Влад. Истоки агонии (джен)

Пустая школа за неделю до Первого сентября напоминала брошенную крепость. Пахло половой тряпкой, пылью и немой покорностью. Галина Петровна, директор, смотрела на нас из-за стола, как на неудобный груз, который нужно куда-то пристроить. Ее вопросы были как удары ледоруба — точные, холодные, высекающие сухие факты из нашего обледеневшего вранья.

— Внезапный перевод. Нарушает учебный план. Где жилье? Где регистрация? Без регистрации — не наш ученик.

Мама отвечала голосом, лишенным всякой гибкости. Она выучила эту роль: «временно снимаем», «регистрация в процессе», «он способный, наверстает». Она говорила на их бюрократическом языке, и это сработало. Печать глухо шлепнулась на бумагу — звук защелкивающейся калитки в новый загон.

Анна Владимировна, классная руководительница 10 «А», оказалась иной. В ее усталых глазах читалась не злоба, а умудренная жалость, как у санитара, который слишком много видел. Она провела нас в пустой класс. Парты стояли ровными рядами под слоем августовской пыли, казалось, они ждали не учеников, а приговоренных.

— Народ у нас.. своеобразный, — сказала она, обводя рукой пустоту. — Кто-то учиться пришел, кто-то — отбыть срок. Ваше дело — учиться. Голову вниз, в учебники. И.. не отсвечивать. Чем тише — тем целее. Держитесь сами, я всем помочь не могу.

Она дала список учебников, старых, потрепанных, с чужими каракулями на полях. Ее рука, кладя их мне в руки, была легкой и безвольной, будто она передавала не знания, а обузу.

Мы вышли на крыльцо. Мама закурила, глядя в серое небо.

— Пристроила, — произнесла она в сизый дым. Не «устроила». Пристроила. Как вещь на склад. В ее голосе не было облегчения, лишь тяжесть еще одного долга, исполненного из последних сил.

Последняя неделя августа растворилась в тягучем ожидании. Мы сняли каморку у тети Люды в «Вокзальном» районе. Воздух там пах старостью, капустой и страхом. Мама устроилась в магазин «У дяди Васи». Я оставался один в четырех стенах, слушая, как за стеной кашляет тетя Люда, и пытался понять, где в этой комнате можно спрятаться. Не физически — внутри себя.

Я выходил на улицу. Зареченск раскрывался, как уродливый цветок. Я видел, как по ночам у гаражей собирались тени — слышал не крики, а глухие, влажные удары и тихий хрип. Это не были драки. Это был ритуал. Язык, на котором здесь говорили о силе и долгах. Я видел стайки девушек у школы — ярких, резких, с глазами, высчитывающими чужую слабость с пугающей точностью. Видел парней с пустыми взглядами, которые смотрели на мир, как на территорию, которую нужно метить.

Я был здесь никем. Пустым местом. Человеком без прошлого, потому что мое прошлое было призраком, которого здесь боялись, и трусом, которого презирали. У меня не было связей, не было истории, не было права на эту землю. Только мама, которая с каждым днем таяла, растворяясь в серой зареченской мути, и гитара в чехле. К струнам я боялся прикоснуться. Они казались натянутыми нервами, а любая мелодия — криком, который выдаст нашу боль.

Вечером накануне Первого сентября я подошел к школе. Она стояла в сумерках, серая и тяжелая, как дот. Окна отражали багровый закат, словно здание истекало ржавчиной. Завтра эти двери проглотят меня, и начнется все самое настоящее. Не учеба — проверка на выживаемость. Не уроки — допрос с пристрастием: кто ты, откуда, и насколько тебя можно ломать, прежде чем ты сломаешься окончательно.

Я думал об Омске. О смехе на переменах. О спорах, которые не грозили кулаком. Там тоже были свои законы, но они казались человечными. Здесь же закон был один: сила. Голая, циничная, не обремененная моралью. Здесь травили не за «не такой», а чтобы понять — можно ли сломать. И если да — сломают. Не со зла. Из скуки. Чтобы мир не казался таким уж безнадежно серым.

Ко мне подошла мама. Встала рядом, не касаясь.

— Страшно? — спросила она, глядя туда же.

— Нет, — солгал я. Страх — это когда есть куда бежать. У меня не было выбора. Был только маршрут: дом — школа. И необходимость пройти его, не расплескав по дороге последние остатки себя.

— Завтра я пойду с тобой. До ворот.

— Не надо.

Мы стояли, пока зареченское небо не съело последние краски. Где-то в этом городе уже собиралась та самая компания из моего будущего класса. Где-то уже точили ножи и слова для завтрашней охоты. А мы, двое самых беззащитных в этой экосистеме, просто стояли, прижавшись плечами не для тепла, а чтобы создать иллюзию щита.

— Все будет, — пробормотал я в надвигающуюся тьму.

Мама молчала. Она знала, что это неправда. И я знал. Но иногда неправда — последнее, что стоит между тобой и полной капитуляцией.