Отсвет на лезвии эпох (гет)

Апрельский воздух был свеж и упруг, пропитан влагой после дождя и обещанием зелени. Акари привыкла дышать им полной грудью. Тяжёлым и насыщенным он казался теперь лишь в воспоминаниях о первых днях. Она постепенно врастала в мир Хотару, как дикий плющ в каменную кладку. Тяготы этого быта перестали быть пыткой. Они стали ритуалом, медитацией, ткацким станком, на котором день за днём выткалась новая, более прочная версия её самой. Мысли о возвращении в «идеальный» мир приходили всё реже, как сны, блекнущие на утреннем свету. Она перестала скучать по своей прошлой жизни.

«А что, если я останусь?» — этот вопрос уже не пугал, а согревал изнутри.

Именно в это утро, сидя на крыльце в ожидании Хотару, Акари поймала себя на мысли, что больше не чувствует себя гостьей. Теперь она — часть этого тихого утра, этого дома, этой судьбы. Воздух пах надеждой, и она позволила себе в неё поверить.

Но эту веру разрушил звонкий, беззаботный смех, донёсшийся из‑за поворота тропы, когда они шли в лес за хворостом. Акари специально надела старое, перешитое из вещей Хотару кимоно, чтобы не жалко было испачкать или порвать случайно зацепившись за ветку.

Им навстречу, в окружении подруг, шла она — Кёко. На ней было нарядное узорчатое кимоно, идеальная причёска и яркий бэн-и на губах. Увидев Хотару, её лицо озарилось собственнической улыбкой.

— Хотару-сан, какая встреча! — выдохнула она со сладкой, притворной досадой. — А мы уж думали, ты в своей берлоге навеки заточён, о старых знакомых забыл.

— Здравствуй, Кёко, — голос Хотару был ровным, как поверхность воды, под которой не видно течений.

С грацией хозяйки этих мест Кёко подошла чуть ближе. Её взгляд, скользнув по Акари, прошёлся с ног до головы и вернулся к Хотару.

— Отец тебе уголь отложил, — продолжила она, игриво склонив голову. — Говорит: «Для Хотару, он знает толк». Да ещё так, будто время не прошло.

Для Акари эти слова прозвучали как приговор. «Будто время не прошло»… Значит, между ними было общее прошлое, общая история?

Холодный, изучающий взгляд Кёко снова упал на неё, задерживаясь на её рабочем кимоно, на неприбранных волосах, на лице, ещё не научившемся скрывать чувства.

— О-хо, — протянула она. В её голосе зазвенела тонкая, ядовитая сталь. — А это кто у нас? Хотару, ты сбился с пути и лесного духа приманил?

Она подмигнула ему, как соучастница давней шутки. Подруги позади неё хихикнули.

Акари почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Я пойду, Хотару, — тихо сказала она, опустив голову. — Догонишь меня.

В этот момент Кёко приложила ладонь к уху.

— А говорит‑то как!.. Слушаю — и уши вянут. Что за странный выговор? Вроде и наш, а вроде и не наш. Словно кукушка заученную песенку выводит, да совсем не ту, не здешнюю. — Она фыркнула, обменявшись понимающим взглядом с хихикающими подругами. — Ничего, научится… если долго проживёт среди людей.

Последние слова она произнесла с особой весомостью, чётко очерчивая невидимую границу. Кёко снова повернулась к Хотару. Выражение её лица стало мягким.

— Ну ладно, не буду мешать, — она подмигнула ему ещё раз и улыбнулась. — Заходи как‑нибудь. Отец будет рад.

Кёко кивнула Хотару особым кивком, который хранят для своих, и уплыла, унося с собой шлейф смеха и шёпота: «Видала? Совсем чучело!» Эти слова впились Акари в спину, как ледяные иглы, и остались под кожей.

Хотару проводил их взглядом и обернулся к Акари. Его лицо было каменным.

— Пойдём. Нам ещё долго идти, — он развернулся и направился в лес.

Акари не слышала этих слов. Она стояла у как вкопаная и смотрела сквозь Хотару.

— Это та, что должна была стать твоей невестой? — голос резко и громко вырвался из её груди и ударил в спину Хаганезуки. — И теперь ты от её отца уголь принимаешь? Как подаяние?

Хотару остановился и повернул голову.

— Была договорённость, — сказал он глухо. — Но она выбрала другого. Её отец чувствует вину. Потому и даёт уголь.

— А знаешь что, Хотару? Может, она и права! Может, я здесь и правда лишняя! Ошибка! Только сегодня утром я думала, что наконец вписалась! Я ошибалась! — В глазах противно защипало, но Акари сдержала подступившие слёзы. — Я хочу домой! В свой мир, где я была обычной! Где все говорят, как я! Где есть горячая вода, а не вёдра из ледяного родника! Где завтрак — это кофе и круассан, а не час у ступы! Где после работы можно пойти к друзьям, которые шлют тебе смешные картинки, а не смотрят, как на дурочку из леса!

Акари не выдержала и рухнула на колени, закрывая лицо руками. Тело затряслось от рыданий.

Хотару повернулся, подошёл к Акари и уставился на её вздрагивающую спину. Он не мог пошевелиться, будто прирос к земле. Каждое её слово звучало для него не просто жалобой, а как отречение. От него, от его мира, от их долгих месяцев, что они провели вместе. Лицо его окаменело. Акари перестала трястись и подняла голову.

— Закончила? — спросил он глядя в её заплаканные глаза.

Хаганезука опустился перед ней на колени и схватил её за плечи. Акари вздрогнула.

— Твой мир? — В его голосе была слышна обида, переходящая в злость. — Я не знаю твоего мира. Мой мир? Он настоящий. Холод — настоящий. Голод — настоящий. Боль — настоящая.

Он жёстко тряхнул её за плечи.

— А теперь ты хочешь уйти, потому что какая-то баба обозвала тебя? — Он усмехнулся. Усмешка вышла злой. — И что ты там забыла? Свои картинки? Людей, которым до тебя нет дела?

Акари попыталась вырваться, но его руки держали крепко.

— Отпусти! — крикнула она, пытаясь вцепиться в его плечи.

— Нет, — в его голосе прорезалась сдерживаемая ярость. — Ты будешь слушать. Ты думаешь, я нужен Кёко? Ей нужно знать, что я всё ещё здесь. Что я всё ещё тот, от кого она отказалась. Игрушка, которую выбросили, но не хотят отдавать.

Он отпустил её плечи, но остался сидеть напротив.

— А ты… ты пришла из мира, где мне нет места. Ты пришла, и я поверил, что ты захотела остаться сама. Не из жалости. Не из долга. Впервые за десять лет кто‑то смотрит на меня как на человека.

Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки.

— И теперь, когда эта… — он запнулся, подбирая слово, — когда Кёко бросила в тебя камешек, ты готова всё бросить? Убежать в свой мир, где всё работает по нажатию кнопки?

— Это не камешек! — закричала Акари в ответ. — Это всё! Ты не понимаешь!

— Не понимаю? — Он подался вперёд. Его лицо оказалось совсем близко.э к её. — Я десять лет жил в тишине, где никто не произносил моего имени, пока ты не свалилась с неба! Я все эти месяцы не спал ночами, думая, не страшно ли тебе здесь! Я боялся прикоснуться к тебе, потому что думал, что мои руки для тебя — как клешни чудовища! А ты говоришь, что я не понимаю?

Он резко выпрямился, встал и отвернулся. Его плечи тяжело вздымались.

— Уходи, если хочешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не держу. Но не смей говорить, что я не понимаю. Это я тебя не понимал.