Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Когда надежда почти иссякла, а вера сошла на нет — Явился он, и тихо произнёс: «Идём»

Миа проснулась от покалывающего холода. Приоткрыв глаза, она обнаружила, что тоннель, когда-то озарённый ровным светом, теперь утратил почти все свои огни. Лишь несколько усталых факелов догорали вдалеке, словно звёзды, которые вот-вот падут. Тьма уже подползала ближе, мягкая, сырая, хищная.

Не желая быть проглоченной этой тьмой, Миа щёлкнула пальцами, и между ними с дрожью зажёгся крохотный огонёк. Он осветил мир вокруг неё — всего на метр, не больше, но и этого хватило, чтобы почувствовать себя живой.

Вещи на ободе всё ещё были сырыми, но уже не такими тяжёлыми от влаги. Она поспешно натянула на себя одежду — не столько из-за приличия, сколько из-за всё нарастающего холода, впивающегося в позвоночник.

Самоучитель по чарам выглядел так, словно его смачно пожевал какой-то библиотечный монстр: корешок расползся, листы сморщились, потрескались, и хранили запах сырости, будто воспоминание о затопленном тоннеле. С надеждой, какой обладают только дети и безумцы, Миа аккуратно вложила его в сумку, прижав дедушкиной книгой, словно тем самым надеясь передать ей немного защиты.

Затем — грибы. Отсортировав их с такой серьёзностью, с какой алхимики отбирают ингредиенты для эликсиров, Миа приступила к импровизированной готовке. Держа грибы над своим огоньком, она обжаривала их по одному, терпеливо, осторожно. Огонь жёг пальцы, и ей приходилось выжидать, пока гриб немного остынет, прежде чем продолжать. Пахло чем-то землистым, и, едва-едва — сырой древесиной. Но когда первый кусочек оказался у неё на языке — он показался пищей богов. Тепло, текстура, вкус — всё это воскресло в ней, как воспоминание о доме.

Её желудок был недоволен скромным угощением, но сердце и разум — насытились. Пусть и ненадолго.

Съев последний гриб, Миа поднялась. Её ноги всё ещё были немного ватными, но девочка ступала ровно. Она двинулась по спиральному тоннелю, стараясь не смотреть назад. Только вперёд, на угасающие головки факелов, которые, как маяки, отмеряли путь.

Тоннель извивался, как живое существо — не просто дорога, а нечто, что думало, дышало, выбирало, куда направить и кого впустить. Он закручивался спиралью, петлял, вился к самым глубинным глубинам. Камни под ногами становились гладкими, отполированными временем или чьими-то слишком частыми шагами.

И свет… Он вернулся.

Сначала — осторожно. Тусклые язычки пламени дрожали в нишах стен, словно боялись быть замеченными. Потом — ярче. Факела горели ровно, как по линейке. И тут девочка поняла: огонь двигался не с ней, а навстречу. Как будто кто-то шёл отсюда и зажигал каждый факел по пути, двигаясь назад.

Последовательность была обратной.

Это значило только одно: в тоннеле кто-то бывает. Часто. Достаточно часто, чтобы не дать свету угаснуть.

И эта мысль зажгла в груди Мии крошечную надежду, пускай ещё не пламя — но уже искру. Может, где-то впереди есть кто-то живой. Путешественник. Или — целое поселение. А если очень повезёт — путеводец. Тот, что сможет сказать: «Ты хочешь домой? Иди за мной».

Она почти побежала, не чувствуя усталости. Живое пламя надежды гнало её вперёд быстрее, чем голод или страх могли удержать.

Когда тоннель наконец перестал петлять и выпрямился, факелы засветились с новой силой — так ярко, будто встречали гостью. И вот — поворот. Резкий, как щелчок кнута. И сразу за ним — валун. Большой, отполированный, почти как кострищенский мемориал. На нём — белоснежные письмена. Не просто каракули, а знаки. Живые. Пульсирующие.

Миа пискнула от радости. Указательный Камень.

Камни эти были редкостью, почти реликвиями. Они стояли лишь на значимых путях — тех, что вели не в никуда, а в определённые области, без намёка на обман или фальш. Каждый путник, что проходил мимо, оставлял послание: направление, предупреждение, совет, шутку. Но во всех них был опыт, боль, и надежда сотен ног.

Она припала к камню, почти уткнувшись носом в белые черты. Почерк был немного торопливый, кривой, но читаемый. Левый тоннель — день пути — и перед тобой «Серые Шахты». Два дня дальше — что-то ещё. Название было затёрто, и заменено звездой, окружённой знаками вопроса, как загадка, которая пока что не хочет быть разгаданной.

Были и другие метки — схроны, лазейки, короткие пути, подозрительно заманчивые. Но Миа не сильно доверяла им. Мало того, что там может быть ни души, так более того, там может быть что-то настолько живое, что она пожалеет о своём решении.

А потому, она сделала выбор.

Серые Шахты. Прямо. Без отклонений. Белый треугольник, над каждой аркой — вот её путеводная звезда. Всё просто.

И девочка пошла. Не спеша. Не бегом. Как идут те, кто знает, что в конце дороги — не просто конец, а что-то значительное. Что-то, ради чего стоит идти.

Но едва шаги Мии затихли в сгущающемся мраке прямого тоннеля, как за Указательным Камнем что-то пошевелилось.

Словно сама тень от камня обрела чужую тень — вытянувшуюся, неестественно высокую, облачённую в мантию с капюшоном. Свет от ближайшего факела дрогнул, стал зыбким, будто осознал чьё-то присутствие.

Фигура возникла из воздуха — не с треском, не с шорохом, а с бесшумностью, которая страшнее любого шума. Как будто она всегда была здесь. Просто никто не смотрел в нужную сторону.

Вот тень подняла руку. Изломанные пальцы прошли над письменами, не касаясь камня, и слова послушно поползли, стираясь, переливаясь и перетекая в другие. Теперь путь, что вёл к «Серым Шахтам», заканчивался словом, в котором угадывались ноты безысходности: «Тупик».

На мгновение воздух наполнился удушающим запахом гари. Зелёные искры вспыхнули, вырвавшись из-под капюшона, закружились и упали, будто погибшие светлячки.

А тень… тень исчезла. Не ушла. Не убежала. Просто — перестала быть. Как стирается пыль с могильной плиты.

Указательный Камень остался недвижим. Молчалив. Верен. Но уже не для Мии.

И вот бедняжка — полная решимости, с наивной верой в порядок мира — всё шагала и шагала вперёд. Белые треугольники, выцарапанные на камне, мерцали у неё перед глазами, будто фонарики, прокладывающие дорогу домой. Она не знала, что идёт в пустоту. Не знала, что каждый её шаг — в никуда. Она верила. Этого пока было достаточно.

Но вскоре тишина стала слишком густой. Слишком вязкой. Её собственные шаги начинали звучать подозрительно чужими. Тогда, Миа покопалась в сумке и достала шкатулку. Завела её, щёлкнув ключиком, и опустила обратно в сумку. Колесико внутри запело, и по тоннелям разнеслась тоненькая, едва слышная мелодия.

Эхо не торопилось повторять ноты. Оно переваривало их, глотало, выплёвывало обратно, как будто музыка рождалась в чьём-то чужом горле. Но Миа улыбалась. Она начала слегка покачиваться, напевая в такт шкатулке, как будто танцевала с собственными страхами. На время она совсем забыла о знаках.

И вот, когда последние ноты со вздохом растворились в воздухе, девочка уткнулась лбом в стену.

— Ой, — сказала она и потёрла лоб. — Совсем задумалась...

Она вернулась, оглянулась на арку. Треугольника не было. Прищурившись, она пошла чуть дальше назад… и вот он — белый знак, гордый и невозмутимый, как будто никуда не исчезал. Но был он уже над другой аркой.

— Вот я глупая! — хихикнула Миа, хлопнула себя по лбу и свернула в нужный тоннель. — Подумать только, если бы пошла не туда и заблудилась? Вот смеху-то было.

И лишь её мысль едва успела оформиться — как девочка снова оказалась у тупика.

Но смешно ей не было.

Сначала пришло недоумение. Потом — сомнение. Потом — тревога.

Она вернулась назад. Треугольник был. Знак был. Но путь — нет. Только глухая, безликая стена. И тогда в ней что-то сдвинулось.

Миа побежала — от арки к арке, от коридора к коридору. Все они обещали выход, и все вели в никуда. Знаки исчезли. Белые треугольники стерлись, будто кто-то прошёл следом и выскоблил их ножом. Тупик. Тупик. Тупик.

Она кружила, как пойманная в банку бабочка, ища хотя бы щёлку. Дыхание сбивалось, грудь сжималась. Девочка рухнула к одной из стен, пытаясь отдышаться, но воздух казался тяжёлым, как камень, и таким же холодным. Она всхлипывала, и каждый вздох звучал, как крик помощи, которому некому было ответить.

И вот — она сорвалась. Закричала. Сильно. Пронзительно. Отчаянно.

Крик пронёсся по тоннелям, метнулся в ответ, и, не найдя выхода, начал возвращаться. Стены, казалось, подались вперёд. Тоннель сжался, как нора, в которую не влезть, как пасть, готовая сомкнуться.

Огонёк Мии мигнул… и потух. Просто исчез, словно устал надеяться. Без него тьма была тотальной, осязаемой. Чёрная вуаль сползла с потолка, сдавила её плечи, заползла под веки.

Миа замерла в темноте. Один на один с пустотой. Без выхода. Без света.

Она дрожала — изнутри, снаружи, целиком. Глаза лихорадочно бегали по темноте, как будто пытались ухватиться хоть за что-то. И в то же время смотрели прямо в никуда. Горячие слёзы блестели на щеках, но вместо привычного страха в ней вспыхнуло что-то иное. Гораздо древнее. Гораздо сильнее.

Злость.

— Ты думаешь, я не поняла, что это ты? — прошептала Миа, стиснув кулаки.

Но когда ей никто не ответил, она закричала — в темноту, в безмолвие, в саму глотку Лабиринта:

— Чего ты добиваешься?! Всё равно ведь ничего не получишь!

Тишина замерла.

А потом — треснула.

— Неужели? — произнёс голос, и он был не просто холоден — он был лишён тепла как понятия. — Мне ничего не стоит подождать, пока ты умрёшь. Грибочки — детский перекус, одёжка — мокрая тряпка. Вот она, юная путешественница Четвёртой Эпохи.

Из воздуха, как будто вытекший из дыма, сложился лик. Бледный. Высокий. Неестественно вытянутый, как отражение в треснувшем зеркале. Он источал гарь и мрак.

Мастер Лабиринта.

Миа отшатнулась, закашлялась — воздух вокруг него был ядовит.

— А как плясала, как кружилась, бедняжка, — голос Мастера искажался, как будто кто-то пытался спародировать ребёнка, но получалось только пугающе неуместно. — Такая мелодия… такая глупенькая вера. Как мило.

— Но я всё ещё здесь! — выкрикнула Миа, и голос её сорвался — с треском, как сухая ветка. — Я жива! Если бы ты хотел убить меня — ты бы это уже сделал!

— Да. — Мастер начал двигаться вперёд, и каждый шаг был будто скольжение когтя по стеклу. — И ты не представляешь, как я этого хочу. Сжать своими сломанными пальцами твою тонкую, хрупкую шею. Растереть в пыль меж стен. Увидеть, как свет гаснет в твоих теряющих надежду глазах… — Он на издал хрип, будто смакуя образ. — Но нет. Я люблю поиграть. Люблю смотреть, как дети, дерзкие и глупые, сами себя ломают. Как ты, Миандра. Как ты, влекомая самой смертью на погибель.

Миа отступала назад, пока спиной не упёрлась во что-то. Камень? Стена? Что-то подалось. Из трещины — тонкий, упрямый лучик света. Мастер не заметил. Он всё приближался, словно вытягивался из собственной тени, и тянул к ней бледную руку.

— Ты… ты просто трус… — прошептала Миа. — Я же ребёнок. Почему ты так жесток?

Мастер усмехнулся. Беззвучно. Бесстрастно.

— Потому что мне всё равно. Возраст — это цифры. Слабость — это шанс. В этом мире не важен твой пол. Твой возраст. Есть только жизнь и смерть. И если жить не каждый заслуживает, то вот умереть — заслуживают все.

Он выдохнул залп искр, и в этот миг Миа изо всех сил оттолкнулась. Стена за её спиной рухнула, впуская свет. И как только он коснулся тьмы — Мастер исчез. Растворился, как мираж. Осыпался пеплом.

Миа упала вперёд, больно ударившись подбородком о камень, едва не выбив зубы. Но — была жива.

Она подняла глаза… и поняла, что снова находится у Указательного Камня. Только теперь письмена на нём изменились. Угрозы. Предупреждения. Мольбы о пощаде, нацарапанные кровью.

Кровь. Багровая, густая, как сироп, она сочилась из-под основания камня. И шептала. Отчётливо, вслух, дрожащим голосом безо рта. Эти же слова. Те же угрозы. Те же мольбы.

Миа вскрикнула и отпрянула, кровь тянулась за ней, бурля и стеная. Она делала поглотить девочку. Добавить её к сонму голосов. Но Миа не делала этого. Она развернулась и побежала. В соседний тоннель. Без плана. Без мысли. Просто — прочь.

И тут — удар. Мягкий, но сдержанный. Как будто она врезалась в движущийся шкаф. Пальцы сами вцепились в ткань — тяжёлую, чуть шероховатую, как шубу. Миа не думала о последствиях. Просто прижалась. И закричала:

— Пожалуйста… помогите! Он убьёт меня! Мастер Лабиринта! Я хочу домой… я просто хочу домой…

Но тут же приготовилась к худшему. К жёсткой хватке. К острому лезвию ножа. К равнодушному взгляду, который безмолвно скажет: «Слишком поздно, девочка».

Но вместо этого… тишина. А потом — прикосновение. Тёплое. Нежное. Осторожное.

Ладонь легла ей на макушку, и мягко провела по ней. И это было достаточно, чтобы на секунду поверить: ещё не всё потеряно.

Подняв заплаканные глаза, Миа с удивлением поняла: она уткнулась вовсе не в шубу, как подумала сперва, а в бороду. Не просто бороду, а самую длинную, самую растрёпанную седую бороду, какую только можно представить. Она струилась вниз, словно поток времени, теряясь где-то в складках серо-синей мантии, пахнущей костром, курительной смесью и старой бумагой.

Это определённо был майлир. Над его бородой торчали пышные усы, такие же седые и капризные, из-под которых едва проглядывала тонкая, чуть изогнутая улыбка — как будто кто-то пририсовал её угольком. Голову венчала шляпа: широкополая, помятая, с прогибом на макушке, будто кто-то частенько использовал её вместо мешка для зёрен.

Незнакомец чуть приподнял поля, и Миа увидела глаза — золотые, как янтарные огни. Они светились мудростью, весельем и каплей шалости, которой не смогли вытравить ни годы, ни сам Лабиринт. Лицо было древним, но не старым: тем лицом, которое давно должно было осесть в покое, но всё никак не желало сдаваться.

Он опустился на одно колено — при этом всё равно был выше Мии почти на две головы — и тихо, ласково произнёс:

— Не бойся, дитя. Он не тронет тебя. Здесь ты в безопасности.

Миа моргнула. Сердце стучало в груди, как пойманная птица, но вдруг ей стало немного… спокойнее внутри. Она робко обернулась за его спину — и ахнула. Там, посреди тьмы тоннеля, стоял воз, высокий, скрипучий, заставленный мешками, сундуками, кипами пожелтевшей бумаги и подвязанными колокольчиками. Один из мешков даже шевельнулся. Или ей так показалось.

— Вы… вы торговец? — спросила она, с трудом переводя дыхание.

— Я — фольклорист, — ответил он с достоинством. — Меня зовут Карстиас. Но все зовут меня просто дедушка.

— Де-душ-ка? — переспросила Миа, разложив слово по слогам, словно новое заклинание.

— Да-да. Дедушка Карстиас. То ли из-за бороды, то ли потому, что рассказываю всем сказки, даже когда не просят. — Он усмехнулся, поднялся с колена, и макушка его шляпы едва не задела потолок. — Полагаю, ты заблудилась, юная…

— Миа. «Миа Таульдорф», —быстро произнесла она. — Всё началось с одной книги… Я должна была её спрятать, но мой дядя…

— Понимаю, понимаю, — добродушно прервал её Карстиас, как будто уже слышал тысячи таких историй, но каждая всё равно была для него новой. — Видно, путь у тебя был не из лёгких. Пойдём, расскажешь по дороге домой.

— Домой? Вы… вы действительно можете отвести меня домой?

— А чего бы мне и не отвести? — Он пожал плечами. — Конечно, если ты хочешь продолжить своё приключение — я не стану вмешиваться. Я, в конце концов, не вор историй. Только собиратель.

Он подмигнул и взялся за повозку, которая, казалось, начала двигаться сама, как только он к ней прикоснулся.

Миа стояла на месте, пытаясь понять, шутил он или говорил серьёзно. Всё это казалось слишком… добрым, чтобы быть правдой.

Карстиас, заметив, что девочка замерла, снова обернулся.

— Кстати, ходят слухи, что где-то в этих тоннелях завёлся огненный савверн. Я бы не стал проверять, правда это или нет… особенно если не хочется отыграть роль поленьев. Понимаешь, о чём я?

И Миа, пусть и немного неуверенно, сделала шаг к нему. А потом — ещё один.

И свет за их спинами чуть окреп.

— Огненный савверн, господин? — переспросила Миа, стараясь идти в ногу со стариком.

— Просто дедушка, Миа, — мягко поправил Карстиас, не оборачиваясь. — Не люблю формальности. Формальности — это для протоколов, а не для разговоров.

— Простите, — пробормотала она.

— Ничего страшного, — сказал он, одарив её улыбкой, тёплой, как плед у камина. — Да, огненный савверн. Это стихиал — существо, сотканное из чистого элемента. Было время, когда их было неисчислимое количество, но ровно четыре вида — по числу стихий, и все они заглядывали в Астум с того конца плана, который мы называем Саввернумом. Ах, какие же они были шалуны, эти стихиалы. Пакостники знатные. То из фонтанов оросят честной народ, то заставят запустят такого ветра, что можно было лично познакомиться с высотой птичьего полёта…

Он вздохнул с ласковой ностальгией, будто вспоминал не стихийных духов, а непоседливых внуков.

— Но и пользы от них — видимо-невидимо. Особенно от земляных. Прекрасно ищут редкие руды, любят возиться с цветами и овощами. Уж как алхимики их обожают — песенки слагают.

— А огненные? — заинтересованно спросила Миа. — Они кому-то помогают?

— Ну, если их запереть в камине или фонаре — пожалуй. — Карстиас хмыкнул. — Но в остальном… Это существа не столько полезные, сколько непредсказуемые. Стоит только отвернуться — и вуаля, вместо дома пепел. Особенно они неравнодушны к бородам.

Он осторожно пригладил свою, словно проверяя, цела ли ещё, и посмотрел на девочку так, будто доверил ей великую тайну.

Миа прыснула со смеху.

— А что он тогда делает в этом тоннеле? Здесь же и жечь-то нечего. Ни дерева, ни соломы...

— Как это нечего? — удивился Карстиас. — А факелы? Видела их в спиральном проходе? Его огненных рук работа.

Миа вздрогнула. Её улыбка исчезла с лица так же быстро, как свет гаснет при сквозняке.

— Я думала, это кто-то… ну, кто-то добрый зажигает их, чтобы путники не сбивались с дороги.

— О, было бы весьма благородно, не спорю. — Старик весело кивнул. — Даже написал бы о таком легенду. Представь: Безымянный Герой, пробирается сквозь глубины, чтобы день за днём зажигать факелы в забытом лабиринте. А сколько тут символизма! Немного типичного — но в этом вся суть легенд.

Он подмигнул и тихонько рассмеялся — так, будто весь мир был не больше, чем одна его старая шкатулка с историями. Миа почувствовала, как внутри снова становится немного теплее.

И тут раздался очень-очень неловкий звук. Такой, который, казалось, эхом отразился даже от самых смущённых мыслей.

Живот Мии жалобно заурчал.

Девочка покраснела и уставилась в сторону, притворяясь, будто изучает архитектуру тоннеля.

Карстиас, конечно же, всё услышал. И не то, чтобы он что-то сказал, но его бровь повела себя весьма красноречиво. Он остановился, кивнул девочке и молча направился к повозке.

— Нет-нет, правда, не стоит, я бы... — забормотала Миа, но Карстиас уже извлёк из кожаного мешка полоску вяленого мяса. Она блестела тонкой соляной корочкой, и Миа, как бы ей ни хотелось выглядеть достойно, едва не захлебнулась слюной.

— Если бы ты изголодалась чуть сильнее, я бы тебя тащить должен был, — рассудил Карстиас, протягивая ей еду. — А я стар, хрящеват и склонен к нытью. Так что ешь, и не спорь. Конечно, могу отвезти тебя прямо до ближайшего селения, но представь, что скажут жители, когда увидят, как старик везёт исхудавшую девочку с полной телегой провизии. Ещё подумают, что я голодом тебя морил.

— Справедливо, — признала Миа, жуя с таким рвением, что звук эхом разнёсся по тоннелю. — О, как же это вкусно... В сто раз лучше, чем слегка поджаренные грибы.

— Грибы, говоришь? — Карстиас приподнял бровь. — Ты что-то упоминала о дяде.

Миа проглотила очередной кусочек и заговорила поспешно, будто слова сами вырывались из неё, пока рот ещё не занят едой:

— Он... он кромешник. Злой и бессердечный. После смерти моего дедушки, он стал помыкать мной как служанкой. Я должна была приготовить ему ужин, но не успела, и он... — девочка сглотнула слюну — он попытался пристрелить меня прямо у городских врат. Ну, я и побежала... а потом всё завертелось. Я потерялась. А там этот Мастер Лабиринта...

На этих словах Миа нахмурилась, и в её глазах снова мелькнул тот самый страх — глубинный, холодный, оставляющий после себя пустоту.

— И как давно ты тут? — мягко спросил Карстиас.

— День. Или два. Хотя кажется... что год. Или больше.

— А откуда ты родом, говоришь?

— Из Кострища.

Карстиас резко натянул поводья, так что телега едва не всхрапнула от возмущения.

— Упаси меня Трилунье... — прошептал он. — Эвона куда тебя занесло. Мы ведь сейчас почти у самой южной кромки Западного Лабиринта.

— Это всё он, — прошептала Миа. — Мастер Лабиринта. Он сбросил меня на нижние ярусы тоннелей. Я встретила там склизкое чудовище, а потом… потом эхи... ну, эхо-зверя. Не хочу произносить другое название.

Карстиас понимающе кивнул. Некоторых имён и вправду лучше не называть — не потому, что они страшные, а потому что их обладатели слушают.

— И ты в одиночку пережила всё это? Позволь спросить, сколько тебе лет?

— Одиннадцать, — чуть слышно ответила Миа, отводя взгляд.

Карстиас прищурился, как будто смотрел на нечто драгоценное, но давно потерянное.

— Одиннадцать, — повторил он. — Тогда ты самая храбрая и везучая девочка, которую я когда-либо встречал.

Миа скривилась:

— Да что вы... Вы не слышали, как я вопила и умоляла о помощи. Я в панике носилась, как трусливая пташка. Какая тут храбрость?

— Ах, дитя моё, — вздохнул Карстиас, — храбрость не в том, чтобы не бояться. Настоящая храбрость — это делать шаг вперёд, когда всё внутри кричит «прячься». Великие герои — те, кто дрожали, как листья, и всё равно продолжали идти. А то, что ты избежала лап чудищ... хм. Это, знаешь ли, талант. Или великая, очень своевременная удача. А может быть, и то и другое.

Он протянул ей ещё кусочек мяса. Девочка покорно приняла его.

— А что за книга, собственно? — вдруг спросил Карстиас, как бы между делом, поправляя полы своей мантии. — Ты ведь говорила, что она принадлежала твоему дедушке, да?

— Да, я… — Миа запнулась. Она ведь этого не говорила. Только о том, что хотела книгу спрятать. — Простите, но… откуда вы знаете, что она дедушкина?

Карстиас чуть склонил голову набок, и его широкополая шляпа съехала так, что глаза спрятались в тени. Он постучал себя по груди, словно проверяя, где там карман с отговорками.

— Догадался, — с ленивой улыбкой ответил он. — Сомневаюсь, что такая юная особа, как ты, могла бы носить с собой знания, которые нужно прятать.

— Ну, а вдруг это книга моей бабушки? Или родителей? — не сдавалась Миа.

Карстиас глубоко вздохнул, как это делают те, кто знают больше, чем говорят, но пока что не спешат рассказывать всё.

— Я заглянул тебе в глаза, девочка. А в них — пустота, в которой могли бы храниться иные любимые лица, но она до последнего держится за одно единственное. Дедушкино. Всё остальное — давно кануло в забвение.

Миа потупила взгляд. Это было… удивительно точно.

— Вы правы. Он был всем. Родителей я совсем не помню… разве что голос мамы иногда вспоминается, будто эхом. О бабушке дедушка почти не говорил. А он сам — растил меня с пелёнок. Всё, что я знаю и умею, — всё от него. — Девочка сняла сумку и осторожно достала из неё книгу, с той бережностью, с какой вынимают драгоценности, что умеют шептать. — В день своей смерти… он отдал её мне. Сказал, что в ней спрятаны великие знания. Но книга зашифрована, и я не знаю, как мне с ней быть.

К этому моменту они вошли в высокий тоннель, потолок которого терялся в чернильной темноте. Пространство здесь было иным — не давящим, а почти священным. Карстиас остановил повозку, обвёл всё взглядом, и, довольный, опустился на край.

— Здесь мы остановимся на ночь, — сказал он, и снова похлопал себя по груди. — Надеюсь, ты не возражаешь.

— Конечно, нет, — быстро ответила Миа.

— Могу взглянуть на книгу?

Она молча протянула её. Карстиас провёл пальцем по потёртой обложке, пролистал страницы сначала небрежно, потом внимательнее. Он пару раз хмыкнул, как знаток, что не в первый раз видит подобные книги, но который притворяется что это не так.

Наконец, он вернул книгу девочке и с лукавым блеском в глазах заявил:

— Тебе дорога в Верховное Книгохранилище.

Миа вскинула голову, как будто он предложил ей отправиться на луну.

— Ой, да это же сказки! Тётя Вивзиан всегда говорила, что такого места не существует.

— А тётя Вивзиан там бывала? — Карстиас поднял бровь.

— Ну… не уверена.

— Вот и я не уверен. А я там был. Не раз. — Он извлёк из-под плаща тонкую трубку, насыпал в неё смеси, поджёг щелчком пальцев — и пустил вверх дымное колечко. — Когда Тьма поглотила Астум, и Лабиринт начал расти, были те, кто не растерялся. Они перенесли на глубинные уровни всё, что осталось от поверхности. Самую суть. Знания. Книги. Истории. Легенды. Всё это теперь охраняет Госпожа Сианэль Эссэрид. Её предки были в числе тех, кто спас культуру от забвения.

— Значит… дедушка не выдумывал? Он тоже рассказывал, что был там, — Миа растерянно почесала затылок. — А там… там правда есть кто-то, кто сможет расшифровать эту книгу?

Карстиас затянулся глубже и выпустил в воздух целую спираль дыма.

— Нет. Но там есть книги, которые помогут тебе научиться делать это самой. — он подмигнул, — А такие знания куда ценнее любых готовых ответов.

Миа задумалась.

Сердце её рвалось домой — туда, где всегда тепло, где ждут верные друзья и любящие тётя Вивзиан и дядя Червид. Но книга… Книга была больше, чем просто предметом. Она была обещанием, головоломкой, наследием. Ответом.

А Карстиас… Он знал дорогу. И к Кострищу, и к Верховному Книгохранилищу. Может, он сможет сопроводить её и туда, и туда? Или хотя бы не даст затеряться снова.

Пока Миа переваривала свои мысли, Карстиас не терял времени даром. С ловкостью старого торговца чудесами он извлёк из повозки небольшой свёрток, раскрыл его и вынул несколько ухоженных, ровных поленьев — как будто они были специально подобраны для самого комфортного горения в тоннелях. Он уложил их в костёр, вытянул вперёд руку и громко, с удивительной для такого усталого на вид старика чёткостью произнёс:

— Ёронция!

Поленья вспыхнули так ярко и охотно, будто только и ждали своего часа. Тьма, в которой прятались мрачные углы тоннеля, отпрянула, и всё вокруг сразу стало теплее — и на ощупь, и на душе.

— Ого! — выдохнула Миа, моргая, как сова, впервые увидевшая фонарь. — А я всё «огоньком» пользовалась…

— Понимаю. Но чары пламени — штука куда капризнее. Да и не всякий маг за них возьмётся, — ответил Карстиас, качнув рукой, на пальце которой поблёскивало кольцо с вкраплением рубина. Оно явно нагрелось, и старик невольно встряхнул пальцами. — Вот, видишь.

— А у меня получится так же? — с надеждой спросила девочка, глядя на него снизу вверх, как смотрят воздыхатели на своих кумиров.

Карстиас задумался. По-настоящему задумался — не из вежливости, не ради паузы. Его взгляд затерялся где-то в пляшущем огне, будто он перебирал в уме все те варианты, где её путь может свернуть не туда.

Наконец, он слегка улыбнулся, и кивнул.

— Конечно. Если будешь тренироваться. И если не пожалеешь пальцев.

Миа вспыхнула от радости, хлопнула в ладоши и тут же полезла в сумку. Из неё, словно сокровище, выглянул, рассохшийся Самоучитель по Чарам.

— Смотрите! Мне дядя Червид его подарил. Я уже выучила Кинэцию и Иттарэцию. Представьте себе — я подняла чарами свой сапог и умудрилась зачерпнуть воду из колодца!

— Вот это находчивость! — хмыкнул Карстиас. — Я бы, пожалуй, просто обул его. А ты — со вкусом.

Миа смущённо заёрзала, но улыбка не сходила с её лица. Быть похваленной настоящим чародеем — всё равно что получить в дар перо Кисмэры.

— Посмотри-ка, твой Самоучитель совсем развалился, — заметил Карстиас, постучав по корешку. — Ну-ка, покажи мне Иттарэцию в действии.

Девочка замялась. Хотела — сильно. Но где-то в животе затаилось сомнение: а вдруг заклинание не сработает? А вдруг он подумает, что она невежда?

Но, откашлявшись, она решительно натянула свой кольцо-проводник на палец, подняла его вверх и чётко произнесла заклинание.

Самоучитель, словно услышав знакомый голос, задрожал, затрепетал и вдруг сам собрался в единый, плотный том — с новым швом, с гладким корешком, и даже с чуть более яркой обложкой, чем была раньше.

— Отлично. Просто великолепно, Миа, — сказал Карстиас, вернув ей книгу. — Вижу, ты не просто выживала в Лабиринте — ты училась.

Он бросил в костёр ещё одно полено, из которого вырвался ещё более яркий, почти праздничный огонь.

— А теперь — еда. Завтра нас ждёт долгая дорога. До Серых Шахт ещё полдня пути, и я предпочитаю не встречать тамошнюю стражу сонным и на голодный желудок. У них и так с чувством юмора напряжённо.

Миа не совсем поняла, что именно имел в виду Карстиас, но спрашивать не стала. Она уже усвоила: старик редко говорит прямо. А кроме того, он вдруг так увлечённо взялся за готовку, что спорить с ним было бы просто невежливо. И совершенно лишено смысла.

Сначала был сыр: крошечный кусочек, будто срезанный прямо с луны. После, мёд — густой, липкий, как сон, оставшийся на губах после пробуждения. Их вкусовое сочетание, приятно удивило девочку. Но самым удивительным оказался суп. Настоящий. Не из сушёных грибов и кипятка, а суп, в котором смешались ароматы забытого детства, дремлющих в корнях деревьев тайн, и тех заклинаний, что передавались из поколения в поколение, пока не стали просто «рецептами».

Он был одновременно домашним и диким, как будто его когда-то варили в котелке, что висел над костром у самого края света. Вкус супа обнимал изнутри, грел сильнее, чем заклинания. И когда Миа доела последнюю ложку, она совершенно забыла о своих страхах, о грибах, растущих на пепле, и даже о тревожных снах.

Ничто так не убаюкивает, как сытый желудок и тёплая компания.

После ужина Карстиас соорудил для неё лежанку прямо на повозке, среди мягких тюков и шерстяных накидок, пахнущих дымом, травами и временем. Сам он устроился на полу, завернувшись в старый палас.

Миа не спешила засыпать. Впервые за многие часы — или дни? — она чувствовала себя в безопасности. Не среди стен. Не среди чудовищ. А среди искр, пляшущих над костром, и старика, что продолжал потягивать трубку, лёжа на полу.

Искорки над огнём трещали, крутились, падали в угли — и звали её. Пели огненную колыбельную. Кружили в танце, в котором не было ни начала, ни конца. И Миа, наконец, позволила себе просто… уснуть.

А во сне...

Она стояла среди букв. Не на ковре или полу, а на страницах — мягких, шелестящих под ногами страницах книги. Дедушкиной книги. Та, наконец, раскрыла перед ней свой секрет. Она впустила её в себя, и Миа шагала по строкам, между абзацами, сквозь метафоры и тире. Мир был сделан из слов — причудливый, полный смысла, но живой.

И там правил Дедушка Карстиас. Тот же, но другой. Немного выше. Немного светлее. С глазами, полными чернил и лунного света. Всё, что он писал на жёлтых полях пергамента, тут же оживало: бабочки с дымчатыми крыльями, мосты из стеклянных дождей, часы, идущие в не вперёд, не назад, а вверх, — всё появлялось, шевелилось, дышало.

Он увидел Мию и улыбнулся. И в ту же секунду в одной её руке возникла точно такая же книга, а в другой — чернильница с пером. Перо было не простое: лёгкое, как сон, но резкое, как истина. Миа открыла книгу, и её ослепил свет — не жгучий, а добрый. Тот свет, что бывает в мире, где Тьма никогда не ступала, даже на цыпочках.

Она поднесла перо к странице...

…а дальше — туман. Приятный, обволакивающий, как одеяло, в которое тебя завернули в детстве, чтобы унести на руках в кровать.

Миа спала, свернувшись калачиком на повозке, а рядом Карстиас, тот, настоящий, лежал у костра и тихо выводил на пергаменте строчку за строчкой. Иногда он посматривал на спящую девочку и улыбался, будто знал: что ей снится приятный сон, явлению которого он лично поспособствовал.

* * *

Последние несколько дней в Кострище повеяло холодом — не тем, что пробирается под куртку, а тем, что живёт в затылке, шепчет в ухо и заставляет родителей запирать двери на два замка, а детей — держать ближе к себе.

Городок, и без того мрачный, будто вылепленный из старых снов и дождевых вечеров, стал ещё тише. Ещё настороженней. После пропажи Миандры Таульдорф, нервы были у всех на пределе.

Со дня её исчезновения, костричане окончательно перестали позволять детям гулять без сопровождения. Взрослые, обычно занятые своими лавками, мастерскими и делами, теперь сами провожали сыновей и дочерей до школы и встречали их у ворот. Даже самые строгие и рассеянные отцы, те, что говорили: «Пусть учатся быть самостоятельными», теперь молчали. Потому что всё дело было не только в тоннелях — темных, заросших плющом и слухами — и не в неосторожной детской игре.

Дело было в кромешниках.

Они стали... вездесущими.

Два дня назад, Господин Бургомистр ввёл комендантский час. С тех пор улицы города начали заполняться странной, холодной тенью. Его элитоны рассыпалась по Кострищу, как сажа по полу. И пусть после того дня, комендантских часов больше не было, кромешники никуда не исчезли.

Они стояли у входов в булочные, у аптек и лавок. Они высились у дверей домов, как жуткие приведения. Некоторые даже поселились внутри храма и школьных коридоров — молчаливые, недвижные, словно статуи, но за их неподвижностью скрывалось что-то зловещее. Не злое — нет, никто не мог доказать, что кромешники сделали что-то плохое. Но всё в их присутствии внушало беспокойство: от странного подрагивания тощих пальцев до того, как их сияющие чужеродным светом взгляды будто царапали воздух.

Дети чувствовали это сильнее всех. Они ощущали это спинным мозгом, в кончиках пальцев и в пересохших горлах, когда пытались заговорить — и тут же замолкали, заметив чёрную тень в углу класса. Отныне играть на улицах было запрещено. Можно было выйти только до ближайшего дома — и только с разрешения родителей. А многие друзья жили далеко. На других улицах. В противоположных частях Кострища.

Теперь дружба жила через окна. Через письма. Через тайные, написанные мелом знаки, оставленные на краях парт и углах домов.

И, как это часто бывает, даже самых серых и забытых городах, подобным Кострищу, страх рос не от того, что случилось — а от того, что могло случиться.

Арцци прекрасно это понимал. Но теперь это не имело для него никакого значения.

Ранним утром, пока ещё все спали, мальчишка тихо выскользнул из окна своей комнаты, вцепился пальцами в старый, потрескавшийся фасад и, как тень, скользнул вниз по выступам. Он делал это не впервые — но теперь на его лице не было ни озорства, ни желания приключений. Только тревога. И решимость.

Вчера вечером он получил письмо от Данома. Бумага была смята, чернила местами размазаны — видно, писал в спешке, с дрожащими руками. Гнев застревал между строчек.

И Арцци его понимал. Потому что чувствовал то же самое. Исчезновение Мии выбило всех из колеи, но Даном, её друг с тех самых времён, когда они вместе гоняли пустые банки по дворам, с трудом мог сдерживать ярость. Он был уверен, как и Арцци, что дело тут нечисто. И если кто и мог устроить всё это с такой точностью и без следов — то это были элитоны Бургомистра. Эти молчаливые, пугающие тени, что с каждым днём всё плотнее облепляли город, как сорняки растущее в трещинах кирпича.

«Вивзиан бы не стала нападать на Бритта с пустого места», — написал Даном. — «По крайней мере, не первой. Не так. Не жёстко. Она явно что-то поняла».

Даже несмотря на то, что Даном никогда лично не встречал дядю Мии, он был уверен — без этого негодяя в истории что-то не складывается. Слишком много загадок. Слишком мало ответов.

И всё же — Арцци знал: ни он, ни Даном, ни даже Айла с Лэй, не могли открыто бросить вызов всей системе. Им никто бы не поверил. Их бы просто отправили по домам — в лучшем случае. А в худшем...

В худшем случае они присоединились бы к исчезнувшим.

Но это не означало, что они не могли искать. Искать правду. Искать следы. И сегодня Арцци собирался сделать именно это.

Он мягко спрыгнул на булыжную мостовую, замер в тени переулка и огляделся. Кромешники всё ещё рыскали меж домов, словно насекомые, отгоняющие свет. Их тусклые фонари не освещали улицы — скорее, окрашивали их в серый, липкий мрак. Плащи элитонов были натянуты до самых ботинок, скрывая лица, руки, да и вообще всё, что могло бы напоминать о их живом естестве. Но Арцци знал — под этими плащами иные сущности. Или уже не сущности совсем. Нечто между живым и мёртвым.

Затаившись в ожидании, он выждал, пока ближайший Кромешник не скользнёт за угол, и только тогда рванул дальше — короткими перебежками, как ловкая каса с ветки на ветку, — останавливаясь в нишах, за ящиками, под лестницами. Сердце стучало где-то в горле, но он держался. Потому что кто-то должен был это сделать.

И если взрослые боятся — значит, пора действовать детям.

Наконец, лавируя между кривыми переулками, Арцци выбрался на тихую улочку, где стояла та самая таверна — «Пылкий Камин». Её двери были заперты с того самого вечера, как исчезла Миа. Словно вместе с девочкой из города ушёл и весь смех.

С тех пор Арцци ни разу не видел тётю Вивзиан. И неудивительно — она потеряла гораздо больше, чем можно было выразить словами. А теперь «Пылкий Камин» стоял немой и пустой, будто выдохшийся. Только одно выдавало, что внутри ещё теплится жизнь: мутный свет в окне второго этажа, будто свеча в закопчённом фонаре. И сейчас он всё так же мерцал — за плотными шторами, словно стыдился быть замеченным.

Арцци мысленно пожалел бедную женщину — и пересёк улицу. Свернул за аптеку, где всегда пахло замоченными травами и чем-то чуть горьковатым, и вышел к знакомому дому близняшек.

Оглядевшись и убедившись, что кромешников поблизости нет, он нагнулся, поднял с земли кругленький камешек и метнул его в раму второго окна справа. Звук получился глухой, будто швырнул в подушку. Арцци поморщился, нашёл ту же гальку, и запустил ей ещё раз — с чуть большей решимостью.

Глухой «тук!» — за ним тишина. А потом — какое-то раздражённое бурчание, и окно со скрипом отворилось. На подоконнике показалась растрёпанная голова с лохматой копной и сонными глазами. Айла. Или Лэй. Поди разбери кто есть кто в темноте.

— Ты чокнулся, что ли? Или пылай-цветов надышался? — прошипела она сквозь зевоту. — Хочешь, чтоб тебя эти, с фонарями, утащили?

— Мне письмо пришло. От Данома. Он тоже верит, что исчезновение Мии не случайно. — выпалил Арцци, размахивая листком. — И у меня есть идея. Только мне нужна помощь.

При упоминании письма девочка исчезла, как тень в ночи, и через миг появилась снова — теперь держа за плечи своего заспанного двойника.

— Ну, что там у тебя, выкладывай. Быстро! — шепнула первая, явно Айла.

— Я хочу кое-что проверить. Это важно. Очень. Без вас не справлюсь.

— А я вообще-то спать хотела… — пробурчала Лэй, уже клонясь вперёд с закрытыми глазами. Айла едва успела подхватить её.

— Хватит скулить, Лэй! Дело касается Мии! — процедила она, потряхивая сестру.

— Миа бы тоже легла спать… — вздохнула Лэй, но встряска отрезвила её настолько, что она наконец открыла глаза по-настоящему.

— Просыпайся, чучело лохматое! — прошипела Айла и сжала плечо сестры так, что та вздрогнула. — Если сейчас ничего не сделаем, из дома нас уже никогда не выпустят. Ни на шаг.

Слова повисли в воздухе, как предупреждение. Или пророчество.

И в этот момент, в узком проулке за домом, что-то поскреблось — может, нархцэр. А может, и нет.

Время уходило.

— Давайте, девчонки, одевайтесь и выходите. Жду в переулке за булочной. — Арцци выглянул из-за угла, словно разведчик в стане врага. — И, пожалуйста, без всяких там ленточек, завитков и прочих парадов. Не тот случай, ага?

С этими словами он исчез в темноте, шмыгнув за угол.

Айла и Лэй переглянулись — с тем самым выражением, которое бывает только у близнецов, привыкших говорить без слов. И без лишних возражений бросились переодеваться. В шкафах для таких случаев всегда хранились неприметные наряды — скромные, дешёвые, не выдающие ни телосложения, ни возраста, ни социального положения. Серые холщовые сарафаны, потертые штаны, да чёрные башмачки, которые не блестят в свете фонарей. Взлохмаченные волосы тоже не остались в стороне — ни расчёски, ни ленты, только узел на затылке, затянутый наспех, вот и всё.

Родители спали буквально за стеной. Ещё чуть-чуть скрипа, и всё — провал. Но близняшки двигались с выверенной, почти волшебной осторожностью. Они будто сами стали частью дома — его шагами, его тенями, его тишиной. Доски пола под ногами не пикнули ни разу.

Ключ в замке повернулся с натянутым, хрустящим звуком, как будто и он сам не хотел, чтобы его крутили в такой час. И вот — одна, вторая, тень за порог. Словно их выплюнула темнота.

Дверь затворилась — и дом снова уснул, как будто ничего не произошло.

А две девочки уже скользили вдоль стены, сжавшись в единый силуэт, — туда, где в переулке их ждал Арцци. Где начиналась та часть сонного утра, что была им по зубам.

Воссоединившись в тени, трое заговорщиков двинулись вперёд.

— Куда мы вообще идём? — прошипела Айла, едва не запнувшись о что-то, что напоминало засохшую метёлку. Или ветку.

— В дом Мии, — коротко бросил Арцци, не оборачиваясь.

— Что?! — ахнула Лэй, уже представляя себе зловещую улыбку Бритта за дверью. — А вдруг её дядя ещё там?

— Надеюсь, что нет. — выдохнул Арцци и жестом остановил девочек. — Я хочу найти Доми. Поговорить с ним.

Он осторожно выглянул из-за угла. У Храма Веретена Мироздания маячил кромешник. Он стоял без движения, словно древний идол, охраняющий вход в мир иной. Фонарь в руке его едва теплился, и мрак вокруг будто слушал.

— В обход, — прошептал Арцци, и повёл девочек другим путём, петляя между домами, как маленький бунт против городского сна.

Они снова укрылись в переулке.

— Откуда ты знаешь, что Доми всё ещё там? — спросила Лэй, дыша чуть громче, чем хотелось бы.

— Не знаю, — честно признался Арцци. — Но я видел Ёри у порога. А если Ёри там, может, и Доми тоже. Пайты не всегда уходя вслед за хозяевами, знаешь ли.

Когда они добрались до дома Мии, улица вокруг дышала затаённым страхом. Дверь была заперта на массивный замок из калёной стали — вещь, способная разрушить многие планы. Особенно детские.

— Ну… Бритт явно не дома, — выдохнул он, и девочки синхронно вздрогнули.

Арцци, не теряя времени, подскочил к окну. Ставни были не заперты — как будто кто-то ждал визита. Или надеялся на него.

— Слушайте. Сейчас я подсажу одну из вас. Ты откроешь окно, залезешь. Поможешь второй. Потом я. Поняли? Быстро, тихо и без глупостей. — Голос его был сдержанным, но внутри дрожал нерв напряжения, как струна, перетянутая слишком туго.

Они кивнули — всерьёз, по-настоящему, как взрослые, у которых нет права на ошибку.

Айла первой ступила на его спину, такая лёгкая, как будто сделана не из костей, а из ветра и решимости. Поднявшись, она подцепила оконную раму ногтями, чуть приподняла — и вползла внутрь, как будто проделывала это каждый день. Лэй последовала за ней, а Арцци, коротко фыркнув, сделал то, что мальчишки делают, когда думают, что за ними наблюдают сами боги: пригнулся, подпрыгнул, вцепился в подоконник и силами двух сестёр был втащен в дом.

Они оказались в тёмной гостиной, где всё, кажется, было таким же, как несколькими месяцами ранее. Однако, тишина в ней была не пустой, а настороженной. Как будто дом ждал. Как будто что-то внутри не хотело, чтобы они шли дальше…

— Проводники с собой? — шепнул Арцци, глядя на девочек с таким видом, будто спрашивал о том, умеют ли они дышать.

Те лишь покачали головами.

Арцци вздохнул, полез в карманы и, покопавшись, извлёк оттуда маленькое медное кольцо — такое, что могло бы сойти за игрушку. Надев его на палец, он щёлкнул — и в комнате вспыхнул багряный свет, неровный, как дыхание усталого фонаря.

Пепел в камине шевельнулся.

Нафкины. Они протянули свои тоненькие лапки к теплу, жалобно пища. Арцци, не сказав ни слова, направил огонёк к очагу и бросил туда полено. Нафкины, как хорошо воспитанные пайты, поклонились, шмыгнули обратно в камин и затаились под сажей.

Подняться на второй этаж всем троим показалось делом столь же бессмысленным, как учить рыбу петь. Всем известно, что Доми заходят в жилые комнаты лишь с позволения хозяина. Вместо этого ребята принялись осматривать кухню и кладовую — в поисках Доми. По грязной посуде и полу было ясно: домовик уже давно не вмешивался в дела дома. Девочки сначала звали его, потом начали стучать по стенам, как это делали их бабушки в детстве — не из-за приметы, а из уважения к древним традициям. Но без толку. Арцци, несмотря на их усталость, не сдавался.

И вдруг...

Словно из воздуха, в кресле гостиной возник съёжившийся силуэт. Доми. Закутанный в лохмотья, с глазами, как две синие луны в колодце. Он медленно тянул руки к огню, и тень от него казалась больше, чем он сам. Арцци подошёл, присел рядом, и они обменялись кивками.

— Миа пропала, — тихо сказал Арцци, подбросив ещё одно полено в огонь, чем вызвал радостный писк у Нафкинов. — Два дня назад. В тоннелях. Мы думаем, ты что-то знаешь. Почему она вышла из дома ночью?

Домовик поёжился.

— Хозяйка несла книгу, — прошептал он, и голос его был тонким, как трещина в фарфоре. — Книгу Господина Таульдорфа. Её нужно было спрятать. Доми знал, что не стоит идти сейчас. Но Хозяйка настояла. Доми не стал мешать.

Он закутался плотнее.

— Когда Хозяйка ушла, в дверь постучали…

— Постучали? Кто? — в один голос ахнули девочки.

— Господин Бургомистр, — ответил Доми и громко вздохнул.

Молчание стало вязким. Арцци вцепился в подлокотник когтями, будто собирался оторвать от него кусок.

— И зачем он приходил? — процедил он сквозь зубы.

— Доми не знает. Бриттус спустился к нему. Бургомистр дал ему какую-то бумагу. Бритт прочитал её. Ушёл. Вернулся с пистолем и порохом. Они вышли, и Доми не видел никого около получаса. Когда Бриттус вернулся — Хозяйки с ним не было. Потом пришла Госпожа Брантгерд. Бритт сказал: Хозяйки больше нет.

Домовик всхлипнул, и неловко вытер глаза краем своего полосатого шарфа.

— Но Доми ждёт. Доми надеется. Хозяйка вернётся. Дом не забыл её.

— Проклятье… — прошипел Арцци сквозь зубы, будто это слово могло укусить. — Знал ведь, нутром чуял — тут всё не чисто!

— Неужели он… он её… — Айла побледнела, будто её только что вымазали в лунном свете.

— Нет-нет, не говори! — одёрнула её Лэй, как будто само слово могло что-то сломать.

— Нет, — отрезал Арцци, расхаживая по комнате, как хищник, запертый в клетке. — Тела нет. А значит — сбежала. Жива. Но дело не в этом. Нет. Бургомистр... Он здесь не просто так. Бритт — его элитон. А все элитоны — моральные уроды. Клянусь ушами, он бы и за шепот тени вышел охотиться на собственную племянницу.

— И что же нам теперь делать? — Айла взглянула на него, прикусив губу. — Рассказать взрослым?

— Сейчас — нельзя. Доказательств ноль, а слова домового в суде весят не больше пылинки. Нам нужна бумага. — Он резко повернулся к Доми. — Где она? Видел, куда Бритт её дел?

Домовик опустил голову, как свеча перед ветром.

— Господин Бургомистр забрал.

Арцци застонал, схватившись за уши, и ткнулся спиной в стену.

— Вот же... снаг'ха!

— Арцци, не ругайся! — пискнула Лэй, но её голос дрогнул. Всё вокруг дрожало — даже воздух, казалось, ждал развязки.

— А как тут не ругаться? — рявкнул он. — Если хотим докопаться до истины, нам придётся лезть в самое пекло.

— В-в пекло? — Айла побелела. — В ратушу?!

Арцци не ответил. Он отвернулся — не из трусости, а из нежелания делить беду.

— Я не зову вас. Слишком опасно.

— А тебя никто и не спрашивает! — рявкнула Лэй и шагнула вперёд.

— Верно, — подтвердила Айла. — Мы с тобой или без тебя, но сидеть и ждать — не наш стиль.

— Девчонки, ну как вы не по… — начал Арцци, но фраза сломалась у него во рту, как палочка при неумелом заклинании.

Щелчок. Ещё один. Замок. Кто-то возился с дверью.

Арцци отпрянул, как будто стены могли его спрятать.

— Под стол! Быстро! — прошипел он.

Сёстры метнулись туда без единого лишнего звука. Арцци одним движением погасил камин — огонь всосался в кольцо, и Доми растворился в воздухе, будто его здесь и не было. В комнате стало так темно, что воздух казался бархатом. Бархатом, в котором кто-то уже оставил когтистые следы.

Скрип. Дверь распахнулась.

На пороге стояло что-то невысокое, с вогнутыми рогами, меж которых расположилась большущая кепка. Арцци прищурился, распластался по полу — и узнал фигуру.

Тот газетчик. Молодой импри с городской площади, что вопил «СЕНСАЦИЯ!» так, будто сам был сенсацией. Пожалуй, одной из наименее желательных.

Газетчик крался через гостиную, ступая с грацией нархцэра, выросшей на библиотечных полках. Он осмотрелся. Повернул голову к кладовой. Потянулся к ручке… и тут из тьмы вынырнул комок взъерошенной шерсти с горящими злобой глазами.

Ёри. Отважный дворовик запыхтел, захрипел и, издав оглушительный вой, бросился на импри. Тот со вздохом неожиданности повалился на пол.

Арцци не стал ждать — метнулся вперёд, схватил газетчика за рога и впечатал в пол.

— Ай! Авлинит твою... — заорал импри, ударившись челюстью о пол. — Спокойно, спокойно! Не бей! Я журналист!

Он попытался пнуть Арцци. Плохая идея. Девочки выскочили из-под стола, как фурии в пижамах, и навалились на нарушителя. Ёри вцепился в хвост нарушителя, и теперь импри извивался, как тонущий червяк.

— Ты ошибся адресом, рогатый! — рыкнул Арцци.

— Эй, не кипятись! Я тут по работе, честно! В редакции сказали — нарыть что-нибудь про эту исчезнувшую девчонку! Я же не вор, я…

— Про взлом тебе тоже редакция подсказала? — Арцци натянул газетчику кепку на глаза. — Или это ты сам додумался?

— Да говорю же, работка такая, пацан! Сенсации сами себя не пишут! Хочешь эстэрций? Отсыплю немного... Мелочь, а приятно. Только отпусти…

Рога импри начали подвывать от натяжения.

— Слушай сюда, паршивец... — Арцци осёкся. — Как тебя хоть звать-то?

— Кафриэль! — взвизгнул тот.

— Отлично. Теперь слушай, Кафриэль. С этого момента ты работаешь на нас.

Импри взглянул из-под кепки на Арцци, будто тот рассказал ему глупую шутку.

— А чё это? — хмыкнул он. — С какой это стати я должен работать на каких-то тупых детишек!

— Эта пропавшая девочка — Миа. Есть шанс, что она потерялась в тоннелях. Нам нужен кто-то, кто владеет чарами перемещения. А тебе они явно знакомы. Редакция твоей газеты находится в Синем Светоче. А ты бываешь тут каждое утро. Никто не смог бы за один день сбегать туда и обратно!

— А это уже не мои проблемы! Я даже не знаю, как она выглядела!

— А кто ей продавал газету с портретами Калидуса? — Арцци сжал губы в полоску. — Вспоминай! Янтарные глаза! Два месяца назад!

Мальчишка снова надавил на рога. Кафриэль стиснул зубы.

— Два месяца назад? Девочка с янтарными глазами... Так это она? «А-а.…» —он протянул, как будто кто-то начал медленно выворачивать его изнутри наружу.

— Вспомнил? Отлично. Теперь ты будешь искать о ней любую информацию за пределами Кострища, ясно?

— Ну, Трилунье меня побери. Вот это вляпался. Ушастый мальчишка даёт мне приказы! А я ещё на зарплату жаловался…

Сёстры синхронно врезали ему локтями в бока.

— И про нас не забудь, лопух рогатый, — прошипела Лэй.

— Мы тоже умеем давать приказы, — добавила Айла, и в её голосе прозвенело эхо тёмных подвалов, где пропадают те, кто недооценивает сестёр.

— Ух-х, ладно, ладно. Я попытаюсь что-нибудь разнюхать о ней в ближайших поселениях. Но я ничего не обещаю, детишки…

— Так-то лучше, — улыбнулся Арцци. — Значит так, мы не сдаём твою вороватую рожу элитонам, а ты делаешь, что скажем. Понял? И не смей юлить!

— Справедливо, — кивнул импри, с энтузиазмом обречённого, которому предложили выбрать между виселицей и мытьём земли. — Смерть как справедливо.

Арцци отпустил рога Кафриэля. Сёстры тоже разжали захват. Ёри, правда, цапнул Кафриэля за хвост напоследок — но не то, чтобы из злости, просто для порядка.

Газетчик отполз к двери, похожий на побитого, но невероятно изворотливого зверька. На пороге он выпрямился, поправил кепку и, сквозь смятую гордость, пробормотал:

— Доседанья...

И — бух-бух-бух — унёсся в темноту, оставив за собой аромат газетной бумаги и бессовестности. Взъярённый Ёри рванул за ним, громко цокая когтями по брусчатке, как ночной кошмар с короткими ногами. Так он и гнал Кафриэля до самых врат, успев лишь вырвать клок шерсти с хвоста воришки.

Комната вновь замерла. Только воздух ещё держал запах чужака. Доми вновь возник в кресле, и взглянул на друзей. Те приблизились к нему.

— Спасибо, Доми, — тихо сказала Лэй.

— Ты нам очень помог. — добавила Айла и погладила домовика. Тот вспыхнул от смущения, словно благодарная искра.

— Берегите себя... и найдите Хозяйку, — прошептал он, и вновь исчез, как исчезают сказки, которые никто не записал.

Трое вышли на улицу — тихо, как заговорщики, как дети, что знают о взрослых чуть больше, чем должны. Их шаги тонули в утренней сырости, и только тоннельный ветер слышал, как сёстры и Арцци переговаривались шёпотом, планируя невозможное.

Им нужно было попасть туда, куда не проникают даже самые голодные нархцэры — в кошмар детства, выдолбленный из камня и власти, в сердце городского чудовища: ратушу.