Осколки моего сердца (гет)

Два месяца пролетели как один миг, скрытые под слоем хмурого неба и ранних снегов Хогвартса. Я сидела на заиндевевшем берегу Чёрного озера, спиной к замку, чьи остроконечные башни сегодня напоминали ледяные кристаллы. Воздух был чист, колюч и тих, нарушаемый лишь плеском волн и криками Змеи и Орла — моих двух фамильяров, резвившихся у берега. Они, словно отражение моих внутренних противоречий, то игриво наскакивали друг на друга, то расходились с царственным видом.

Мои мысли, однако, были далеко от них. Ковен ведьм погрузился в зловещую тишину, что была для них так же неестественна, как для паука — не плести паутину. Возможно, всё дело в новом повелителе — демоне. Том, в свою очередь, тоже хранил ледяное молчание, не подавая никаких знаков. Но его слуги — Розье, Блэк, Малфой — их взгляды, острые и цепкие, я чувствовала на себе постоянно, будто холодные прикосновения призраков в коридорах. Тяжело вздохнув, я откинулась на холодную землю, укрытую пушистым, словно горностаевый мех, снегом. Холод просачивался сквозь мантию, но я почти не ощущала его — моя магия, обычно тёплая и живая пульсация внутри, сейчас была приглушённой, вялой.

Я заметила эту аномалию несколько лет назад и довольно быстро нашла причину. Эта проклятая земля, пропитанная древними защитными чарами Хогвартса, с наступлением зимы словно высасывала из меня силы, делая мою магию вполовину слабее. Это был огромный минус, огромная уязвимость. И в этом состоянии я была чертовски рада тому, что Ковен не проявляет активности.

Внезапно меня пробрала знакомая дрожь — не от холода, а изнутри. Острое, колющее чувство, будто в груди забился раненый ворон. Осколок. Часть моего сердца была где — то рядом.

— Чёрт, — выругалась я сквозь зубы, резко поднимаясь и стряхивая снег с мантии. Быстрым, почти бегущим шагом я направилась к замку, к свету и шуму Большого зала, куда уже стекались студенты на ужин.

Войдя внутрь, я на мгновение ослепла от тепла и тысячи свечей, парящих под волшебным потолком, на котором клубились тяжёлые зимние тучи. Зал гудел, как гигантский улей. Я, делая вид, что просто ищу своё место за столом Слизерина, незаметно обвела взглядом пространство. И остановилась на макушке парня с небрежными рыжими волосами, сидевшего за гриффиндорским столом и о чём — то оживлённо спорящего с соседом.

Я прислушалась к внутреннему импульсу — да, этот назойливый зов, эта болезненная пульсация исходила от его простой кожаной сумки, лежавшей рядом на скамье. Скривив губы, я прокралась на своё место и опустилась рядом с Мелиссой.

— Как зовут того парня с рыжими волосами за гриффиндорским столом? Того, что рядом с Принглом? — спросила я, наливая себе воды. Голос прозвучал холоднее, чем должно было.

Мелисса, не отрываясь от своего пудинга, бросила короткий взгляд. —Галлус Уизли. Почему спрашиваешь?

Я проигнорировала её вопрос. —Уизли, значит, — хмыкнула я, и вместо воды налила себе тыквенного сока из ближайшего кувшина. Сделала один большой глоток — и мир вокруг замер. Вкус был не просто странным. Он был неправильным. Медвяно — горьким, с металлическим привкусом, который обжигал язык и тут же разлился по жилам ледяным огнём. Кровь. Во рту резко запахло медью.

— Яд, — спокойно, почти буднично проговорила я, с усилием проглотив порцию вместе с подступившей к горлу кровью.

— Что?! — Мелисса ахнула, её глаза стали огромными. Она тут же вскочила, уставившись на Тома, сидевшего в другой части стола. — Том! У Лилит в кубке был яд!

Я схватила её за запястье так сильно, что у неё вырвался короткий вскрик.

— Сядь. И заткнись, — прошипела я. Голос прозвучал не просто холодно; он прозвучал нечеловечески, низко и звеняще, будто лёд, трескающийся под ногами в бездну. Весь наш конец стола Слизерина вжался в скамьи, воцарилась гробовая тишина.

Том лишь медленно повернул голову. Его тёмные глаза встретились с моими. В них не было ни паники, ни удивления. Лишь холодный, оценивающий интерес. Он ждал, что я сделаю. Помнил уроки приюта: там выживал не тот, кто кричал громче, а тот, кто бил точнее и безжалостнее.

План созрел в голове мгновенно, отточенный яростью и ледяной логикой. Я тихо прошептала заклинание на латыни, едва шевеля губами: «Veneficium cor meum transfero». («Яд, коснувшийся моего сердца, перенесись»). Заклятие, выученное ценой жестокой боли, когда Ковен обратил его против меня самой. Ощущение было словно выдёргивание крючков из плоти — весь яд, всю его едкую суть, я собрала в один сгусток и отправила обратно, по невидимой нити, к тому, чья воля его направила.

И тут же за гриффиндорским столом раздался приглушённый, ужасный звук — клокочущий кашель. Не Флимонт Поттер, нет. А Минерва Макгонагалл, сидевшая через несколько человек. Она схватилась за горло, её глаза выкатились от ужаса, а из сжатых губ брызнула алая, пенистая кровь.

Я хищно улыбнулась, чувствуя, как адреналин и остаточная боль вытесняют слабость.

— Боже мой! — воскликнула я с наигранным ужасом, вскакивая. — Ей плохо! Помогите!

Я стремительно пересекла зал, отталкивая ошеломлённых студентов, и схватила Минерву под руку. Она была тяжёлой, обмякшей, её взгляд был мутным от боли и непонимания. — Не волнуйся, — прошептала я ей на ухо, и в моём голосе не было ни капли сочувствия. — Всё будет хорошо.

Я почти потащила её к выходу, чувствуя на себе сотни взглядов. За мной, словно тени, не спрашивая, поднялись и двинулись Том, Розье, Блэк, Лестрейндж. Моя свита. Мои свидетели.

Едва тяжёлые дубовые двери захлопнулись за нами, заглушив гул зала, я резко швырнула полубессознательную Минерву в руки Лестрейнджу.

— В гостиную Слизерина.

Я пошла впереди, не оглядываясь, слыша за спиной тяжёлое дыхание и шаркающие шаги. Том шёл рядом в полном молчании, его профиль в полумраке коридора был подобен изваянию. Он понимал: сейчас руль в моих руках. Любое его вмешательство могло обрушить всю хрупкую конструкцию.

Мы шли по каменным лабиринтам Хогвартса. Портреты на стенах молча провожали нас укоризненными или испуганными взглядами. Эта дура! Эта самонадеянная, праведная дура решила отравить меня! Мысль была настолько абсурдной, что вызывала не ярость, а леденящее презрение. Она даже не догадывалась, что меня, Лилит Деницо Певерелл , пока существуют осколки моего сердца, нельзя убить. Тело умрёт — и восстанет вновь, как Феникс из пепла, оплатив воскрешение очередной частицей души. Плата — эрозия эмоций, медленное превращение в расчётливый инструмент. Тринадцать осколков. Тринадцать граней того, кем я была. Тот, что сейчас зовёт из сумки Уизли — Гнев. И даже на расстоянии он отравлял меня своей яростной, неконтролируемой силой.

Войдя в прохладную, изумрудную полутьму гостиной Слизерина, дождавшись, пока портрет закрылся, я жестом велела положить Минерву на холодный каменный пол. Она пришла в себя, её глаза метались по лицам, застывшим в круге вокруг неё.

Я наклонилась, впиваясь взглядом в её испуганное лицо.

— Ты решила меня убить? — мой шёпот был громче любого крика в звенящей тишине. — Отвечай. Или я вырву ответ прямо из твоего горла.

Она попыталась отползти, сплевывая кровь.

— Этот яд... он не убил бы тебя! — прохрипела она, голос сорванный, полный странной смеси страха и оправдания. — Он должен был лишь... ослабить, заставить страдать!

Я замерла, а потом рассмеялась. Тихий, леденящий душу смех, от которого даже у моих Слизеринцев побежали мурашки по коже.

— Не убил бы? — повторила я, и смех срывался с губ всё громче, переходя в истерический хохот. — Подумать только! Какая — то выскочка, ученица, решила просто пошутить со мной! Решила, что имеет право назначать мне меру страдания!

— Что ты сказала?! — она попыталась встать, пошатываясь, в её глазах вспыхнул тот самый гриффиндорский огонь, глупый и отчаянный.

— Что ты — ничтожество, — выдохнула я, и смех мгновенно исчез, сменившись абсолютным нулём в голосе. — Ты думаешь, твоя учёность, твоё положение дают тебе моральное право? Ты ошиблась. Глубоко.

— Да как ты смеешь! Экспеллиармус! — она выхватила палочку, и алый луч рванулся ко мне.

Я даже не шевельнулась. Луч ударил мне в грудь, отскочил и погас, не оставив и следа. У меня в руках и так не было палочки.

— Дитя, — скучно произнесла я. — Ты применяешь обезоруживающее заклятие к тому, кто и не вооружён. Позволь же показать тебе, как выглядит настоящая атака.

Я медленно, почти небрежно, вынула свою палочку — тёмное дерево, с резной рукоятью. — Круцио.

Мой луч не был красным. Он был чёрным, как смоль, впитавшей в себя все страхи подземелья. Он ударил Минерву, и её тело скрючилось в неестественной, жуткой позе. Крик, который вырвался из её глотки, был нечеловеческим — высоким, раздирающим, полным такой агонии, от которой стыла кровь. Она упала на колени, потом навзничь, бьющаяся в конвульсиях.

— Подумать только, — я говорила спокойно, наслаждаясь симфонией её боли, которая отзывалась в моём осколке сладкой, пьянящей эйфорией. — Даже заклинание толком применить не можешь, а уже в цареубийцы метишь.

Я отпустила заклятье. Она лежала, беззвучно хватая ртом воздух, слёзы и слюна смешались на её щеке. В её глазах был уже не страх, а первобытный, животный ужас перед тем, что я есть.

— Ты... ты не посмеешь! — прохрипела она, пытаясь подползти к своей палочке. — Дамблдор... Диппет... они всё узнают!

— И что ты им расскажешь? — я присела на корточки рядом с ней. — Что Слизеринка применила к тебе Непростительное? У них нет доказательств. Только твои слова против... ну, против всех нас. — Я обвела рукой молчаливое кольцо Слизеринцев. Их лица в полумраке были каменными масками, но в глазах — одобрение, любопытство, восторг. — Или, может, признаешься, что пыталась отравить меня первой? Что твой яд оказался в твоём же горле? Выбирай, Минерва. Молчание или позорная смерть самоубийцы — неудачницы.

Внезапно в её глазах вспыхнул последний огонёк отчаяния. Она рванулась, схватила палочку и, не целясь, выкрикнула: — Сектумсемпра!

Тёмные лезвия пронеслись в сантиметре от моего лица, разрезав воздух со свистом. Я отклонилась с грацией змеи. Её магия была сильна, но неуправляема, пропитана паникой.

— Игнис анимае! — я бросила заклинание без палочки, жестом руки. Из моих ладоней вырвался не просто огонь, а сгусток бело — голубого пламени, пламени души. Он опалил край её мантии, заставив отпрянуть с криком.

— Конфринго! — она палила взрывом, который обрушил часть каменной резьбы со стены. Пыль заклубилась в воздухе.

Мы бились в центре гостиной — она, отчаянная и непокорная, я — холодная и точная. Её заклинания были мощными, учебными, предсказуемыми. Мои — тихими, жестокими, рождёнными в глубинах запретного знания. Я уворачивалась от её Петрификусов и Стапефиэндов, отвечая вспышками тёмной энергии, которые заставляли её корчиться от боли.

— Ты думаешь, можешь победить? — я усмехнулась, чувствуя, как Гнев в груди разгорается, подпитывая мою магию. — Ты — лишь пыль на моём пути, Макгонагалл. Пыль, которая решила, что она — скала.

— Ты чудовище! — закричала она, и в её голосе была уже не только ненависть, но и слепая, всепоглощающая жажда уничтожения. Она подняла палочку, и её кончик задрожал, вспыхнув зловещим зелёным светом. В её глазах читалось безумие отчаяния. — Авада Кедавра!

Зелёный луч смерти, холодный и безошибочный, рванулся через комнату. Время замедлилось. Я видела, как Том нахмурился, как Лестрейндж инстинктивно шагнул назад. Вместо того чтобы уворачиваться, я... раскрыла объятия. Луч ударил мне прямо в грудь.

Боль была мгновенной и абсолютной. Мир погас. Я почувствовала, как что — то жизненно важное рвётся, гаснет. Моё тело безвольно рухнуло на каменный пол.

Тишина. И тут же — обратный толчок. Из глубины моей расщеплённой души, из того самого осколка Выживания, что был спрятан глубже всех, хлынула волна ледяной, нечеловеческой энергии. Осколки моего сердца среагировали. Зелёный свет, вобравший в себя мою мнимую смерть, сдавшись, рассеялся, а потом... сконцентрировался и рикошетом ударил обратно, в истощённую, широко раскрывшую глаза Минерву.

Она даже не успела вскрикнуть. Её тело просто осело, как пустая оболочка, глаза остекленели. Жизнь покинула её в мгновение ока.

Я сделала судорожный вдох, откашлялась и села. Моё сердце билось ровно, странно спокойно. Я была жива. Непростительное заклятие оказалось бессильно против проклятия моего собственного сердца.

В гостиной стояла абсолютная, давящая тишина. Все смотрели на бездыханное тело, потом на меня. Вальбурга Блэк прикрыла рукой рот. Долохов нервно облизнул губы. Даже Том смотрел на меня с новым, глубоким уважением, смешанным с лёгкой опаской.

— Не так быстро, Лилит, — наконец проговорил он, его голос вернул всех к реальности. — Весь Хогвартс видел, как ты вывела её. Её обнаружат мёртвой. Следы битвы... вопросы.

Я поднялась, отряхиваясь. Боль ушла, оставив лишь странную пустоту и холодную ясность.

— Им нечего будет найти, — сказала я тихо. Я закрыла глаза, ища в памяти древние, забытые ритуалы, те, что изучала по полуистлевшим свиткам. Язык сменился на старославянский, слова лились низким, гортанным напевом: «Восстань от пепла, приди на зов мой, облик чужой прими...»

Воздух вокруг тела Минервы задрожал. Тени от камина потянулись к ней, сгустились, обволокли. И из этого клубка тьмы медленно поднялась фигура. Это была не Минерва, а её бледная, полупрозрачная копия, словно вырезанная из лунного света и тумана. Её глаза были пусты.

— Госпожа, — прошептало создание голосом, который был жутким эхом настоящего.

— Иди в больничное крыло. Ляг в постель. Изобрази муки, слабость. Пусть думают, что ты умираешь от внезапной болезни. А на рассвете... растворись.

Призрак кивнул и поплыл к выходу, проходя сквозь портрет, как дым.

— Что... что это было? — прошептала Мелиса, её лицо было белым как мел.

— Иллюзия, — сухо ответила я. — Тень, подпитанная её остаточной магией и моей волей. Некромантия? В каком — то смысле. Но этого хватит, чтобы купить нам время.

Я повернулась к Тому. — Теперь о настоящем теле.

Он понял без слов. Кивнул Розье и Лестрейнджу. — Глубокое озеро. Через потайной ход. Чтобы не нашли. Никогда.

Они молча взяли безжизненное тело и скрылись в потайном проходе за книжным шкафом.

Я устало опустилась в кресло у камина, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место приходит леденящая усталость. Завтра начнётся новая игра. Но сегодня... сегодня я выиграла.

Том подошёл и сел в кресло напротив. Его взгляд был тяжёлым и пристальным. — Ты гениальна, Лилит. Твой расчёт... твоя жестокость... это бесценно. — Он помолчал, глядя на пламя. — Дамблдор не оставит это просто так. Он почуял кровь.

— Пусть почует, — тихо ответила я, глядя на свои руки. — Мы только начали. Минерва была предупреждением. Для него. Для всех. А следующий шаг... — я подняла глаза и встретила его взгляд. — Следующий шаг — осколок у Уизли. И все остальные.

В его тёмных глазах вспыхнул тот же огонь амбиций, что пылал и во мне. Мы понимали друг друга без слов. Два хищника в стае овец. Союз, скреплённый не дружбой, а взаимным признанием силы и общей жаждой власти.

Он медленно протянул руку через пространство, разделявшее наши кресла. Я не стала отводить взгляд. Его пальцы коснулись моей ладони — холодные, уверенные. Это было не прикосновение любовника. Это было прикосновение соратника, скрепляющее договор, страшнее любой клятвы. В этом прикосновении был весь наш будущий мир, тёмный, упорядоченный и безжалостный. И мы оба знали — назад пути нет.

* * *

Прошла неделя — вся в напряжённом, гулком молчании, будто сама древняя каменная кладка Хогвартса затаила дыхание. Гриффиндорцы, словно шавки Дамблдора, косо поглядывали на Лилит. А она… Она парила сквозь толпу, будто призрак, не замечая осуждающих взглядов и шёпотов, что, словно ползучий плющ, оплетали стены после смерти МакГонагалл. Это молчание было громче любого крика.

Я шла на собрание «Пожирателей смерти» — так Том с холодной иронией называл свой кружок. Наше последнее соглашение превратило эти встречи для меня в обязательный ритуал. Воздух в этом заброшенном крыле был сырым и вязким, пахнущим пылью и забытой магией. Единственный уличный фонарь за окном пробивал мутный жёлтый клин сквозь трещины в лакированном стекле, в котором копошились тени. Полная луна, поднимавшаяся над Чёрным озером, делала мою кожу зудящей, а нервы — натянутыми, как струны арфы. Я чувствовала её призыв где — то в глубине костей.

Кабинет, выбранный Томом, был под стать ему самому — величественный в своём упадке. Облупившиеся обои изображали поблёкшие сцены охоты, древние портреты в золочёных рамах дремали, отвернувшись. Сдвинутые к стенам столы образовали в центре узкий проход, напоминающий неф в соборе для тёмных дел. Пламя свечей, зажжённых невидимой рукой, колыхалось, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые силуэты.

Во главе импровизированного стола уже восседал Том. Он был бледен и неестественно худ, а глаза — такие тёмные, что, казалось, поглощают не только свет, но и сам воздух вокруг. Я прошла к своему месту по его правую руку. Моя бархатная мантия шуршала, словно живая, а в собранных в тугой узел волосах холодно поблёскивала заколка. На губах застыла лёгкая, отстранённая улыбка — щит против любопытных взглядов.

— Моя дорогая, — его голос был сладким, как яд безумного мёда, — я добыл то, что тебе было нужно. — Он едва заметно кивнул в сторону Доротеи, сидевшей в самом конце стола.

Та вскочила так резко, что её стул с противным скрипом отъехал по каменному полу. Звук впился мне в виски острым лезвием. Полнолуние бушевало в крови, превращая каждый раздражитель в пытку.

Доротея, миниатюрная и всегда безупречная, в мерцающем свете казалась призраком: черные как ночь волосы в строгой косе, широкие испуганные глаза. Она подошла, преклонила колено и протянула свёрток из грубой холстины, перетянутый шнуром. Я позволила себе ухмыльнуться — после нашей прошлой стычки она меня избегала, но от судьбы, уготованной Томом, не спрячешь.

Я приняла свёрток, положила на стол и развернула. Там лежал неприметные часы. От них веяло древностью и тайной; прикосновение холодило кожу, а где — то на грани восприятия чудился шёпот былых владельцев. Кажись где — то я слышала, что эти часы фамильная реликвия рода Уизли на них можно отслеживать жизнь или сметь всех родственников. И зачем такая вещь подростку? В прочем это не мля забота.

— Идеально, Том. Именно то, что нужно, — пробормотала я, не отрывая взгляда от переливающихся часов.

Доротея застыла в унизительной позе, смеси покорности и страха. Я намеренно не отпускала её, смакуя её дискомфорт. В воздухе повис тягучий шёпот, в котором теперь явственно читалась дрожь. Эти будущие Пожиратели смерти учились не только поклоняться силе, но и бояться её.

— часы, — я провела ладонью по поверхности, чувствуя, как под пальцами шевелится магия. — неприметные часы а внутри спрятан мой осколок… и кто же его и главное зачем засунул его туда?

Презрительная усмешка тронула мои губы. Ногтем я подцепила цепочку на шее и сняла тяжёлое кольцо с тёмным камнем. Металл был холоднее льда.

— Денницо, — позвал Том. Его голос вернул меня в реальность.

— Да, Марволо? — я подняла на него взгляд.

Его лицо в свете свечей казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. Лишь глаза, эти бездонные колодцы, жили своей тёмной, неистовой жизнью.

— Каков твой следующий шаг?

Я задумчиво покрутила кольцо в пальцах. Запах воска, пыли и страха витал в воздухе. За окнами выл зимний ветер с Террас, а полосы лунного света, словно призрачные решётки, ложились на стены. Восемь пар глаз жадно впивались в меня, затаив дыхание. Они жаждали зрелища, откровения, доказательства нашей мощи.

— Честно? Пока не знаю, — выдала я, и в комнате пронёсся разочарованный вздох. Но я тут же добавила, и мой голос приобрёл стальную твёрдость: — Сейчас извлеку то, что нам нужно, из этих часов. А потом… потом часы вернутся к своему законному владельцу. Незаметно.

Том неотрывно смотрел на меня. В его взгляде читалось не нетерпение, а жгучий, почти болезненный интерес. Что — то тёплое и липкое, похожее на одержимость.

— А извлечённый фрагмент? — спросил он, и его глаза сверкнули, как у хищника, учуявшего кровь.

Комната замерла. Я сжала кольцо в кулаке, ощущая его ответную пульсацию, и накрыла ладонью часы. Моя собственная магия, тёмная и беспокойная, отозвалась — не толчком, а резкой, болезненной судорогой. В ладони материализовался осколок. Не просто камень, а квинтэссенция тьмы, холодная и живая, тёмнее самой непроглядной ночи в Запретном лесу.

Мир на миг поплыл, заволокся кровавой пеленой. В висках забился набат, в ушах зазвенело. И я рассмеялась. Звук получился хриплым, разорванным, лишённым всякой теплоты.

— Так это не осколок ярости… — прошептала я, наклоняясь к своему отражению в полированной столешнице. Я видела, как мои зрачки расширились, поглощая радужную оболочку, пока глаза не стали чёрными, как смола. — Это осколок безумия.

Я подняла этот ужасающий взгляд на Тома, ожидая увидеть отшатывание, страх. Но на его лице расцвело нечто иное — чистое, безудержное восхищение. Он смотрел на меня так, будто я была его самым удачным и чудовищным творением. Это было куда страшнее простого страха.

Остальные присутствующие, казалось, перестали дышать. Я поднялась, и моё движение было резким, словно у раненого зверя. Мне нужно было бежать. Сейчас. Пока этот ледяной туман безумия, поднимавшийся из глубины осколка, не затопил всё окончательно.

Я швырнула кольцо с осколком на стол перед Томом. Оно зловеще звякнуло о дерево.

— Позаботься об этом, — мой голос звучал чужим, низким, исходящим будто из — под земли, — и о них. Чтобы ни у кого больше не возникло желания сунуть нос не в своё дело.

Я уже была у двери, пальцы впились в холодную резную панель. Он лишь медленно, почти царственно, кивнул. В его взгляде я прочла обещание и… понимание.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Я так тщательно скрывала свою природу, свой собственный раскол, а теперь сама вручила Тому Ри́ддлу ключ к ещё одной части моей души. Но сейчас это не имело значения. Весь мир сузился до одного невыносимого импульса — вырваться, выкричать, высвободить этот яд.

Я почти бежала по спящим коридорам, проскальзывала мимо бдительных портретов, не чувствуя под собой холодного камня. Только когда морозный воздух, пахнущий хвоей, снегом и тайной, ударил мне в лицо у опушки Запретного леса, я смогла сделать первый полный вдох. Ветви вековых деревьев, отягощённые шапками снега, скрипели на ветру, словно кости великана. Я шла глубже, пока не вышла на маленькую поляну, залитую призрачным, серебристым светом.

Здесь, в этом диком месте, за пределами школьных заклятий и людских суждений, можно было быть собой. Настоящей.

Я встала в центре, вдохнула ледяной воздух полной грудью — и закричала. Это был нечеловеческий вопль, в который я вложила всю скопившуюся магию, всю боль, весь гнев и страх. От него содрогнулась земля. Снег с поляны взметнулся в вихре, завихрившись в безумном танце, с сосен с грохотом обрушились ветви, подхваченные невидимой силой. Я рушила мир вокруг, потому что не могла разрушить хаос внутри.

Когда силы окончательно покинули меня, я рухнула на колени в искорёженный, искрящийся магией снег. Грудь пылала, в ушах стоял оглушительный звон. Но… стало тише. Туман в сознании рассеялся, оставив после себя леденящую, болезненную ясность. Однако энергии было ещё слишком много. Она требовала иного выхода — дикого, свободного, природного.

Я закрыла глаза и не стала сопротивляться. Я призвала это. Тоску по луне, зов крови, память мышц о другой форме. Это не было насилием — это было капитуляцией перед частью себя. Раздался глухой хруст, тепло сменилось всепоглощающим жаром, а затем — новым, незнакомым равновесием.

Теперь на снегу лежала не девушка, а стройная, черношёрстная волчица. Я потянулась, чувствуя невиданную мощь в каждой мышце, остроту каждого чувства — от запаха спящего под снегом мха до сердцебиения мыши за тридцать ярдов. И завыла. Долго, тоскливо, посылая свою печаль холодным звёздам.

И тут я его почуяла. Запах старости чернил, амбиций и тёмной магии. Повернув голову, я замерла. У опушки, прислонившись к дубу, стоял он. Том. Его высокую фигуру окутывала тень, но бледность лица и пристальный, всевидящий взгляд были отчётливо видны даже в этом свете.

Из моей волчьей груди вырвалось низкое рычание — предупреждение и вопрос одновременно. На мгновение наши взгляды встретились: бездонные чёрные глаза человека и светящиеся жёлтые глаза зверя. Затем инстинкт пересилил. Развернувшись, я бросилась в чащу, растворяясь в тени деревьев, оставляя за собой лишь цепочку следов на девственном снегу.

* * *

Том наблюдал, как её силуэт исчезает в лесной мгле. Он последовал за Лилит по пятам, движимым жгучим любопытством и смутной тревогой. Увиденное на поляне потрясло его до глубины души. Эта, первобытная сила, способная вызывать бурю одним криком… она была прекрасна. А затем трансформация. Это был не случайный, болезненный переход под принуждением луны, как у тех жалких оборотней, о которых твердят в «Ежедневном пророке». Это был осознанный, почти изящный акт метаморфозы. Она выбрала эту форму. Когда она успела научиться этому? После того нападения? Мысли метались, но под холодным фасадом его разума кипел восторг. Она постоянно превосходила его ожидания.

Вернувшись в подземелья Слизерина, он прошёл мимо гостиной, где у камина шептались его однокашники. Их тревожные взгляды скользнули по нему — он проигнорировал их, как игнорирует мебель. В его комнате воцарилась тишина, но покой не шёл. Отчёт Доротеи был краток: часы возвращены Уизли, всё чисто.

Том подошёл к окну, за которым бушевала зимняя ночь. Пальцы сжали в кармане холодный металл кольца с осколком. Тёмная сила пульсировала в нём, маня и пугая одновременно. Но мысли упрямо возвращались к ней. К Лилит. Её бегство было не слабостью. Это была стратегия. Она удалилась, чтобы сохранить контроль, чтобы не обратить свою ярость на них. Такой расчётливый инстинкт самосохранения… Это меняло всё.

Он не станет тем, кто загонит её в угол. Нет. Это было бы глупо и бесперспективно. Гораздо мудренее — ждать. Дать ей пространство, оставаясь при этом единственной постоянной в её меняющемся мире. Принять её дикую, двойственную природу, не осуждая, но и не выпуская из виду.

Накинув плащ, он вышел на пустынную террасу. Ледяной ветер с озера рвал полы одежды и бил в лицо. Он вглядывался в непроглядную тьму Запретного леса, туда, где скрылась тёмная волчица. Он будет ждать. Не со страхом, а с холодным, нетерпеливым предвкушение. Когда она вернётся — а она вернётся, — он встретит её не упрёками, а тем понимающим молчанием, которое ценится дороже слов. И тогда они смогут поговорить. О будущем. О могуществе. О том, что значит — быть не такими, как все.

Я слышал её ещё до того, как увидел — тихое шарканье среди голых корней, прерывистое дыхание, которое было скорее сдавленным рычанием, чем плачем. Лес в эту ночь казался особенно негостеприимным: ветви, будто костлявые пальцы, хватались за полумрак, а луна хищно выхватывала из темноты лишь серебристые прожилки на снегу. Я шёл по её следам не спеша, словно приближаясь к раненому фениксу. В кармане моей мантии тяжело лежало то, что я не имел права терять: осколки её сердца, завернутые в холщовый лоскут и скованные моими же заклятиями, чтобы не светиться. Но один из них — тот самый, что сводил Лилит с ума, — жил своей жизнью; он тихо гудел в глубине кармана, как тревожный колокольчик, напоминая о дьявольской опасности.

Я нашёл её в мелком овраге, заваленном хворостом. Она сжалась на земле в тёмный комок на белоснежном поле, её плечи подрагивали, будто каждое волокно её существа билось в тихой агонии. Остатки шерсти на её руках блестели влагой, а на губах застыли алые капли — то ли крови, то ли заклинания. Взгляд её был пуст и широк, и в этой пустоте бушевала целая буря.

Я снял с себя тяжёлый шерстяной плащ — не думая о пронизывающем холоде, — и накинул его на её сгорбленную фигуру. Ткань легла уродливым тёмным пятном, прикрыв дрожь. Не из любопытства, а из той странной, болезненной необходимости защитить то, что уже принадлежало мне по праву первого открытия.

— С каких пор? — спросил я, и мой голос прозвучал тише шелеста заиндевевшей листвы, но в нём была сталь. — С каких пор ты стала способна на это?

Она подняла на меня глаза. В них ещё плескались отблески звериного сознания, но голос, когда он прорвался, был человеческим, хотя и искажённым хрипотой:

— Это не твоё дело, Реддл.

Во мне всё сжалось — не от её слов, а от знания. Знания, которое жгло карман. Я сделал шаг ближе, и её тело напряглось, как тетива. В воздухе повисла невидимая дрожь, её дыхание стало резким, рваным. И тогда осколок в моём кармане дёрнулся, словно пойманная птица. Я почувствовал его немой вопль, и ледяное понимание обожгло разум: чем ближе я к ней, тем сильнее яд осколка действует на её сознание.

— Я храню их при себе, Лилит, — сказал я, потому что молчание теперь было хуже любой лжи. — Чтобы они не попали в чужие руки. Чтобы их не использовали… против тебя.

Она хрипло рассмеялась — звук был сухим и безжизненным, как треск ломающихся веток.

— Ты всегда всё контролируешь. Но это не гасит огня внутри.

Её рука — всё ещё больше похожая на лапу с длинными, острыми ногтями — дёрнулась. Она сорвала край плаща, и когти с противным шорохом распороли дорогую ткань. По моей спине пробежал холодный иглистый пот — не от зимнего ветра, а от полного осознания собственной беспомощности. Я мог заточить эти осколки в самом сердце василиска, обитающем в подземельях, мог утопить их в глубинах Чёрного озера… Но как уничтожить часть сердца, не уничтожив при этом самого человека?

— Отойди, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, и в этом было всё: и ярость, и мольба, и предостережение.

Я отступил на шаг. Гудение в кармане усилилось, превратившись в навязчивый, болезненный звон. Дыхание Лилит стало хриплым, будто её горло сдавила невидимая рука. Медленно, не сводя с неё глаз, я вынул злосчастный осколок. Он лежал на моей ладони — холодный, с неровными, будто окровавленными гранями, светился тусклым, нездоровым светом, как погребальная свеча.

Мысль молнией пронзила сознание: бросить его сейчас в снег, раздавить каблуком, навеки похоронить под вековым дубом. Одно движение — и всё может измениться. Но я вспомнил её другое лицо. То, каким оно было до всего этого: остроумное, насмешливое, озарённое пламенем общего амбициозного замысла в той самой заброшенной классной комнате. Это воспоминание стало тонкой, но неразрывной нитью, удерживающей мою руку.

— Я не отдам их никому, — прозвучало твёрже, чем я предполагал. — Я не позволю превратить тебя в чужое орудие. Я… не из тех, кто предаёт.

Её взгляд дрогнул. Всего на миг, но в этой трепетной тени мелькнуло что — то знакомое — отблеск прежней Лилит, девушки с умными, жадными до тайн глазами. Я не убрал осколок, но плотно сжал его в ладони, ощущая, как его вибрация жжёт кожу. Дистанция между нами превратилась в физическую пытку: каждый мой шаг вперёд усиливал её боль.

Отступив ещё дальше, я другой рукой вытащил из внутреннего кармана небольшой дубовый футляр, испещрённый рунами молчания. Я всегда носил его с собой — для вещей, которые должны были навсегда забыть о свете. Без лишних слов, резким движением я захлопнул осколок внутри. Заклятие сработало мгновенно, заглушив ядовитое излучение — не навсегда, но достаточно, чтобы дать ей глоток воздуха.

Она дёрнулась всем телом, как от удара током, и широко раскрыла глаза.

— Убери его… — её шёпот был едва слышен, в нём смешались отчаяние и приказ.

Я крепко сжал футляр, чувствуя, как дерево сопротивляется тёмной энергии внутри.

— Я не могу уничтожить его. Но я могу спрятать. Я могу быть тем замком, что стоит между тобой и всем миром, жаждущим этой силы.

Она не ответила. Только тишина, нарушаемая шепотом ветра в соснах и далёким, призрачным запахом дыма из замковых труб. Я опустился на колени в снег, не пересекая невидимую черту её пространства, и задвинул футляр глубоко под нависающий корень, в промёрзшую землю. Шепча древние слова охраны и забвения, я сковал место льдом и тенью, наложив печать, которую мог снять лишь я один.

Когда я обернулся, её взгляд уже не был полным ненависти. В её глазах, теперь снова почти полностью человеческих, мелькнуло что — то усталое, признательное и тут же спрятанное за привычной маской недоверия. Она сжала кулак, и по её телу пробежала последняя судорога.

— Пойдём. Я провожу тебя — сказал я, не как приказ, а как констатацию факта.

Она без слов позволила мне взять её под руку. Мы шли медленно, её шаги были неуверенными, а мои — твёрдыми. Запах дикости и боли от неё постепенно смешивался с холодным ароматом ночи и моего собственного решительного спокойствия.

Пока мы брели по тропе обратно к замку, чьи окна светились жёлтыми точками вдали, я понял, что перешёл Рубикон. Хранить эти осколки — значит нести вечное бремя, жить с бомбой в собственном кармане. Но в тот момент, глядя на её профиль, озарённый лунным светом, я знал — другого выбора для меня не существовало. Великие войны за власть и превосходство были ещё впереди. А сейчас была просто ночь. Она. Я. И ледяная тайна, спрятанная под корнями старого дерева, — тайна, которая могла как вознести нас на вершину, так и стать причиной нашего взаимного уничтожения.