ONE PIECE: Почти принц Фари (джен)

Старик развернулся на скрипучем кресле в сторону стекла, за которым в полумраке, подсвеченная лишь мерцающими индикаторами аппаратуры, лежала обезьяна. Её грудь едва заметно поднималась, а глаза, казалось, смотрели не в мир живых, а куда-то внутрь, в собственные воспоминания или боль. Хьюго заплакал — негромко, без надрыва, как плачут от усталости и безысходности, когда слёзы просто текут сами, без спроса.

— Она — всё, что у меня осталось, — его голос стал тихим, хрупким, как старый пергамент. — Прошу… не убивайте её. Пожалуйста.

Фари перевёл взгляд на Элизабет. Девушка стояла у пульта, её пальцы замерли над клавишами. Безмолвный вопрос в её глазах был красноречивее слов: «Что будем делать?» Фари прочитал в её взгляде и холодную логику инженера, и едва уловимую, но живую человеческую жалость, которую она пыталась подавить.

Он молча спросил её взглядом: «Можно ли отключить завод, не убивая По?»

Элизабет медленно, почти незаметно, покачала головой. Её лицо было бледным и серьёзным.

— Нет, Фари. Система симбиотическая. Часть её питающих контуров… они завязаны прямо на жизненные показатели По. Это чудовищно, но это факт. Если мы резко отключим завод — сердцебиение и мозговая активность обезьяны упадут до нуля за минуты. Хьюго пытается не просто продлить ей жизнь. Он… он создал для неё искусственный рай, подключив её сознание к сети этих механизмов. Она, наверное, даже не чувствует боли. Но плата за это…

— …это вечный грабёж и страх для всех вокруг, — мрачно закончил Фари.

Вот так, в прокуренном полумраке лаборатории, пахнущей озоном, маслом и отчаянием, перед принцем в изгнании встала дилемма, о которую споткнулись бы многие «правильные» герои.

И сила его фрукта откликнулась.

Не как навязчивый голос рассказчика, а как тихое, внутреннее знание, поток образов и чувств, хлынувший в его сознание. Он не просто услышал историю — он ощутил её кожей, сердцем, памятью мышц, будто прожил отрывки чужой жизни.

* * *

Пятьдесят лет назад.

Молодой отец и гениальный, одержимый учёный по имени Хьюго не просто спас обезьянку, проведя ей новаторскую операцию на сердце. Он подарил ей имя — По — и впустил в свой дом, полный книг, чертежей и тихой, сосредоточенной страсти к познанию. Но настоящим чудом стало не это. Настоящее чудо звали Адам.

Мальчик лет восьми, с таким же, как у отца, пытливым блеском в глазах и неуёмной энергией, нашёл в По не питомца, а родственную душу. Их дружба была зрелищем, от которого теплело сердце. Адам, серьёзный и вдумчивый за чертёжной доской отца, с По превращался в дикаря: они вместе лазили по раскидистому манговому дереву во дворе, Адам с криками «Полетели!» прыгал с крыши сарая в груду сена, а По, цепляясь за его плечи, пронзительно визжала от восторга. Они делились бутербродами с арахисовым маслом, Адам читал По вслух сказки (утверждая, что она всё понимает), а по вечерам засыпали в обнимку в гамаке, под мерный скрежет цикад и шёпот океана. Смех Адама и довольное урчание По наполняли каменные стены лаборатории теплом и жизнью, которых так не хватало одинокому учёному.

Остров Осени тогда был другим. Не царством вечных туч и хлюпающих под ногами дорог, а зелёным, солнечным архипелагом, где дожди были редкими, благодатными гостями, а не тюремщиками. И Адам обожал их. Он выбегал под первые тяжёлые капли, раскинув руки, а По скакала вокруг, ловя капли языком и строя смешные гримасы.

Именно для него, для сияющих глаз сына, Хьюго задумал свой шедевр — не просто климатическую установку, а «Небесный Акведук». Грандиозный комплекс, который должен был по желанию вызывать мягкий, тёплый дождь над их садом, чтобы Адам мог играть в своё удовольствие в любой день. Это был памятник отцовской любви, высеченный не в камне, а в уравнениях, схемах и тоннах полированного металла.

Всё было готово к пробному запуску. Но в ночь накануне на остров обрушился невиданный по силе шторм. Небо разверзлось, океан вздыбился. Хьюго, как ответственный гражданин и единственный на острове инженер такого уровня, бросился в посёлок помогать укреплять дамбы и спасать имущество от наводнения. Он оставил Адама и По дома, в самой безопасной, как ему казалось, части лаборатории, пообещав вернуться к утру.

Он не вернулся к утру. Он вернулся к дыму и руинам.

Молния. Одна-единственная шальная разряд, ударившая не в громоотвод, а прямо в сердце «Небесного Акведука». Цепная реакция. Взрыв, не ядерный, но страшный в своей целенаправленной ярости, снёс половину их дома-лаборатории и выжег душу у острова на поколения вперёд. Система, созданная для управления безобидными кучевыми облаками, вышла из-под контроля и намертво «заклинила» атмосферу, породив вечный цикл холодных, тоскливых ливней.

Но для Хьюго мир перевернулся не из-за этого. Он вбежал в ещё дымящиеся руины, срывая в кровь пальцы о раскалённые балки, и нашёл их. Адама и По. Обезьянка, вся в ожогах, с поломанной лапой, истекая кровью, пыталась зубами и уцелевшей лапой оттащить тело мальчика из-под завала. Её глаза, полные животного ужаса и преданности, встретились с отцовским взглядом. Адам не дышал.

Учёный, винивший себя, ушёл от людей. Он поселился в горах, в древних, забытых руинах, унаследованных от какой-то исчезнувшей цивилизации. И всё, что у него осталось — это покалеченная, умирающая обезьянка, последний живой свидетель его счастья, последняя нить, связывающая его с сыном. И он посвятил всю свою оставшуюся жизнь, весь свой гений одной цели: не дать этой нити порваться. Сначала это были просто аппараты жизнеобеспечения. Потом — попытки регенерации. Потом… потом он открыл принципы механического симбиоза. И его любовь, смешанная с безумием и виной, породила этот завод. Где По была и пациентом, и ядром, и батарейкой. Где её сны, возможно, были наполнены солнцем и смехом мальчика, а реальность поддерживалась грабежом и страхом.

* * *

Руки старика дрожали. Со стороны послышался подавленный всхлип. Фари, всё ещё находясь под впечатлением от видения, повернул голову и увидел, как по щеке Элизабет катится солидная, блестящая слеза. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони, но её взгляд, прикованный к Хьюго, потерял былую холодную уверенность. Она увидела не фанатика, а сломленного горем отца. Фари и сам чувствовал, как его вечная, защитная улыбка соскользнула с лица, оставив после себя странную пустоту и тяжесть в груди. Он смотрел на согбенную фигуру Хьюго и видел не злодея, а человека, который слишком долго нёс неподъёмный груз и уже забыл, как можно жить без него.

Фари резко вскочил на ноги. Боль в ушибленном теле напомнила о себе пронзительным уколом, заставив его скривиться.

— Ай-яй-яй! — зашипел он скорее по привычке, чтобы разрядить напряжение.

Он поправил свои помятые очки-авиаторы, поймав в их грязных линзах отражение своих же серьёзных глаз.

— Кхм… Внемлите мне! — провозгласил он, но без обычного пафоса, а с какой-то новой, странной для него самого интонацией. Он встал в стойку, подсмотренную у той самой девочки-чемпионки — спину выпрямил, подбородок приподнял, одну руку приложил к груди. Получился странный гибрид придворного этикета и героической позы из дешёвой оперы.

— Старик Хьюго! Мы… поможем тебе.

Он бросил взгляд на учёного, который поднял на него заплаканные, полные недоумения глаза.

— Но! — палец Фари, внезапно ставший указующим перстом судьбы, ткнул в сторону пульта и всего завода за стенами. — И ты поможешь нам исправить то, что натворил! Всё это! — его жест включил в себя и клубящийся пар машин, и призрак вечного дождя за стенами горы.

Хьюго заморгал, пытаясь понять.

— Элизабет! — Фари развернулся к девушке и, шагнув вперёд, схватил её за руку. Её пальцы были холодными. — Пожалуйста. Помоги этому… старому упрямцу.

Элизабет вздрогнула. Она всё ещё была под впечатлением от той волны эмпатии, что накрыла её через Фари. Она видела историю, переживала её, чувствовала чужое горе как своё. И сейчас её держал за руку этот несносный, непредсказуемый, вечно улыбающийся хулиган, и говорил что-то совершенно невозможное.

«Помоги… старику», — эхом отозвалось в её голове. Чувствуя странное тепло его ладони, сквозь которое, казалось, передавалась не его, а какая-то всеобщая, упрямая надежда, она опустила взгляд на грязный, заляпанный машинным маслом пол. И тихо, так тихо, что было похоже на выдох, сказала:

— Хорошо.

* * *

— Хватит! Отдай! Не трожь, это моё! — причитал Фари, совершая тщетные попытки отобрать у обезьяны по имени По саблю, которую он сам же, минутой ранее, протянул ей «подержать из любопытства».

По, облачённая в импровизированный жилет из кожаных ремней и медных пластин (дело рук Хьюго, пытавшегося укрепить её слабеющую мускулатуру), сидела на стуле, подобранном под её рост, и с невозмутимым, почти философским видом размахивала клинком. Её движения были неуклюжими, но полными энтузиазма. Куда ему, изнеженному принцу, тягаться с творением двух гениальных умов, даже если одно из них было слегка тронуто скорбью, а другое — холодным расчётом?

У Хьюго и Элизабет получилось. Не за день и не за два. Но они нашли общий язык на почве интеллектуального азарта. Споры были жаркими, чертежи летели на пол, формулы покрывали стены. Но постепенно, из хаоса идей, начал проступать новый план. Не ремонт старой системы, а создание чего-то принципиально нового. И первым шагом стала стабилизация состояния По с помощью переработанных, более эффективных схем, набросанных Элизабет на обороте меню от старой полевой кухни.

И вот уже Фари страдал от надоедливой обезьяны, не желавшей расставаться с блестящей игрушкой.

— Ну и ладно! — в конце концов сдался он, показал ей язык и, отвернувшись с видом оскорблённого достоинства, пошёл в соседнюю комнату, превращённую в штаб по спасению острова.

Комната была завалена до потолка. Чертежи на тонкой папирусной бумаге соседствовали с современными схемами Элизабет, нарисованными химическим карандашом на обороте консервных банок. Клочки пергамента с уравнениями Хьюго лежали поверх блестящих полимерных листов с расчётами девушки. Всюду валялись детали: шестерёнки, пружины, искрящиеся кристаллы энергии из древних механизмов, пучки проводов, катушки с медной проволокой. Воздух был густым — в нём смешались запах машинного масла, старого железа, пыли, крепкого чёрного кофе и сладковатого дыма от паяльника Элизабет.

Стоило Фари сделать шаг внутрь, как его нос сморщился от этого коктейля.

— Держите! — проговорил он, ставя на единственный свободный угол стола три жестяные миски с похлёбкой, которую он сварганил на соседней кухне из трофейных пиратских консервов и местных кореньев.

Учёные его не заметили. Они стояли, уткнувшись в один огромный лист, и спорили так, будто от этого зависела судьба вселенной.

— …но это создаст обратную связь в нейронном контуре! Система пойдёт в разнос! — горячо доказывала Элизабет, ткнув пальцем в сложную схему.

— А вот если мы здесь поставим демпфер, а частоту модуляции возьмём не по моей старой формуле, а по твоей, новой… — бормотал Хьюго, водя обломком угля по схеме. Его глаза горели тем самым огнём, который, вероятно, горел в них пятьдесят лет назад, до трагедии.

Спор мог длиться вечность, но вмешался Фари. Он присел на краешек заваленного деталями ящика и сказал тихо, почти про себя:

— Мне скоро уплывать. Я бы хотел увидеть солнце этого острова. Не на картинках в ваших книгах, Хьюго. А настоящее. И чтобы оно светило всем.

Учёные замолчали и наконец посмотрели на него. Сейчас Фари был уже переодет в нелепый, но практичный комбинезон, сшитый из кусков брезента и кожи, с десятком карманов, набитых инструментами. На голове — кепка с козырьком, на глазах — защитные очки. Он выглядел как механик с очень плохого, но весёлого судна.

Хьюго, вытаращив глаза, пробормотал:

— Тут же не было такой одежды…

— И мне бы не хотелось мочить свой новый рабочий костюм, — добавил Фари, стряхнув с плеча невидимую пылинку. — Так что, как там наши «небесные дела»?

— Фари… — Элизабет хотела задать вопрос. Узнать, *что тогда было*. Как они оба видели одну и ту же историю. Почему она чувствовала боль старика как свою. Но в итоге сказала другое, более важное в данный момент: — Хорошо. Мы близки.

Встав, она с решительным видом направилась к главному чертежу, на котором теперь красовался гибрид её преобразователя и древних схем Хьюго. К ней присоединился старый учёный. Их спор возобновился, но теперь он звучал не как битва, а как совместный поиск: «А если здесь?..» «Нет, смотри, тут резонанс может…» «Тогда давай попробуем обойти через акустический модулятор…»

Фари вздохнул, поняв, что его план «просто уплыть и не оглядываться» окончательно провалился.

— Фари, ты нам поможешь, — провозгласила Элизабет, даже не оборачиваясь, тыкая пальцем в кучу медных трубок и хитросплетение проводов. — Нужно рассчитать длину провода. И подать кофе. И принести паяльник. И не пугать По, она как раз засыпает.

Принц-неудачник понял, что следующие несколько дней будут посвящены не отдыху на берегу, а пайке, переноске тяжестей, выслушиванию лекций по климатологии (от Элизабет) и энергетике (от Хьюго), а также бесконечным спорам о том, «как же это всё совместить, чтобы не взорвалось».

Но, глядя на то, как два сгорбленных над столом силуэта — один седой и сухопарый, другой молодой и упрямый — вместе вычерчивают будущее, он неожиданно для себя поймал на лице улыбку. Не ту, привычную, защитную. А другую. Настоящую.

«Чёрт, — подумал он. — А ведь это может и правда сработать».

* * *

— Скоро отправка, — сказал капитан «Белого Лиса», подойдя к Фари, который стоял на палубе, облокотившись на поручни. За его спиной, на причале, суетился народ, грузили последние припасы. Остров Осени был уже другим — не серым и плачущим, а… замершим в ожидании.

— Спасибо, что согласились подождать, — сказал Фари.

Он смотрел на остров и ждал. Ждал того самого мгновения, когда над ним пройдёт последний, прощальный дождь, а после — взойдёт солнце. Не метафорическое, а самое настоящее, жаркое, золотое.

— Ну, в накладе я не остался, — усмехнулся капитан, гладя своего нового матроса — большую мехообезьяну, что могла как больно ударить, так и перенести тяжёлый ящик.

Время пролетело в бешеном ритме. Фари, к своему удивлению, оказался полезен не только как «живой грузчик» (хотя и это тоже), но и как человек с нестандартным, «хулиганским» подходом к решению задач.

И вот, кульминация. С вершины горы, где когда-то стояла лаборатория Хьюго, а теперь возвышалась гибридная установка — дирижабль-антенна Элизабет, соединённая с геотермальным стабилизатором Хьюго, — ударил в небо не луч света, а сфокусированная спираль энергии. Она врезалась в плотный слой облаков не как молот, а как кисть.

И небо ответило.

Сначала облака, вечно серые, дрогнули. Потом они вспыхнули изнутри тёплым, апельсиновым светом. И полился дождь. Но не просто вода. Капли, падая на растопыренные ладони матросов и на стакан, который Фари тут же подставил, были густыми, ароматными и цвета спелого апельсина.

— Хе-хе-хе… — гнусаво засмеялся Фари, наблюдая, как капли окрашивают его бледный стакан в жизнерадостный оранжевый цвет. — Получилось! Правда же, красиво?

Пока учёные вершили великое, Фари трудился над своим, скромным вкладом в историю острова. Используя свои алхимические познания (смешанные с изрядной долей наглости и парой украденных у Хьюго реактивов), он создал «приправу» — катализатор, который, смешиваясь с преобразованной установкой влагой, менял её химический состав на что-то безвредное, сладкое и вкусное. «Хоть какая-то польза от всех этих скучных лекций по химии», — думал он.

Ах, да. Он был уверен, что это абсолютно безопасно для экосистемы… Ну, почти уверен. Надеялся. Во всяком случае, Хьюго, пробовавший на вкус первую партию, не умер, а лишь поморщился и сказал: «Слишком сладко. И откуда у тебя доступ к моим запасам экстракта лунного мха?».

Смотря, как остров, по которому снуют мехообезьяны, что Хьюго отдал городу в безвозмездное пользование, и окутанный золотым сиянием и полосами ароматного ливня, начинает медленно удаляться, он заметил выбежавшую на самый кончик пирса фигурку. Элизабет. Она что-то кричала, размахивая руками. Ветер донёс обрывки:

— ФАРИ! НЕГОДНИК!! У… БЬЮ!!!

— Ах, меня любят, — с умилением вздохнул Фари, делая вид, что не расслышал угроз, и повернулся к бледному Майклу, стоявшему рядом.

— Н-но мисс Элизабет, кажется, совсем не в восторге… — попытался вставить слово матрос.

Фари резко поднял руку, останавливая его.

— Бьёт — значит любит, — с важным видом изрёк он, глядя на удаляющийся берег, где фигурка девушки теперь топала ногами и, казалось, вокруг неё сгущалась аура чистейшей ярости.

Он никогда не признается, что эта ярость была более чем оправдана. Ведь в суматохе отъезда он «позаимствовал» на память один предмет её гардероба. То самое, первое, кружевное… Но всё это — во имя Великого Плана! Плана по сохранению истории! И ради чёрного… то есть, тёплых воспоминаний! Да, именно так. Он не вор. Он — собиратель уникального опыта.

С этим оправданием на устах и лёгким, необъяснимым чувством вины (которое он тут же загнал в самый дальний угол сознания) принц Фари, вечный скиталец, повернулся к капитану.

— Ну что, капитан, обрадуйте меня. Куда лежит наш курс? Как называется следующий остров?