Нереальная реальность (джен)

Серые мокрые стены темницы. Отвратный запах, от которого отбило нюх. Грязная жижа под ногами. Тьма. Не думала, что когда-нибудь смогу оказаться в таком месте. И тем более провести здесь ночь. Хотя на условия содержания я впервые обратила внимание, лишь когда забрезжил рассвет. Нас всех заперли в одной камере, но за всю ночь никто не вымолвил и слова. Будто во всех, как во мне, теплилась наивная надежда, что всё это — неудачная шутка или, может, сон, не более. Ведь как могли узнать о нашем плане? Как подгадали так, что в засаду попали те, кто её готовил? Пусть я не знала этих людей как облупленных, но готова была ручаться, что никто из них не пошёл бы на подобное предательство.

В мрачной тишине подземелий форта я впервые почувствовала ощущение реальности. По-настоящему. Оно было мимолётным и странным, как мгновение дежавю, но что-то зацепило внутри, распаляя огонёк беспокойства.

Из крохотного окошка открывался вид на гавань. «Чёрная Жемчужина» ушла до рассвета, как и было условлено, и вместе с ней ушла глупая мысль — «А вдруг пиратская дерзость и пушки возьмут форт?». Мы остались сами по себе, уповать на собратьев по команде было опасно. Хуже того — мы не спасли Джека. Пожалуй, единственного человека, кто мог бы найти выход даже из подобной ситуации. Наивная, я пыталась дозваться его из камеры, но лишь получила в ответ проклятья от разбуженных заключённых.

В темнице посветлело, но мрак никуда не ушёл — он остался на лицах, пробрался в души, в головы. Это была солидарная тишина, когда никто ничего не говорил, но все всё понимали. Наша участь ещё не была предрешена, но… мы не спасли, да и не сможем спасти Джека! Даже если выберемся, будет слишком поздно.

Глядя, как горизонт окрашивается солнцем, я начала чувствовать, как эта тишина удушает, и, если кто-нибудь не скажет хоть слово, со мной будет покончено — морально.

— Итак, — я отвернулась от окна и глубоко вдохнула, — что дальше? — Голос звучал слабо, но всё же не дрожал, не в пример трепещущему сердцу. Пираты поочерёдно глянули на меня, кто-то покачал головой. — Я понимаю, мы облажались… Но… времени всем хватило, чтоб подумать. Нам некогда да и нет смысла искать причину. Надо искать выход.

Один из пиратов фыркнул.

— Да он есть — вниз с петлёй на шее. Устроит? — в его словах слышалась неприкрытая злость. И я её понимала.

— Нет, не устроит. — Я обвела их всех долгим, ищущим поддержки взглядом. — Надо выбираться из тюрьмы. Живыми. — В горле помешался комок. — И поскорее, — тихо добавила я. — Нужно придумать хоть что-нибудь!

Гиббс вздохнул и поднял на меня усталые глаза.

— Не нужны никакие бредовые идеи, мисс. Нас сейчас охраняют, как корону Британской империи. До суда мы вряд ли отсюда выйдем. Любая попытка — верная смерть.

У меня внутри всё похолодело.

— А как же Джек? — воскликнула я, и голос взлетел вверх. — Что будет с ним?!

— То же, что со временем и с нами, — хмуро отозвался Дирк Трейни.

— Ну, может, он и сбежит, — с грустной усмешкой добавил мистер Гиббс, — он же капитан Джек Воробей.

«Конечно, конечно, сбежит. Он же Джек… капитан Джек Воробей!» — я повторяла себе это снова и снова, надеясь, что наконец поверю. Хотелось возразить Гиббсу, им всем, что нельзя сдаваться, только не сейчас, но страшно было прочитать на их лицах сожаление и злость. Я потупила взгляд и вновь обернулась к окошку, как вдруг грохнули двери, послышались шаги. Я подлетела к решётке, чтобы разглядеть, кого ведут. Но это оказался конвой: трое солдат с ружьями и офицер. Они забрали пятерых, меня в том числе. Конечно же, объяснять ничего не думали. Пока нас вели, я вертела головой, всматривалась в полумрак камер, желала и боялась в одной из них увидеть Джека Воробья. Яркий утренний свет больно ударил по глазам. Сквозь солнечные блики проступили очертания помоста с перекладиной над ним. Сердце пропустило удар, помимо воли глаза защипало, скользнули слёзы. Но нас вели не туда, не на виселицу. Сегодня она предназначалась другим. Я пыталась держаться твёрдо, но мысли сорвались с поводка, не давая успокоиться. Нас завели в просторное помещение, полное запаха пыли и духоты.

«Подгоните кандалы по размеру, а?» — пошутил кто-то, ему отозвались сухими смешками. Я никак не могла перестать оглядываться на виселицу, что виднелась сквозь решётку в окне. Звякнул металл. Меня подхватили под руки двое солдат и поволокли к высокому пню. Мысли мельтешили в лихорадочной панике. Я так и не успела понять, чего бояться — отрубят мне руку или пальцы, как сбоку что-то вспыхнуло ярко. Взгляд метнулся в сторону. И следом из горла вырвался пронзительный вопль. Глаза ширились от ужаса. Я, как ненормальная, таращилась на горящую под раскалённым железом плоть на запястье. От боли разум помутился, всё поплыло. Через неизвестное время взгляд наконец сфокусировался. Меня волокли куда-то, я покорно переставляла ноги, с трудом ощущая собственное тело. И только когда чьи-то руки не успели меня поймать и я грохнулась в грязь, новая вспышка боли дала пощёчину. Плотным гулом окружали голоса. Передо мной возник испуганный мистер Гиббс. В его глазах я увидела собственное отражение: вытянутое от неверия лицо, кровь на губе и безумие во взгляде. Я медленно подняла правую руку — тяжёлую, словно бы не мою. На вспухшей коже какого-то малинового оттенка чётко проступала латинская P — пират.

Нас всех заклеймили — без суда, без шанса на оправдание. Пираты с чего-то сочли это добрым знаком, будто клеймо — иммунитет от виселицы. Они хмуро переговаривались, сыпали проклятьями вполголоса. Я забилась в угол, давясь бессильным плачем и плохо соображая. Боль не давала успокоиться, забыть о ней хоть на мгновение. Рука пульсировала, горела, и жар будто расходился по всему телу.

Ко мне вдруг подсел Дирк Трейни. Он что-то говорил негромко, пытаясь успокоить — и вряд ли из доброты душевной, скорее потому, что мои рыдания раздражали всех кругом.

— …Давай, мисс, после всего ты обязана быть сильной.

— Сильной?! — хрипло вскрикнула я. — С чего это вдруг?! Я всё это время только и делала, что старалась быть сильной! Как это?! После всего!.. Я не могу, не умею — я просто девушка! Всё! И я больше не могу! Ничего не могу! И я никому ничего не должна! — голос надломленный, пропитанный слезами, звонким эхо прошёл по мрачным коридорам, но не забрал с собой то, что раздирало меня изнутри.

Я уткнула голову в колени и замерла, всхлипывая и дрожа. Мне было страшно помыслить, что может ждать нас дальше, и некуда было деться от осознания, кого ждёт виселица во дворе. Но ещё больше пугало другое — странное чувство ощущения реальности. Раньше я воспринимала всё как данность — удивительную, невероятную, может, даже незаслуженную, но никогда не задумывалась над тем, насколько всё реально. И теперь словно бы боль насильно заставила не просто взглянуть на происходящее, а полностью его прожить и осознать: это не фильм, не диковинный сон и не грёзы — это реальность. С причинами и последствиями. С ценой принятых решений. Понимал ли это Джек, когда так легко рассуждал о моём «бессмертии»? Да и было ли оно? Можно ли было на него полагаться и бросаться грудью на оголённые штыки? Или же это такая же случайность, как и моё появление в этой не моей реальности?

— Эй, идёт кто-то!

Я с трудом подняла голову. Вместе с жёлтым кружком света от фонаря к камере подошли двое. Один из них подтянутый косоглазый мужчина в гражданском, другой — офицер, что поймал нас.

— Вот, полюбуйтесь, — он указал на нас рукой, — как и говорил, здоровые и выносливые. Губернатор будет доволен.

Мужчина вздохнул.

— Опять на плантации охрану поднимать… — Он осмотрел нас взглядом фермера, что выбирает на рынке корову. — Ладно, лейтенант, вы правы, всё лишние руки. Я пришлю людей, как раз после казни подоспеют. — Он снова глянул на нас, повёл глазами и направился прочь вслед за офицером.

Дирк Трейни резко поднялся и шагнул к решётке.

— Эй, лейтенант! — Тот обернулся с удивлением. — Это что же, нас в рабы? Вот так, без суда?

Лейтенант смело ухмыльнулся в лицо боцману.

— Судья вынес вердикт. Слушания не требуется, ибо в городе военное положение. Вы должны были учесть это при планировании вашей засады. Если, конечно, вы вообще что-то планировали, — снисходительно усмехнулся офицер. Вдруг его презрительный взгляд обратился ко мне. — А меня уверяли, нет существа коварнее и опаснее, чем женщина среди пиратов… М-да, очевидно…

— Господин лейтенант! — по коридору пронёсся громкий голос. Офицер хмыкнул и быстрым шагом удалился.

Солнце поднималось всё выше, отсчитывая последние часы до казни. Пустым взглядом я наблюдала, как полощется на ветру британский флаг на вершине мачты военного корабля. С каждой минутой мысль броситься в открытую на штыки и прорываться напролом казалась всё менее безумной. Всяко лучше, чем сидеть и ждать конца беспомощным овощем. Остальные тоже зашевелились, даже заговорили о побеге с плантации. Мне не было дела. Какой в этом будет толк? Хотелось выть и кричать. И не хотелось верить.

Первые подозрения, что что-то не так, закрались, когда я заметила, что жизнь в порту не изменилась. Неужели бы на казнь не собрался поглазеть весь город? Но нет, на пристани мельтешили крошечные человеческие фигурки, как в рядовой день. Вскоре тело сковало испуганной судорогой, когда над городом прозвучал колокол, оповещая о наступлении полудня. Я отчаянно вслушивалась в звуки форта и города, пытаясь выловить хоть что-то: не было ни шума, ни криков кровожадной толпы, ни барабанной очереди. Только когда тени поползли на северо-восток, я опасливо отвернулась от окна.

Ближе всех ко мне сидел старпом.

— Я ведь… я ведь не зря надеюсь, мистер Гиббс? — прошептала я. — Казни ведь не было, правда?

Он слегка улыбнулся и кивнул:

— Да, мне тоже так показалось, мисс.

— Не зря, — на всю камеру громыхнул голос Биллигана, — я слышал свисток, тревогу поднимали.

Тревога? Отмена казни? Неужто побег? Я боялась поверить в это, но Биллигану незачем было лгать. Крохотный огонёк надежды — по сути, ничем не подкреплённой, — ободрил, на душе полегчало.

В тот день за нами так никто и не пришёл. Следующим утром удалось разговорить караульных и узнать то, что придало всем сил: с плантации бежали заключённые, весь город стоял на ушах, гавань перекрыли, и у ребят в форте прибавилось забот. Конечно, никто не знал наверняка, но меня было не переубедить — среди сбежавших был Джек Воробей. А это значило, что наши старания не были такими уж напрасными: мы отвлекли солдат, помешали перевести заключённых и, быть может, тем самым подарили им шанс на побег.

Все ожили, перестали копаться в собственных мыслях. Завели разговоры, затянули пиратские песни и — то ли всерьёз, то ли чтобы скоротать время, — принялись за план побега оттуда, куда нас ещё и не привели. Я больше слушала, изредка решаясь вставить слово. Теперь, когда разум просветлел, можно было задуматься над деталями. Стоило только дать этому шанс, как пробудилось чувство вины: той ночью лейтенант обратился ко мне — и уж явно неспроста. Гадать, думали ли о похожем мои сокамерники, я не осмелилась: если впереди предстоял побег, может, даже с боем, мне нельзя было иметь на их счёт никаких подозрений, чтобы в нужный момент доверить им свою жизнь.

Постепенно боль в руке стала привычной, песни пелись смелее и громче, а в казематах, кроме нас, казалось, никого и не было. Пусть от местной похлёбки желудок сводило комом, можно было не бояться голодной смерти. По ту сторону решётки город раскалялся под жарким солнцем, и тепло постепенно проникало в тот сырой полумрак, где мы коротали долгие часы. Так прошло ещё два дня.

Время близилось к вечеру. Мы снова затянули песнь о неуловимом капитане, что был поцелован русалкой, когда услышали лязг решёток. Для ужина было рано, поэтому все заинтересованно обернулись ко входу. И, только когда в свете фонарей проступила фигура лейтенанта, песня оборвалась. Его суровое лицо с холодно поблёскивающими глазами покрывала тень заметной усталости. Лейтенант остановился, закладывая руки за спину, и вздёрнул подбородок.

— И что же, ваши песни — признак радости или же пытаетесь так побороть страх?

Пираты обменялись весёлыми взглядами, а мистер Трейни смело отозвался:

— Страх? Скорее уж скуку. — Его поддержали согласными усмешками.

— О, — спохватился лейтенант, — не переживайте, скоро вас ждёт достойное развлечение.

— Наконец-то, — выдохнул мистер Салли, — а то мы тут уже порядком засиделись.

Лейтенант хмыкнул, его брови слегка приподнялись.

— Надеюсь, столько же воодушевления в вас будет и на казни, — с обманчивой доброжелательностью проговорил он.

Я встрепенулась, бросила на Гиббса вопросительный взгляд. Он обеспокоенно передёрнул плечами.

— Какой такой казни? Нас вроде на плантацию продали, — с сомнением в голосе заметил старпом.

Губы лейтенанта разъехались в тонкой улыбке.

— Речь не о вас, — покачал он головой.

— Хех, — усмехнулся боцман, — так те-то сбежали, уже все знают.

— Пытались, — вкрадчиво уточнил лейтенант. Его взгляд окрашивало тёмное пламя триумфа. Он повёл глазами и, словно добрый знакомый, участливо поделился: — Отсрочка даже пошла на пользу, все приготовления прошли без спешки.

— Вы лжёте! — не выдержала я, вскакивая. — Вам его ни за что не поймать!

— И кого же именно? — тут же оживился лейтенант. — Поде́литесь, кого пытались так нелепо вызволить? Ведь, очевидно, вы любительница поболтать.

Я сжала кулаки, правую руку тут же пронзила боль.

— Проваливай! — сквозь зубы выплюнула я. — Тебе всё равно нас не запугать!

Лейтенант громко усмехнулся, а затем смерил меня долгим взглядом сверху вниз, дабы дать прочувствовать, как ничтожна я в его глазах.

— Ну-ну.

Он приходил явно не ради светской беседы, а чтобы посеять смятение в наших душах. И это сработало, пусть и не настолько, как ему бы хотелось. Пираты принялись обсуждать, как много правды в его словах. Мне же было всё равно: состоится казнь или нет, главное — Джек на неё не явится. Я медленно опустилась на сырую скамью и усмехнулась, взглянув на алое клеймо: из обывателей в пираты, из пиратов в рабы — не срослось у меня с продвижением по карьерной лестнице. Отправиться на плантации всё же было куда лучше, чем бессрочно прозябать в казематах, пока не покроешься плесенью и не врастёшь в каменные стены.

Солнце уверенно катилось к горизонту, когда снова явились солдаты по наши души. Сковав по рукам и ногам, нас повели во двор, где уже шумело гулом голосов людское море. Мы услышали их ещё в темнице, гомон медленно нарастал, пока не превратился в тяжёлое гудение — горожане не хотели пропустить подобное мероприятие. Чем ближе был выход из тюремных коридоров, тем больше проклятий и воистину дикарских выкриков ловил чуткий слух. Люди, что являлись частью европейской цивилизации, толкались и улюлюкали, не желая пропускать развлечение — как будут убивать тех, кого они нарекли дикарями. Толпа бушевала, но нас ей не представили, а отвели в дальний угол под лестницей, из которого хорошо можно было разглядеть лишь одно — эшафот и петлю на нём.

Едва ударил марш, оповещая о появлении судьи и глашатая, я отвернулась. В душе и в мыслях царила тяжёлая пустота. Я опустила взгляд на клеймо и осторожно двинула рукой, чтобы облегчить вес цепей. Зрители затихли в нетерпении, пробивались редкие крики. Принялись зачитывать приговор. Я попыталась отстраниться от происходящего, сосредоточиться не на обвинениях, а на далёком шуме моря, не на воплях взбудораженной толпы, а на перекличке голодных чаек. Пираты вокруг меня взирали на всё с мрачным, мне даже показалось, равнодушным спокойствием. Они не знали приговорённых, те, может, и не были никогда частью Берегового братства, но будто бы это всё было какой-то странной солидарностью — смотреть, как казнят твоего собрата. Быть может, потом это придало бы им сил, разожгло ярость при встрече с красными мундирами или кораблём британского флота. Верёвка натянулась дважды. Имена пиратов — Стивен Роджетто и Фрэнк Бантоле — толпа жадно проглотила. Мне всё больше становилось не по себе, словно за спиной вот-вот мог разверзнуться ад. И тогда настала очередь следующего несчастного.

— Джек Воробей!

Меня прошибло током. Я резко обернулась.

Его грубо втолкнули на помост: скованного, с мешком на голове. Несколько секунд — драгоценных секунд — я тупо пялилась, подмечая всё больше деталей: желтоватая рубашка, синий камзол, серые бриджи и потёртые ботфорты, торчащие из-под мешка пряди тёмных волос.

— Н-н-нет, — я закачала головой, — так не может… Так не должно быть!..

Палач схватил его за ворот рубахи и дёрнул к люку.

— Нет! Джек! — крик вырвался громкий и отчаянный, раздирая горло, но толпа снова проглотила его.

Палач взялся за петлю. Я бросилась к помосту. Запястья обожгло, цепь грубо резанула плоть. Снова крик, снова оглушающий и неслышимый. Солдаты встрепенулись, поднялась возня. Один схватил меня за плечо; не глядя и не чувствуя, я наотмашь шибанула его по лицу цепью. Кандалы не давали бежать. От эшафота меня отделяло всего с полдесятка ярдов — и масса народу. Глашатай кивнул палачу. Сердце сжалось. За следующим шагом я плашмя рухнула на камень, подминая под себя правую руку. Боль вырвалась с отчаянным криком:

— Не смейте! Пустите меня! — Я пыталась подняться; чьи-то руки хватали, держали.

Барабанная дробь резко смолкла.

Хлопнул люк.

Верёвка натянулась.

— Не-е-е-ет!!!

Я кричала. Снова и снова. Давясь воздухом, захлёбываясь слезами. Звала, рвалась к эшафоту, но меня волокли прочь. В горле хрипело, сипело, но я кричала. Пыталась отбиться от сильных равнодушных рук, царапаясь и кусаясь, вымещая на них всю ярость и боль. Вырвалась, сделала шаг — и всё исчезло в темноте.

Когда я открыла глаза, надо мной висел потолок тюремной клетки с редкими бликами от факелов. Голову словно бы стянули железным обручем с шипами. И эта боль — ощутимая, настоящая — не давала поверить, что я всего лишь очнулась от кошмара. С каждым вдохом от желанного ощущения наваждения не оставалось и следа. Это была реальность. Внутри всё оцепенело, казалось, я обращаюсь в камень, но из глаз текли слёзы. Одними губами я твердила: «Проснись, ну проснись же» — и согласна была очнуться в том подземелье, в канализации, в своём мире, только бы всё случившееся перестало быть реальным. Мантра не помогала. Но я не могла поверить, не имела права. Это не мог быть капитан Джек Воробей. Не мог быть мой Джекки. Я обозналась. И это просто жестокая шутка разума.

Но затем я увидела их лица — недоумение, скорбь, потухший взгляд. Захотелось заорать, ударить, но я обессилено упала на скамью, даже не успев подняться. Как они могли?! Как поверили, что это — их капитан?! Тот самый, что неуловимее чёрта! Очевидно, так проще. Смириться, поскорбеть и забыть. Не задаваться вопросами, не терзать совесть и душу. Пиратская солидарность кончается с пиратской жизнью. И цена её не больше, чем той же самой жизни — пять шиллингов.

Что-то происходило, мне не было дела. Оглушающим набатом в голове нескончаемо звучал глухой удар створок люка. Перед глазами дёргалась натянутая верёвка. Нас куда-то вели. Всё это не имело значения. Ничто теперь не имело значения. Этот мир — тот самый мир, что едва стал обретать истинную реальность, — рушился под действием непримиримого и до ужаса настоящего. Сердце горело. Хотелось вырвать, пусть даже голыми руками, лишь бы избавиться от боли. Испепеляющей чувства, уничтожающей воспоминания. Боли, что заполняла своей чернотой душу, отравляла мысли, заставляя вращаться их бесконечным циклом с одним ядовитым итогом. Внутри словно оборвалось что-то. Как нити у марионетки. Только кукла смогла стать свободной, а я навечно пропала в стенах форта Исла-де-Лагримас. Всё, что мне осталось, — безвольное тело, что покорно переставляло ноги, и жизнь без смысла, просто существование. Слёз больше не было.

Я почувствовала холодное прикосновение ветра на горящей коже и подняла рассеянный взгляд. С губ сорвался стон. Мы оказались на берегу, где печально шептались волны под килями двух кораблей; одним из них — была «Чёрная Жемчужина». Я не могла сдвинуться, пошевелиться. Смольный корабль с подобранными парусами на фоне серого неба, укутанный туманом, словно вуалью, — «Жемчужина» была так похожа на скорбящую деву. Мне было не по себе, я не сводила глаз с трепещущего на ветру флага, пока мы не оказались на палубе в окружении множества громких голосов и причиняющих боль вопросов.

Я без труда выскользнула из толпы моряков: может, и правда от меня осталось столь немного, что и заметить было трудно. Каждый звук — скрип такелажа или доски под ногой — заставлял вздрагивать. В кормовой каюте цепенела холодная пустота. Одну за другой я зажгла все свечи, но они горели тускло и совсем не грели. По стёклам скатывались капли, словно слёзы, словно корабль скорбел по своему капитану. Словно «Чёрная Жемчужина» чувствовала, что на её борт больше никогда не ступит тот, кто её так любил. Словно только она могла разделить мою боль.

Я опасливо коснулась непривычно холодного стекла. Блики свечей множились, будто десятки огоньков покачивались на волнах за кормой. Горло царапало, вдыхать морскую сырость было больно — потому что теперь она стала лишь напоминанием. О прошлом. О человеке, чьё имя я боялась даже мысленно произнести, словно после этого могло всё исчезнуть.

Пламя свечей дрогнуло, затрепетало и снова поднялось.

— П-п-прости… — ком в горле мешал говорить. По щекам скользнули слёзы, которые я больше не чувствовала. — Прости меня… прости… я не смогла… не смогла спасти его… Я ничего не смогла! Прости… Прости меня, Джек!

Колени подогнулись. Я рухнула на палубу, впиваясь пальцами в обожжённую руку. Физическая боль потеснила ту, другую, что выжигала изнутри. Не было сил кричать. С губ срывался хрип — висельника без петли. И я сосредоточилась на этой боли, сжимая пальцы всё сильнее и искренне радуясь тому, что чувствую. Чёртов спасительный круг для короткого побега от самой себя.