Между масок (гет)

Солнце только начинало золотить крыши Парижа, когда Адриан вышел из пекарни Дюпен-Чен. В кармане куртки лежали ключ от дома, который он не хотел использовать, и горсть шоколадных конфет, которые мадам Ченг сунула ему на прощание, шепнув: «Ты слишком худой, дорогой».

Он шёл по утреннему городу и чувствовал странную лёгкость. Ноги несли его в ту сторону, куда он не хотел возвращаться, но внутри было спокойно. Впервые за долгое время.

— Ты уверен, что хочешь туда идти? — Плагг выглянул из-под капюшона.

— Нужно забрать вещи. — Адриан сжал кулаки. — Учебники, фотографии мамы... фильм, в котором она снималась. Больше меня там ничего не держит.

— А отец?

— Отец в Токио. — Голос прозвучал ровно, без боли. — Он не заметит, что меня нет. Он никогда не замечал.

Плагг замолчал, только тихо вздохнул.

Утро в доме Агрестов встретило его мёртвой тишиной.

Адриан открыл дверь своим ключом и замер на пороге. Вчерашний особняк казался ещё больше, ещё пустее, ещё холоднее. Солнце пыталось пробиться сквозь тяжёлые шторы, но свет получался каким-то больным, желтоватым, как в старых больницах.

Он не знал, чего ожидал. Что отец вдруг окажется дома? Бросится к нему с расспросами? Заметит, что сына не было всю ночь?

Глупо.

На лестнице он замер на мгновение, прислушиваясь. Ничего. Только собственное дыхание и стук сердца. Он поднялся к себе.

Комната выглядела так, будто здесь прошёл ураган. Осколки зеркала хрустели под ногами, на полу валялись книги, вырванные страницы, обломки стула, которым он крушил стены. Кровь на косяке — его кровь, запёкшаяся, тёмная. Посреди этого хаоса он увидел фотографию матери, которая каким-то чудом уцелела: она лежала на тумбочке, прикрытая сбитым пледом.

Он подошёл, бережно взял её в руки. Эмили Агрест смотрела на него с той самой улыбкой, которую он помнил до мельчайших деталей.

— Прости, — прошептал он. — Я не хотел... я не должен был...

Он сунул фотографию в рюкзак, потом принялся собирать вещи. Тетради, учебники — то, что пригодится для школы. Сменную одежду, чтобы не таскаться туда-сюда каждый день. С полки снял старую коробку с DVD — фильм, в котором снималась мама, её единственная роль. Он пересматривал его сотни раз, чтобы слышать её голос.

Всё остальное — дизайнерские вещи, награды, бесконечные экземпляры журналов с его лицом на обложке — осталось здесь. Ему это было не нужно.

Он уже застёгивал рюкзак, когда услышал шаги в коридоре.

— Адриан?

Она стояла, глядя на разгром, и её обычно непроницаемое лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то, чего Адриан никогда там не видел: испуг. И боль.

— Адриан... что здесь случилось?

— Я, — ответил он спокойно. — Вчера.

— Ты... ты сделал это?

— Да.

Она перевела взгляд с осколков на его руки — вчерашние ссадины уже затянулись, но следы были видны.

— Тебе нужно к врачу, — сказала она, делая шаг вперёд.

— Не нужно. Всё уже зажило.

— Адриан, я...

— Натали, — перебил он мягко. — Всё в порядке. Правда.

— Как может быть в порядке? — Её голос дрогнул. — Ты разнёс свою комнату. Ты уходишь из дома. Твой отец...

— Мой отец в Токио, — сказал он ровно. — Или вы уже вернулись?

Она опустила глаза.

— Мы вернулись сегодня утром. Я... я хотела сказать тебе, но...

— Но что?

— Я думала, он сам скажет. — Она подошла ближе, остановилась в шаге. — Адриан, я знаю, что последнее время было тяжело. Я знаю, что я... что я не всегда была рядом так, как нужно. Но поверь, я хотела как лучше.

— Я не злюсь на тебя, Натали, — перебил он. — Правда. Ты всегда была... ты делала что могла. Я понимаю.

Она сглотнула. В её глазах блеснули слёзы — впервые за все годы, что он её знал.

— Ты уходишь? — спросила она, глядя на собранные вещи.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю. — Он посмотрел на неё, и вдруг его прорвало. — Натали, прости за вчера. Я накричал на тебя, хотя ты была ни при чём. Ты всегда... ты всегда была рядом. Единственная, кто замечал. Прости меня.

Она сделала шаг вперёд и неожиданно обняла его. Крепко, по-матерински, как когда-то обнимала мама.

— Глупый мальчик, — прошептала она. — Ты не должен извиняться. Ты имеешь право злиться. Имеешь право кричать. Я просто хотела, чтобы тебе было легче, но, наверное, сделала только хуже.

— Нет, — он мотнул головой, чувствуя, как горло сжимается. — Ты делала всё, что могла. Я просто... я больше не могу здесь.

— Я понимаю. — Она отстранилась, выпрямилась, снова становясь той невозмутимой Натали, которую все знали. Но в глазах стояли слёзы. — Ты всегда можешь вернуться, когда захочешь. Это твой дом.

— Это не дом, — тихо сказал Адриан. — Это здание. Дом — там, где тебя ждут.

Он шагнул к лестнице, но на полпути обернулся.

— Натали.

— Да?

— Береги себя. И... если отец спросит, где я... скажи ему правду. Что я ушёл. Что я не вернусь, пока что-то не изменится.

— Я скажу, — кивнула она. — Иди. Я прикрою.

Он спустился вниз, чувствуя её взгляд на своей спине. У порога остановился, оглянулся на холл — мрамор, хрусталь, пустота. Место, где он провёл семнадцать лет, но так и не научился называть домом.

— Прощай, — сказал он тихо и вышел навстречу утреннему солнцу.

* * *

В особняке Агрестов тишина взорвалась криком.

Габриэль стоял в разгромленной комнате сына, глядя на осколки зеркала, разбитую мебель, кровь на косяке. Его лицо было белым как мел.

— Что это значит?! — заорал он, поворачиваясь к Натали. — Где Адриан?!

— Он ушёл, — ответила Натали ровно, но в голосе слышалась сталь. — Собрал вещи и ушёл.

— Ушёл? — Габриэль схватился за спинку стула — единственного, что уцелело. — Куда ушёл? Как ты могла его отпустить?!

— А как я могла его удержать? — Натали повысила голос впервые за всё время работы на Агрестов. — Ты видел эту комнату? Ты видел его руки? Он разнёс всё в щепки, Габриэль. И никого не было рядом. Совсем никого. Даже меня...

— Я был на встрече! — рявкнул Габриэль. — Важной встрече!

— Ты всегда на важных встречах! — Натали сделала шаг вперёд, и в её глазах горел огонь. — Ты пропустил его детство, его первый день в школе, его победы, его поражения. Ты забыл его день рождения — опять! — а когда он пришёл к тебе поговорить, ты прогнал его через меня. Даже не открыл дверь!

— Как ты смеешь...

— Я смею, потому что кто-то должен! — перебила она. — Твой сын ушёл из дома, Габриэль. Семнадцатилетний мальчик, у которого есть всё — деньги, слава, будущее, — ушёл, потому что ему не хватало одного: отца. Не модельера Агреста, не главы империи, а отца. Который бы спросил: «Как ты, сын?», «Что тебя тревожит?», «Могу ли я тебе помочь?»

Габриэль сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Я обеспечивал его всем. Домом, едой, образованием, карьерой...

— Всем, кроме себя, — тихо сказала Натали. — Ты дал ему всё, кроме себя. И теперь он ушёл к тем, кто даёт ему тепло как семья. Ты знаешь, что ему снятся кошмары? Что он просыпается в холодном поту и кричит? Нет, ты не знаешь. Потому что никогда не заходил к нему ночью. Никогда.

Она замолчала. В комнате повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом.

Габриэль смотрел в одну точку — на фотографию Эмили, которую Адриан, видимо, забрал с собой. На стене осталось только бледное пятно.

— Он забрал её фото, — прошептал Габриэль.

— Да.

— И что ещё?

— Учебники. Немного одежды. Старый DVD с фильмом, где она снималась.

Габриэль медленно опустился на стул, чувствуя, как ноги перестают держать.

— Он сказал, куда идёт?

— К своей подруге. К Маринетт. — Натали помолчала. — Габриэль, он сказал, что не вернётся, пока что-то не изменится.

— Он не может так поступить. Он мой сын.

— Именно поэтому ты должен был быть рядом. А теперь... теперь, возможно, уже поздно.

Габриэль поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Боль? Раскаяние?

— Оставь меня, — сказал он глухо.

Натали кивнула и вышла, тихо прикрыв дверь.

* * *

Он в последний раз посмотрел на бледное пятно на стене, положил ключ и медленно побрёл в свой кабинет.

Дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Габриэль стоял посреди комнаты, полной эскизов, тканей, манекенов — всего, что составляло его настоящую жизнь. Но сейчас это казалось чужим, ненужным.

— Я делал всё правильно, — сказал он в пустоту. — Я дал ему всё.

Тишина молчала.

— Он должен был понять. Он должен был быть благодарен. У других детей нет и половины того, что есть у него.

Стены не отвечали.

Кабинет, который всегда казался ему убежищем, теперь давил на плечи. Он сел в кресло, провёл рукой по лицу. В голове шумело. Злость на Натали, на сына, на эту глупую ситуацию — всё перемешалось в тугой комок.

«Он вернётся, — подумал Габриэль. — Куда он денется? У него нет денег, нет жилья. Дочь пекарей не сможет его содержать».

Но где-то глубоко, там, куда он не любил заглядывать, шевелился червячок сомнения.

Он открыл ноутбук. На почте были сотни писем, напоминания о встречах, контракты. Рабочие вопросы. Привычные, понятные, безопасные.

Он закрыл почту.

Открыл папку с фотографиями с последней съёмки. Адриан на белом фоне, в новом пальто, с той самой улыбкой, которую фотографы называли «фирменной».

Габриэль всмотрелся в лицо сына.

Улыбка была идеальной. Но глаза...

Глаза были пустыми.

Он пролистал дальше. Другую съёмку. Третью. На каждой — улыбка до ушей, но взгляд остекленевший, отсутствующий. Будто Адриан был не здесь, а где-то далеко. Или нигде.

Габриэль закрыл ноутбук.

«Почему я раньше этого не замечал?»

Он встал, подошёл к бару, налил себе виски. Выпил залпом. Не помогло.

«Я дал ему всё, — подумал он, пытаясь оправдаться перед самим собой. — Образование, дом, карьеру. Он ни в чём не нуждался».

«Кроме тебя», — шепнул внутренний голос голосом Натали.

Габриэль залпом выпил второй стакан.

Он снова открыл ноутбук, нашёл старую фотографию — они втроём: Эмили, он и маленький Адриан. Сын смеётся, глаза сияют, в руках — плюшевый кот, который был его любимой игрушкой.

«Когда это изменилось? — спросил он себя. — Когда он перестал смеяться по-настоящему?»

Может быть, когда Эмили ушла. Может быть, раньше. Он не знал. Он никогда не знал.

Он просидел в кабинете до вечера, перебирая фотографии, читая старые сообщения от сына — короткие, вежливые: «Папа, привет, как дела?», «Папа, у меня завтра концерт, ты придёшь?», «Папа, я скучаю».

Он не приходил. Не отвечал. Или отвечал односложно: «Занят», «Не могу», «В другой раз».

В другой раз, который так и не наступил.

Габриэль закрыл ноутбук и уставился в стену.

Он должен был что-то сделать. Позвонить. Поехать. Забрать сына. Объяснить, что он не хотел... что он просто не умеет иначе.

Но он не двинулся с места.

Вместо этого он нашёл оправдание: «Ему нужно время. Он погорячился. Вернётся, когда остынет».

Он знал, что врёт себе. Но правда была слишком страшной.

Правда была в том, что он боялся. Боялся посмотреть в глаза сыну и увидеть там пустоту, которую сам создал.

Он остался в кабинете. Один. Как всегда.

* * *

Он шёл к её дому и чувствовал, как напряжение отпускает с каждым шагом. Не потому, что стало легче. А потому, что он знал: там его не спросят «почему».

Он постучал не в дверь пекарни, а в окно её мансарды — по-старому, как делал это в маске. Через минуту Маринетт открыла, заспанная, в пижаме с единорогами. Увидела его — с рюкзаком, осунувшегося, но спокойного. И не спросила: «Что случилось?». Не сказала: «Ты чего в такое время?». Просто отступила в сторону, пропуская внутрь.

— Проходи, — сказала она, потирая глаза. — Только тихо, родители спят.

Он перешагнул порог. Тепло ударило в лицо — запах выпечки, деревянной мебели, её духов. Дом.

Он скинул рюкзак у двери, прошёл к дивану и рухнул на него, уставившись в потолок.

— Я ушёл, — сказал он в тишину.

Маринетт села рядом, поджав ноги.

— Насовсем?

— Не знаю. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Можно я... побуду здесь? Немного. Пока не пойму, что делать дальше.

Она не стала спрашивать про отца, про дом, про то, что случилось. Просто кивнула.

— Конечно. — Помолчала. — Ты голодный? Мама оставила круассаны.

Он не был голоден. Но почему-то улыбнулся.

— Да. Немного.

Она встала, пошла к лестнице, потом обернулась:

— Адриан.

— М?

— Ты правильно сделал. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Здесь тебе никто не скажет, что ты должен быть благодарен за то, что у тебя есть крыша над головой.

Он не ответил. Просто закрыл глаза и выдохнул.

Впервые за долгое время — свободно.