, застрявшая в точке пространства. Такие сущности — не души. Это осколки реальности, записи особенно сильного страдания, которые институт, как огромный магнитофон, бесконечно проигрывал в своих стенах. Их нельзя уничтожить, можно лишь стереть текущее воспроизведение. Он питается не силой, а резонансом с чужим страданием. Ее ярость лишь подпитывает его.

Атака не нужна. Пальцы Сэй-ти методично вычерчивают печать умиротворения и толкают ее не на духа, а на пространство вокруг Мерит. Контуры его магии вспыхивают неярким, стерильным светом, на миг выравнивая искаженный воздух палаты. Звук воя не обрывается, а рассасывается, как пар на холодном стекле. Порядок гасит панику, которой питается неестественная сущность. И дух развеивается с жалостливым стоном. Мерит опускает руки, стряхивает со лба капли выступившего магического конденсата. В ее темных глазах полыхает ярость — не от боли духа, а от собственной беспомощности. Сэй-ти отметил учащенный пульс на шее, мелкую дрожь в икрах — признаки эмоционального, а не физического истощения. Ее демоны, обычно буйные, сейчас притихли, будто придавленные.

Сэй-ти не комментирует, он лишь протягивает ей фотографию, которую нашел в журнале. Его взгляд на мгновение задерживается на ее руке. Дрожь — это сбой контроля. В бою такой сбой смертелен. Он должен это учесть в будущих расчетах. Но, странным образом, эта ее слабость делает модель ее поведения в его голове... предсказуемее. Он чувствует легкое раздражение: новую переменную можно вписать в уравнение. И раздражает именно то, что модель упрощается. А упрощение — первый шаг к пониманию. А понимание... понимание в их случае — это шаг от ненависти к чему-то невыразимо более сложному и опасному. Он отсекает эту мысль, как хирург — пораженную ткань.

— Значит, дача, — подытоживает Мерит.

— Не просто дача. Лаборатория в поле. Если в особняке мы увидели выброс, а здесь — теорию, то там мы найдем точку соприкосновения эксперимента с силой, которую он не смог контролировать. Идем. Это место исчерпано.

Они выходят, и холодный воздух обжигает легкие почти болезненной чистотой после затхлого, спертого ужаса института. Но Сэй-ти, сделав три шага, оборачивается. Ему кажется, что в одном из темных окон верхнего этажа на миг мелькает тусклое, безжизненное свечение — не духа, а самого здания, словно гигантский мозг, на секунду активирует нейрон, в который только что ткнули иглой.

И они без сожаления покидают брошенный затхлый институт... Сэй-ти кладет руку на карман, где лежит тетрадь. Та отдает слабым, но назойливым теплом, как только что извлеченный осколок. Сэй-ти понимает: они не просто взяли улику. Они извлекли пробку. Информация добыта. Но ощущение не покидает его: они — не исследователи, а чужеродные агенты, впрыснутые в давно замкнутую петлю. Система среагировала. Что она сделает с этим ответом — вопрос к следующей точке.

А из черного проема двери, будто последний выдох, за ними тянется невидная глазу нить холода — и не отстает.