Исцеление через любовь (гет)

Артем не поехал к ней в тот же вечер. Он знал: если он ворвется к ней сейчас, когда кровь еще кипит от того фото, он просто подтвердит её теорию о том, что ею можно только пользоваться.

Он дождался следующего вечера. Приехал к ней без предупреждения, в гражданском, вымотанный и серьезный. Когда Катя открыла дверь, она была в обычном домашнем халате, и этот контраст с вчерашним снимком ударил по Артему еще сильнее.

— Нам нужно поговорить, — он прошел в квартиру, не дожидаясь приглашения. — По-настоящему. Без этих твоих игр с Сашкой и фотосессий в белье.

Они сели на кухне. Артем долго молчал, глядя на свои руки, сцепленные в замок.

— Расскажи мне, — тихо попросил он. — Что именно случилось в тот вечер? Всё. Я должен знать, с чем мы боремся.

Катя сначала вздрогнула, но потом начала говорить. Голос её был ровным, почти механическим. Она рассказала про НЕГО, про ту квартиру, про холод кафеля и то парализующее чувство беспомощности, когда собственное тело перестало ей подчиняться, про кровь, боль и гадкое чувство. Она не плакала, но Артем видел, как побелели её пальцы, сжимающие край кружки.

Когда она закончила, в кухне повисла мертвая тишина. Артем чувствовал глухую, черную ярость к тому уроду, но еще больше — непонимание.

— Я не понимаю одного, Катя, — он поднял на неё тяжелый взгляд. — Ты прошла через изнасилование. Через ад, где тебя использовали как вещь. Почему теперь ты сама выставляешь себя напоказ? Эти юбки, эти фото.Ты будто специально провоцируешь весь мир. И меня. Зачем? После такого люди обычно закрываются, прячутся в мешковатую одежду. А ты будто идешь в атаку.

Катя горько усмехнулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— А ты не понимаешь, Артем? В ту ночь я лишилась контроля над своим телом. Оно мне не принадлежало. Его просто взяли. И теперь я до смерти боюсь снова стать той беспомощной девочкой.

Она встала и подошла к нему вплотную.

— Когда я одеваюсь так, когда я вижу, как у тебя сбивается дыхание или как Сашка не может отвести глаз — я чувствую власть. Теперь я решаю, кто на меня смотрит. Я решаю, чье желание пробудить. Это мой способ доказать себе, что моё тело снова принадлежит мне. Что я — не испорченный товар, а сила.

Она коснулась его плеча, и её голос упал до шепота.

— А тебя я соблазняю, потому что ты единственный, кто видел меня в самом низу. И если ты, такой правильный и холодный, захочешь меня, значит я окончательно победила ту тварь внутри себя. Значит, я снова живая.

Артем смотрел на неё, он наконец понял: её провокации не были похотью. Это был её крик, её броня, её способ вылечиться через огонь.

— Катя — он медленно встал, оказываясь в опасной близости. — Тебе не нужно ничего доказывать через юбки. Ты и так победила.

Он осторожно, почти благоговейно, взял её лицо в свои ладони.

— Но если ты думаешь, что я железный, то ты ошибаешься. Я хочу тебя так, что это превращается в пытку. Но я хочу, чтобы это случилось не потому, что ты ведешь войну со своим прошлым. А потому, что ты видишь во мне человека, а не просто способ реабилитации.

Вечер был тихим, без привычного для ноября штормового надрыва. Артем заехал за ней в семь. Когда Катя вышла из подъезда, она выглядела иначе. На ней не было ни боевой мини-юбки, ни вызывающего выреза. Простое трикотажное платье песочного цвета чуть ниже колен и мягкое светлое пальто. Она выглядела не как охотница, а как девушка, которая наконец-то позволила себе быть хрупкой.

Артем стоял у машины, держа за спиной что-то объемное. Когда она подошла, он протянул ей букет. Это не были пафосные алые розы, которые обычно дарят роковым женщинам. Это были нежно-розовые ранункулюсы, похожие на маленькие пушистые облака, перемешанные с веточками эвкалипта.

— Это тебе, — негромко сказал он.

Катя замерла, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат. За всю её недолгую жизнь ей дарили цветы лишь на праздники в университете или на дни рождения — дежурные букеты. Но эти... они были первыми цветами, подаренными мужчиной.

— Спасибо, — прошептала она, и Артем заметил, как её глаза подозрительно блеснули.

Они поехали в Артбухту. Вечерний Севастополь жил своей жизнью: огни паромов отражались в черной воде, у памятника Сенявину кто-то играл на саксофоне. Они гуляли вдоль набережной, и Артем впервые не держал дистанцию в полметра. Он осторожно взял её за руку, переплетая свои пальцы с её — тонкими и прохладными.

— Знаешь, — нарушил он тишину, когда они остановились у парапета, глядя на уходящий вдаль рейд, — я ведь до тебя думал, что моя жизнь — это просто прямая линия, зал, сон. И никаких отклонений. А потом появилась ты со своими разбитыми руками и этим упрямым взглядом.

Они зашли в небольшое уютное кафе с видом на море, где пахло кофе и корицей. Никакого пафоса, только они двое. Катя поймала себя на мысли, что ей больше не хочется ловить на себе чужие взгляды. Ей было достаточно того, как Артем смотрел на неё — не как на объект или ученицу, а как на что-то бесконечно ценное, что он наконец-то нашел и не собирается отпускать.

Когда они снова вышли на воздух, набережная опустела. Артем остановился под светом старого фонаря.

— Катя, я не обещаю, что со мной будет легко. Я — сухарь, солдат. Но я обещаю, что больше никто и никогда не заставит тебя бояться.

Он наклонился и впервые поцеловал её горячо, но так нежно.