По первому требованию (гет)

Гектор Фоули расхаживал по кабинету, сжимая в руках свежий номер «Пророка». Там на первой полосе красовалось интервью с…

— Они вообще совесть потеряли? — прошептал он и швырнул газету на стол.

Прямо под нос Долорес Амбридж, неторопливо попивавшей чай из перламутровой чашки с изображением котика. Наманикюренным пальцем она брезгливо отодвинула от себя новый выпуск и чуть скривила розовые губы.

— Не понимаю, что вы так завелись, Гектор? — подняла на него Долорес невозмутимый взгляд. — Ну интервью, ну фото. Мало ли кто раздаёт в нынешнее время интервью…

— Интервью с Гарри Поттером — героем войны я могу понять, — процедил Фоули сквозь зубы, положив ладонь на стол. — Я могу понять, когда берут интервью у главы Аврората Кингсли. Можно, с натяжкой, но можно, — он покрутил пальцами в воздухе, изображая витиеватый знак, — принять интервью от старшего Малфоя… Но от… от него?

Гектор Фоули поджал губы и повернулся спиной. Он даже не хотел называть имени интервьюируемого персонажа. Который усмехался с первой полосы, да ещё так почти скромно и до отвратительного победоносно. Как вообще можно было уместить две эти абсолютно разные эмоции на одном змеином лице, уму было непостижимо.

Они отдали ему Гермиону Грейнджер, просто отдали, потому что он потребовал именно её. И Фадж надеялся, что на этом всё, но… похоже, что мистер-которого-все-боятся-называть решил мягкой силой поселиться в умах сограждан.

— Вы сами изначально поддержали эту идею, — напомнила ему Долорес, снова сделав глоток ароматного чая с бергамотом. — И сами уговаривали пойти на перемирие. Вы же не думали, что такой человек, как Тёмный Лорд, — это звание прозвучало от неё с еле скрываемым благоговением, — будет отсиживаться в стороне.

— Кто же знал, что так быстро всё… закрутится, — хмыкнул Фоули.

Долорес пододвинула к себе газету и пробежала глазами по строчкам, задержавшись на мгновение на колдофото виновника дискуссии: Волдеморт восседал в массивном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, длинные пальцы его были сцеплены и покоились замком на коленях. И смотрел он прямо в камеру — спокойно, почти вежливо. Позади него была видна стройная фигура в сером костюме, лицо плохо различимо, но Амбридж была уверена, что это Гермиона Грейнджер.

— Ну, послушайте, ничего такого крамольного он тут не заявляет, — подняла она взгляд на Гектора. — Рассуждает о стабильности, о том, что наш мир натерпелся многого за последние годы и заслуживает покоя и порядка.

— Ты не понимаешь, что ли? — лицо Фоули побагровело.

Он впервые предстал в таком виде, впервые он перед Долорес не был сломленным заискивающим чиновником, а человеком, в котором проснулись принципы. Слишком поздно, конечно. И не тогда, когда следовало бы.

— Когда такой, как он, начинает рассуждать о необходимости «прозрачности», о «диалоге» власти и народа… — он остановился, чтобы перевести дух. — Ты не видишь, к чему он ведёт свою игру?

— А не поздно ли ты спохватился, а? — Долорес привстала со своего места, отодвинув чашку с недопитым чаем. — Когда подписывали договор, то ты плясал там вокруг Фаджа, когда девчонку отдавали, то ты сидел тут, — она постучала по столешнице в совсем непривычной для себя манере, — на этом самом месте и убеждал её в необходимости этого шага! — она закатила глаза к потолку. — Теперь он спохватился, посмотрите! У Гектора Фоули проснулась совесть. С каких пор, Гектор?

Фоули провёл дрогнувшей рукой по седым волосам. В нём проснулась не то чтобы совесть, а…

— Или это страх? — прищурившись, спросила Амбридж. — Испугались, что вашу золовку снова начнут таскать по проверкам, да?

Она вернулась обратно в своё кресло, придав одутловатому лицу прежнее спокойно-расслабленное выражение. Будто нацепила привычную маску радушной хозяйки кабинета по связям с общественностью. Взмахнув рукой, наполнила свою перламутровую чашку новой порцией чая и кивнула Фоули. Тот покачал головой, отказываясь.

— Я тоже, дорогой мой, не в восторге, — протянула она, постукивая пальцем по боку чашки. — Но ничего не поделаешь — такова жизнь чиновника в наше время… Мы со своей стороны можем только… — она замолчала на полуслове и отпила горячий чай.

— Что, что мы можем? — нетерпеливо спросил Фоули, когда пауза слишком затянулась.

Долорес Амбридж подняла на него взгляд, чуть прищуренный, довольно самоуверенный.

— Можем скорректировать его повестку, — пухлые пальцы легли на «Пророк» и чуть разгладили помятую газету, пройдясь по колдофото, — чтобы напомнить мистеру Тёмному Лорду о границах.

* * *

Полуденный свет заливал гостиную густым позолоченным сиянием. Оно ложилось полосами сквозь окна на мебель, уже привычную, переставшую выглядеть излишне вычурной. Гермионе даже казалось, что тут есть некий шарм — эта смесь романтизма, барокко и эклектизма, виньетки на каминной полке, лепнина на потолке. Всё отражало хозяина дома, пусть и не явно.

Лакированный кофейный столик бликами отражал солнечные лучи на светлую стену, а Гермиона сидела рядом с ним, на диване, поджав под себя одну ногу, другая свисала к полу. Подол серой юбки задрался чуть выше колена, почти обнажая бедро, но Гермиона не замечала. В руках она держала свежий «Пророк», ещё пахнущий типографской краской. Бумага в её руках зашуршала, пальцы чуть сжались.

— Нет, ну это уже издевательство, — пробормотала она, скользя взглядом по первой полосе.

Колдофото там двигалось по кругу: Волдеморт чуть поворачивает голову, пальцы сцеплены замком, алые глаза спокойны. За его плечом — Гермиона. Полшага ближе, чем следовало бы. Силуэт размыт, но всё равно было видно, как она на фото смотрит на него, будто ловит каждое слово.

И в одном цикле — короткое, предательское движение: она делает шаг ещё ближе.

— Можно же было дождаться, пока я выйду из кадра, — раздражённо выдохнула Гермиона. — Или хотя бы выбрать другой момент.

Фото снова повторило сцену.

Свет подчеркнул её силуэт за спиной Волдеморта — слишком чётко. Слишком близко.

Героиня войны стоит рядом со старым врагом. Ведь её непременно узнают. Не все, но достаточно людей, которые могут всё истолковать не так, как оно выглядит на самом деле. Хотя… а как оно было на самом деле?

Ровно так, как и выглядело. Почти.

Она же не стала сторонницей, она просто… с ним спала. И завтракала. И пила кофе. И поставила зубную щётку в его ванную. И держала в шкафу запасную одежду. На всякий случай.

Гермиона закусила губу — что-то и Волдеморт слишком притих, изучая свою корреспонденцию, только часы тикали у камина, за окном где-то далеко проехала машина.

Но держалась тишина недолго: за спиной она услышала шуршание мантии, затем шаги. Размеренные, почти ленивые.

Волдеморт остановился за диваном молча. Несколько секунд просто смотрел — на её склонённую голову, на то, как солнечный свет играет в каштановых прядях, на её пальцы, сжимающие край газеты.

Он видел, как напрягается её челюсть. Как Гермиона пытается сделать вид, что абсолютно спокойна.

Медленно он опёрся ладонями на спинку дивана — по обе стороны от неё. Тёмные рукава мантии легли по обивке, его фигура отрезала часть света. Тень накрыла страницу.

Плечи Гермионы едва заметно вздрогнули.

А Волдеморт наклонился. Так близко, что его дыхание коснулось её виска, скользнуло к уху.

— Я бы сказал, композиция весьма удачна, — произнёс он тихим бархатным голосом.

Гермиона почувствовала, как по коже пронеслась лёгкая волна. Сглотнула.

— И текст, который она сопровождает, — заметила она. — Я прекрасно понимаю, что ты пытаешься провернуть…

— И почему же не остановила? — в голосе Волдеморта послышалась мягкая издёвка.

Казалось, что его голос скользнул ниже, глубже, почти касаясь кожи. Тепло дыхания задержалось у самого края её уха, медленно сползло к линии шеи цепочкой мурашек.

Сразу Гермиона не смогла ответить, что-то внутри неё сжалось, заставив пальцы сомкнуться плотнее на газете.

— Потому что, — наконец произнесла она ровно, — я не обязана контролировать твою медийность, это первое. А второе, — она чуть повернула голову в его сторону, — ты провёл интервью без моего ведома.

Рот тронула едва заметная усмешка.

— Ах, вот в чём дело, — елейно произнёс он. — Без твоего ведома… Но я не о стратегии, Гермиона, — его рука скользнула ниже по обивке.

Губы его приблизились ещё на сантиметр. Теперь он касался её виска не дыханием — теплом кожи. От него пахло кофе и чем-то терпким, древесным. Гермиона почувствовала, как по позвоночнику медленно прошла тягучая волна.

— Ты могла сделать шаг назад, — продолжил он. — Но не сделала.

Гермиона медленно опустила газету на кофейный столик. Неаккуратно — угол страницы свесился вниз.

— На фото это выглядит хуже, чем было, — произнесла она, глядя прямо перед собой.

— На фото это выглядит правдивее, чем ты готова признать, — мягко возразил он.

Тиканье часов у камина звучало отчётливо и почти раздражающе.

А Волдеморт склонился ниже, и теперь его губы оказались в опасной близости от её шеи. Рука, лежащая на спинке дивана, медленно спустилась к плечу Гермионы. Пальцы почти невесомо коснулись ткани пиджака.

— Сегодня среда, — прошептал он.

Гермиона медленно втянула воздух.

Солнце скользнуло по её колену, по обнажённой коже выше подола юбки. Она вдруг остро ощутила, насколько близко Волдеморт стоит. Его грудь почти касалась её спины, и если она чуть отклонится назад — соприкоснётся полностью.

— Рабочий день ещё не закончен, — попыталась возразить она.

Но голос предательски стал тише.

Волдеморт наклонился ещё ближе, губы почти коснулись её уха.

— Именно поэтому мы можем закончить его раньше, — едва слышный голос разливался мёдом. — Ты сама согласилась на среды, — напомнил он.

— Я согласилась, чтобы ты перестал устраивать спектакли с Ритой Скиттер, — фыркнула Гермиона, но не отстранилась, а замерла, ощущая его горячее дыхание на коже.

— Спектакли? — угол его рта дрогнул. — Значит, ты заметила.

— Это было очевидно.

— И что именно тебе было очевидно, Гермиона?

Она не ответила. Потому что ответ и так плавал на поверхности. А ещё потому, что он слишком сильно хотел это услышать от неё. Что он важен, что она заметила свою важность.

Его рука скользнула с её плеча к подбородку — медленно, как будто давая ей возможность остановить. Не остановила.

— Я не люблю делить, — почти спокойно произнёс он. — Ни влияние. Ни пространство. Ни…

Он не договорил. А её сердце застучало так громко, и казалось, что он всё слышит.

Волдеморт был так близко, так низко наклонился, что губы почти касались вспыхнувшей под ними кожи. Глубоко вдохнув её аромат, он двинулся чуть выше, к её уху. Не поцеловать. Только легко коснуться тёплым дыханием.

— Закроем рабочий день? — прошептал он.

Его пальцы ухватили её за подбородок — не грубо, не властно. Просто повернули её лицо к Волдеморту. Их взгляды встретились — совсем близко. Его глаза в солнечном свете казались не алыми, а тёмными, почти чёрными и безумно глубокими.

— Если нас ничто не отвлечёт, — прошептала Гермиона.

Казалось, что на этих словах даже воздух замер и часы перестали идти.

Прошла секунда.

Вторая.

Волдеморт не целовал её. Не торопился. Просто держал её лицо в ладони, большим пальцем едва касаясь линии челюсти. Почти рассеянно. Почти невинно.

В комнате стало как будто жарче.

И именно в этот момент камин вспыхнул резким изумрудным светом. Пламя взметнулось вверх, треснуло, осыпалось искрами. Изумрудный отблеск ударил по стенам, по потолочной лепнине, по её щеке — на секунду окрашивая кожу холодным зелёным.

Гермиона вздрогнула всем телом, а Волдеморт медленно выпрямился, расправив плечи.

— Нет, — почти беззвучно произнёс он. Недовольно.

Но на лице его вновь появилась маска отчуждения, а губы сошлись в тонкую полоску.

Из огня между тем уже формировался силуэт. Голос, ещё не до конца проявившейся фигуры, разрезал пространство:

— Милорд, прошу прощения за вторжение…

Гермиона медленно выдохнула, едва слышно, и бросила короткий взгляд на камин — в нём читалось почти детское: серьёзно?

Среда решила начать сопротивляться.

Изумрудное пламя ещё колыхалось, и лицо Люциуса выглядело искажённым, будто за стеклом. Волдеморт не торопясь подошёл к камину и замер в нескольких шагах, прямо перед Гермионой, будто отгораживая её от своего приспешника. Он стоял ровно, руки сцеплены за спиной, и лишь едва заметная пауза перед ответом выдала его раздражение.

— Надеюсь, причина была веской.

Гермиона уловила, как он намеренно подчеркнул последние слова.

Люциус склонил голову.

— У Наблюдательного комитета в Министерстве возник вопрос... — Малфой нервно облизал губы. — Они требуют уточнений по расходам на охранные чары дома и… — он замялся, — дополнительную подпись к вашему заявлению о добровольной изоляции.

Гермиона почти физически почувствовала, как атмосфера мгновенно остыла.

Изоляция. Бумаги. Подписи.

Волдеморт медленно скрестил руки на груди. Его взгляд не отрывался от камина.

— Подпись? — холодно спросил он.

— Ф-формальность… — пробормотал Люциус. Его взгляд зацепился за ту, что сидела на диване позади Волдеморта. — Они хотят убедиться, что… условия соблюдены по-прежнему…

— Если это «формальность», то почему ты не послал сову? — приподняв безволосую бровь, продолжил допрос Волдеморт. — Им не хватает ежедневных отчётов, которые им отправляют?

И Гермиона почувствовала укол. В самолюбие.

— Если это касается режима наблюдения, то почему не передали через меня? — чуть обиженно прошептала она.

Теперь уже не скрываясь, Люциус посмотрел на неё — быстро, но оценивающе.

Волдеморт тоже посмотрел на неё. И этот взгляд был уже не раздражённым — внимательным. Оценивающим.

— Пришли сову, завтра подпишу, — произнёс он наконец.

— Но комитет…

— Завтра, Люциус. Я занят.

Пламя дрогнуло. И Малфой, явно недовольный, но не осмелившийся спорить, кивнул.

— Как прикажете, милорд.

Зола тихо осыпалась внутрь очага, оставив после себя лёгкий запах дыма.

Несколько секунд никто не двигался.

Волдеморт всё ещё стоял прямо, спина была напряжена, словно он не до конца вернулся из роли Лорда в роль мужчины, который секунду назад держал её лицо в ладони.

— Занят, значит? — ехидно спросила она.

Он посмотрел на неё. Взгляд, от которого всё внутри плавилось и сворачивалось в тугой клубок. И замирало.

— Крайне, — довольно ответил он и сделал шаг обратно к дивану.

Его пальцы коснулись её талии — осторожно, будто проверяя, не исчезло ли то напряжение. Судя по прошедшим по коже мурашкам — не исчезло. Гермиона подалась к нему вперёд, вытянулась навстречу, а Волдеморт склонился ближе, его дыхание уже ощущалось на трепещущих губах…

И в этот момент раздался тяжёлый удар о стекло, заставивший окно задрожать.

Это была сова. Огромная чёрная сипуха со свитком, привязанным к лапке. Вцепившись когтями в раму, она возмущённо ухала.

— Да он издевается… — прошипел Волдеморт.

— Он? — Гермиона непонимающе посмотрела на окно.

— Это сова Люциуса, — пояснил Волдеморт, прежде чем щелчком пальцев открыть окно, чтобы впустить птицу.

Сипуха влетела и, сделав круг под самым потолком, опустилась на спинку дивана, прямо рядом с плечом Гермионы. Вальяжно протянув лапку с примотанным к ней свитком, она посмотрела на Волдеморта. Тот, хмыкнув, забрал её ношу и взмахом руки прогнал со спинки.

Волдеморт сорвал ленту, пробежал глазами строчки.

— Предусмотрительный мерзавец, — с этими словами он протянул письмо ей.

Короткая записка гласила:

«На случай, если личное обращение будет неуместным. Документы прилагаю. Комитет торопит».

— Как будто знал, что ты его пошлёшь, — тихо фыркнула Гермиона.

— Он знал, что я не люблю, когда меня прерывают, — уточнил Волдеморт.

Сова же всё ещё сидела, явно ожидая одобрения или угощения. Но ни того, ни другого обычно в этом доме птиц не ожидало.

— Вон, — произнёс Волдеморт, не повышая голос.

Птица понимающе ухнула и тут же выпорхнула в окно, которое мигом за ней захлопнулось.

Во вновь наступившей тишине Волдеморт снова повернулся к Гермионе. Присев на край дивана, он медленно протянул к ней руку, чтобы пальцами коснуться её щеки.

— Продолжим? — спросил он почти шёпотом.

И не успела Гермиона согласно кивнуть в ответ, как раздался осторожный стук в дверь.