Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Ночь после ритуала Иллидан провёл без сна.

Он лежал на ложе в хижине Тире'тана, глядя в темноту, и его разум снова и снова возвращался к тому, что произошло у Древа Душ. Океан сознания. Голоса предков. Воспоминания Тире'тана — яркие, живые, как будто мальчик всё ещё существовал где-то внутри него.

Последняя мысль умирающего: не о себе, а о матери.

Иллидан не знал, что делать с этим знанием. Он убивал раньше — сотни, тысячи раз. Демонов, врагов, иногда союзников, которые становились препятствием. Смерть была инструментом, средством достижения цели. Он никогда не думал о последних мыслях своих жертв.

Теперь же он не мог перестать думать.

Рассвет застал его сидящим у входа в хижину, наблюдающим, как первые лучи солнца пробиваются сквозь полог леса. Он не чувствовал усталости — или, точнее, усталость была такой глубокой, что перешла в какое-то оцепенение, похожее на спокойствие.

В какой-то момент раздались шаги на мосту. Он узнал их раньше, чем увидел идущую — шаги были лёгкие, уверенные, с едва заметной хромотой на левую ногу.

— Ты не спал, — сказала Цахик, останавливаясь рядом. Это не было вопросом.

— Нет.

Она кивнула с таким видом, как будто ожидала этого.

— Идём. Я должна тебе кое-что показать.

— Что именно?

— Увидишь.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Иллидан помедлил секунду, потом встал и последовал за ней.

Они шли долго — гораздо дольше, чем до Нейралини или даже до главного Древа Душ. Тропа вела прочь от деревни, в ту часть леса, где Иллидан ещё не бывал. Здесь деревья росли гуще, их корни переплетались так плотно, что приходилось то и дело перелезать через живые барьеры. Биолюминесценция почти не проникала сюда — даже в разгар дня царил вечный сумрак.

Цахик двигалась уверенно, не сбавляя шага, несмотря на свой возраст. Она явно знала эти места.

— Куда мы идём? — спросил Иллидан наконец.

— К месту, где ты убил палулукана.

Он замер на полушаге.

— Зачем?

— Увидишь, — повторила она, не оборачиваясь.

Они шли ещё около часа, пока лес не начал редеть и впереди не показалась знакомая поляна. Иллидан узнал её сразу — искорёженные корни, следы борьбы, всё ещё различимые на мягкой почве. Здесь он сражался с палулуканом. Здесь он его победил.

Тело хищника уже убрали — забрали шкуру, кости, всё, что можно было использовать. Но запах смерти всё ещё висел в воздухе, слабый, но различимый для его обострённых чувств.

Цахик не остановилась на поляне. Она пересекла её и углубилась в чащу на противоположной стороне, туда, где заросли становились почти непроходимыми.

— Логово, — сказала она, указывая вперёд. — Там.

Иллидан увидел его — тёмное отверстие между корнями гигантского дерева, похожее на вход в пещеру. Земля вокруг была утоптана, усеяна костями и остатками добычи. Запах здесь был сильнее — мускус, кровь, что-то кислое.

— Логово палулукана, которого я убил?

— Да. Той самой самки.

Цахик остановилась у входа в логово и посмотрела на него.

— Палулуканы — одиночные хищники. Самцы и самки сходятся только для спаривания, потом расходятся. Самка рожает детёнышей и заботится о них первые недели, пока они не окрепнут. Потом они уходят — каждый сам по себе.

— Я знаю это, из памяти Тире'тана.

— Тогда ты знаешь, что обычно детёныши палулукана рождаются сильными. Они способны охотиться на мелкую добычу уже через несколько дней после рождения. К тому моменту, когда ты убил их мать, они уже должны были уйти.

— Должны были?

Цахик не ответила. Вместо этого она указала на вход в логово.

— Загляни внутрь.

Иллидан нагнулся и заглянул в тёмное отверстие. Его глаза, привыкшие к темноте, различили внутреннее пространство — относительно небольшое логово, выстланное мхом и сухими листьями. Кости добычи валялись по углам. И в дальнем конце, свернувшись в клубок...

Он замер.

Существо было маленьким — размером с крупную кошку, не больше. Чёрная кожа, тусклая и морщинистая, без характерных биолюминесцентных узоров взрослых палулуканов. Шесть конечностей, слишком тонких, слишком слабых. Голова, непропорционально большая для тела, с закрытыми глазами — не закрытыми, понял Иллидан, присмотревшись. Недоразвитыми. Плёнка век срослась, оставляя лишь узкие щели, через которые едва пробивался свет.

Детёныш палулукана. Но не такой, каким он должен быть.

— Он родился последним, — сказала Цахик за его спиной. — И родился неправильно. Слишком слабым. Почти слепым. Его братья и сёстры ушли дней десять назад. Он остался.

— Почему мать не убила его? — спросил Иллидан. Это был логичный вопрос. В дикой природе дефектное потомство обычно уничтожалось.

— Может быть, только собиралась. Может быть, ждала, пока он умрёт сам. — Цахик пожала плечами. — Теперь это не имеет значения. Ты убил её. И теперь он медленно умирает от голода.

Иллидан выпрямился и посмотрел на шаманку.

— Зачем ты привела меня сюда?

— Как думаешь?

Он понял — конечно же, в ту же минуту как увидел это существо. Но понимание не означало принятие.

— Нет.

— Нет?

— Это ниже моего достоинства. — Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. — Я — воин. Командующий. Я вёл армии в бой. Я противостоял силам, которые уничтожали миры. Я не собираюсь возиться с... — он указал на логово, — ...с отбраком. С существом, которое даже природа признала недостойным жизни.

Цахик смотрела на него, и в её глазах не было ни гнева, ни осуждения. Только усталость — глубокая усталость существа, которое видело слишком много.

— Достоинство, — повторила она. — Ты говоришь о достоинстве. Ты, занявший чужое тело. Ты, укравший чужую жизнь. Ты, от которого Эйва отвернулась, не приняв в своё лоно.

Её голос не повысился ни на ноту, но каждое слово било, как удар хлыста.

— У тебя нет достоинства, дух-воин. Ты — пустое место сейчас. Дух без пристанища. Воин без войны. Убийца без цели. Всё, чем ты был в своём мире — твои армии, твоя сила, твоя слава — ничего этого здесь нет. Здесь ты — никто. Юноша с украденным лицом, которого боится и презирает его собственное племя.

Иллидан стиснул кулаки. Ярость поднималась в нём, знакомая и горячая.

— Осторожнее со словами, старуха.

— Или что? — Цахик не отступила, не дрогнула. — Ты убьёшь меня? Единственного союзника, который у тебя есть? Единственную, кто знает правду о тебе и не убежала в страхе?

Она шагнула к нему, и, несмотря на её возраст, в этом движении была сила, которую он не ожидал.

— Ты хочешь достоинства? Заслужи его. Построй его заново, с нуля, как строят хижину из веток и листьев. Начни с малого. С чего-то настолько ничтожного, что это не потребует от тебя жертвовать твоей драгоценной гордостью.

Она указала на логово.

— Начни с него. С существа, которое так же обречено, как был обречён ты в пустоте. Которое цепляется за жизнь вопреки всему, хотя мир уже списал его со счетов. Он не заслуживает смерти только потому, что родился не таким, как остальные.

Иллидан молчал. Её слова попали в цель — глубже, чем он хотел признать.

— Это не милосердие, — продолжила Цахик тише. — Не благотворительность. Это испытание. Для тебя. Ты умеешь убивать — это ты доказал. Ты умеешь выживать — это очевидно. Но умеешь ли ты отдавать? Умеешь ли ты заботиться о чём-то, кроме себя? Умеешь ли ты нести ответственность за жизнь, а не только за смерть?

Она отступила на шаг.

— Эйва наблюдает за тобой. Она не приняла тебя, но и не отвергла. Она ждёт. Хочет увидеть, кто ты на самом деле. Это... — она снова указала на логово, — ...это шанс показать ей себя.

Иллидан стоял неподвижно, глядя на вход в логово. Оттуда не доносилось ни звука — детёныш был слишком слаб даже для того, чтобы скулить.

Он думал о Тире'тане. О его последней мысли. О долге, который Цахик возложила на него прошлой ночью.

Доказать, что его смерть не была напрасной.

Как выхаживание умирающего детёныша хищника докажет это? Какой в этом смысл?

Но потом он подумал о другом. О себе — не здесь, не сейчас, а о своем прошлом, больше десяти тысяч лет тому назад. О молодом ночном эльфе, который был так жаден до силы, так уверен в своей правоте, что готов был пожертвовать чем угодно ради неё. Который никогда не заботился ни о ком, кроме себя — даже когда думал, что заботится о других.

Малфурион умел заботиться. Тиренд умела. Пусть у них было много недостатков, зашоренность мышления, узость взглядов и в целом, хроническое умственное помешательство на природе — они растили, лечили, защищали. Они были друидом и жрицей, хранителями жизни.

Он же был только разрушителем. Только оружием, направленным на врага.

И куда это его привело? К смерти. К пустоте. К украденному телу в чужом мире. Возможно, настала пора попробовать иначе.

Он нагнулся и полез в логово.

Пространство в дальней его части было тесноватым — ему пришлось почти ползти на четвереньках, чтобы добраться до нужного угла. Запах здесь был густым, почти осязаемым: застарелая кровь, моча, разложение. Детёныш никак не двигался, когда Иллидан приблизился к нему лишь его бока едва заметно вздымались — он ещё дышал.

Иллидан протянул руку и коснулся его. Существо вздрогнуло. Его голова поднялась — слабо, с видимым усилием — и недоразвитые глаза попытались найти источник прикосновения. Маленькая пасть раскрылась, обнажая дёсны без зубов, и оттуда вырвалось шипение — тонкое, жалкое, совсем не похожее на рёв его матери.

Потом детёныш попытался укусить его палец. Иллидан не отдёрнул руку. Он позволил беззубым дёснам сомкнуться на его коже — слабое давление, не способное причинить ни малейшего вреда. Детёныш держался несколько секунд, потом отпустил, обессиленный даже этим минимальным усилием.

Но он не сдался. Он снова поднял голову, снова попытался шипеть, снова открыл пасть для укуса. Воля к жизни. Отчаянная, упрямая, живущая вопреки всему.

Иллидан знал это чувство. Он сам цеплялся за существование точно так же — в тюрьме, в пустоте между мирами, в каждый момент своей проклятой, бесконечной жизни.

— Ты такой же, как я, — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. — Мир уже списал тебя со счетов. Решил, что ты не заслуживаешь жить. Но я вижу, что ты с этим не согласен.

Детёныш, конечно, не понял слов. Но что-то в тоне голоса — или, может быть, в тепле руки, которая всё ещё касалась его бока — заставило его замереть. Шипение прекратилось. Маленькое тело чуть расслабилось.

Иллидан осторожно подсунул руки под детёныша и поднял его. Существо было легче, чем он ожидал — кожа да кости. Оно не сопротивлялось. Может быть, было слишком слабым для этого, а может — инстинктивно почувствовало, что он не угроза.

Он выполз из логова, держа детёныша на руках. Цахик ждала снаружи. Она посмотрела на него — на его лицо, на существо в его руках — и едва заметно кивнула.

— Он выживет? — спросил Иллидан.

— Не знаю. Может быть. Если ты будешь заботиться о нём правильно.

— Я не знаю, как заботиться о детёныше палулукана.

— Я тоже. — Цахик позволила себе слабую улыбку. — Но мы выясним. Вместе.

Детёныш шевельнулся в его руках. Его голова повернулась в сторону Иллидана — слепые глаза искали что-то, что не могли увидеть. Потом маленькое тело прижалось к его груди, и Иллидан почувствовал, как бьётся сердце существа — быстро, слабо, но упрямо.

— Ему нужно имя, — сказала Цахик.

Иллидан посмотрел на детёныша. На его недоразвитые глаза, на слабые конечности, на тело, которое отказывалось умирать, несмотря ни на что.

— Грум, — сказал он.

— Грум?

— На моём языке это означает «шрам».

Цахик подняла бровь.

— Странное имя для существа, на котором нет шрамов.

— Шрам не на нём. — Иллидан коснулся своей груди. — Шрам здесь, его мать мне его оставила. Это напоминание о том, что я забрал себе. И о том, что я должен дать взамен.

Цахик долго смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел в них раньше.

— Может быть, — сказала она наконец, — может быть, Эйва не ошиблась, оставив тебя здесь.

Дорога обратно в деревню заняла столько же времени, но показалась короче. Иллидан нёс Грума, стараясь не трясти его слишком сильно. Детёныш то засыпал, то просыпался, издавая слабые, жалобные звуки.

— Ему нужно молоко, — сказала Цахик. — Или что-то наподобие. Мясо он пока не сможет есть.

— Где взять молоко для палулукана?

— Нигде. Но у нас есть кормящие матери с грудными детьми. Их молоко должно подойти — по крайней мере, на первое время.

— Они согласятся кормить детёныша хищника, который убивает их сородичей?

— Нет. — Цахик хмыкнула. — Но они согласятся дать молоко, если я попрошу их. А чем ты будешь его кормить дальше, когда он окрепнет — это уже твоё дело.

Когда они вышли на окраину деревни, Иллидан почувствовал на себе взгляды. Первый на'ви, который увидел его — молодой охотник на сторожевой платформе — замер с открытым ртом. Потом его глаза нашли существо в руках Иллидана, и рот открылся ещё шире.

— Это... это...

— Детёныш палулукана, — сказал Иллидан спокойно. — Да.

Охотник отступил на шаг, его рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе.

— Пропусти нас, — голос Цахик был ровным, но властным. — И скажи остальным, что это мое решение.

Они прошли дальше, оставляя за собой волну шёпота и потрясённых взглядов.

К тому моменту, когда они добрались до хижины Иллидана, за ними уже следовала небольшая толпа — на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы видеть. Дети прятались за ногами родителей. Охотники держали руки на оружии. Женщины перешёптывались, бросая тревожные взгляды.

Тсу'мо, конечно, был среди них.

— Мало того, что он одержим! — его голос разнёсся над толпой. — Теперь он притащил в деревню отродье палулукана! Что дальше? Пригласит самого зверя на ужин?

Кто-то нервно хохотнул. Кто-то поддержал его ропотом.

Иллидан остановился и повернулся к толпе. Грум в его руках шевельнулся, потревоженный резким движением.

— Это существо — моя ответственность, — сказал он, и его голос был достаточно громким, чтобы слышали все. — Я убил его мать. Я взял его жизнь под свою защиту, и буду за ним присматривать. Тот, кто попытается причинить ему вред — будет иметь дело со мной.

Он обвёл взглядом толпу, задерживаясь на каждом лице достаточно долго, чтобы они почувствовали тяжесть его внимания.

— Это понятно?

Тишина. Даже Тсу'мо не нашёлся что ответить.

— Расходитесь, — добавила Цахик. — Здесь не на что смотреть.

Толпа начала рассеиваться — медленно, неохотно, но рассеиваться. Через несколько минут перед хижиной остались только Иллидан, Цахик и несколько самых упрямых зевак, которые наблюдали издалека.

— Ты нажил себе ещё больше врагов, — заметила Цахик.

— Я привык.

— Хорошо. Потому что это только начало.

* * *

Первая ночь с Грумом была кошмаром.

Детёныш не мог ни есть, ни пить. Не мог даже нормально глотать — молоко, которое Цахик добыла у одной из кормящих матерей, выливалось из его пасти, стоило Иллидану попытаться влить его туда.

Он пробовал разные способы. Макал палец в молоко и давал слизывать — Грум был слишком слаб, чтобы это хоть как-то помогало. Вливал тонкой струйкой — Грум захлёбывался. Разбавлял водой — тоже неудача.

К полуночи Иллидан был покрыт каплями молока с ног до головы, а Грум лежал на подстилке, едва живой, его бока вздымались всё медленнее.

— Он умирает, — сказал Иллидан вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к пустой хижине.

Грум издал слабый звук — не шипение, а скорее всхлип. Как будто соглашался.

Иллидан смотрел на умирающее существо и чувствовал что-то странное. Не жалость — он давно разучился жалеть. Не вину — вина была бесполезной эмоцией. Что-то другое. Что-то похожее на... разочарование?

Он что, так легко сдастся? Вся эта воля к жизни, всё это упрямство — и в конце концов его постигнет неудача?

Нет, — подумал он. — Так не пойдет.