Империя Поттеров (джен)

Одно из первых, что сделал Генри, едва более-менее восстановив магический резерв после прыжка, это создал самый простой амулет изменения внешности. Серебряная пластинка на тонкой цепочке, которую можно было носить под одеждой и не снимать даже во сне, хранила в себе труд многих лет его бытности артефактором. Сейчас ему не нужно было напрягаться и тратить много сил на его создание — вся информация о его артефакторских знаниях была надежно записана на волшебный чип в его затылке. Так что Диана просто выдала готовые схемы, стоило лишь мысленно сформулировать запрос — рунные цепочки, переплетения чар, слои иллюзий, все то, что он сам когда-то изобретал. Теперь оставалось лишь влить магию в готовые формы, и амулет ожил и начал работу.

В нем было заложено множество готовых вариантов внешности — десятки лиц, фигур, голосов, которые Диана смоделировала на основе его собственных параметров, неузнаваемо меняя каждую деталь. При желании можно было попросить создать и новый облик, и она делала это за секунды. Генри проверил амулет в деле, сперва в Поттер-мэноре, а затем в процессе многочисленных вылазок в маггловский и волшебный мир Британии, которые совершал тайно, оставаясь неузнанным.

Вот и сейчас амулет должен был сослужить ему службу, когда после визита в Министерство Генри аппарировал в другой конец Лондона, в маггловский район, где высокие дома сверкали витринами магазинов на первых этажах, а по улицам катились красные двухэтажные автобусы. Он остановился в тени большого универмага, поправил амулет под рубашкой и мысленно выбрал новый облик — среднестатистическое лицо, серые глаза, русые волосы, никаких особых примет. Сверху наложил простейшие чары иллюзии на одежду, превратив свой безупречный костюм в обычную маггловскую куртку и джинсы, и шагнул в стеклянные двери.

В магазине электроники во всем чувствовались восьмидесятые годы, от тяжелых деревянных витрин до громоздких телевизоров, которые занимали целые стеллажи. Генри огляделся, игнорируя любопытные взгляды продавщицы с ярким макияжем, и направился к отделу фототоваров. Под стеклом лежали пленочные фотоаппараты, такие на его взгляд древние, что Генри на мгновение застыл, пытаясь вспомнить, как вообще ими пользоваться.

В его времени изображения получали иначе, и мысль о том, что нужно покупать пленку, вставлять ее в камеру, щелкать затвором, а потом еще и проявлять где-то в специальных лабораториях, казалась почти абсурдной. Но ничего не поделаешь, приходилось подстраиваться под реалии времени. Продавщица обрадовалась, когда покупатель, не задавая никаких лишних вопросов, просто сразу ткнул пальцем в самую дорогую модель, упаковала ему фотоаппарат, три пленки и инструкцию, которую Генри сунул в карман, даже на нее не взглянув.

Через полчаса, снова сменив внешность в очередной подворотне, он аппарировал в городишко Литтл Уингинг неподалеку от Лондона.

Тисовая улица была такой, какой он ее и помнил — и какой не помнил одновременно. Аккуратные домики с идеальными газонами, подстриженными живыми изгородями и опрятными занавесками на окнах тянулись вдоль ровного асфальта, на котором не было ни единой трещинки. Старомодные для Генри машины, припаркованные у домов, блестели чистотой, и даже деревья здесь росли ровными рядами. Здесь все дышало уютом, достатком и благочестивой опрятностью. Тисовая улица казалась лучшим местом для жизни.

Генри стоял в тени большого тиса, давшего улице название, и смотрел на дом номер четыре — аккуратный, ухоженный, с белыми занавесками и геранями на подоконниках. Идеальное семейное гнездышко для идеальной семьи.

Если не знать, что происходит за этими стенами.

Воспоминания обрушились на него неожиданно мощно и болезненно, хоть он думал, что давно пережил эту часть своего прошлого. Чулан под лестницей, где было темно, страшно и удушающе пахло старьем и обувным кремом. Голод, въевшийся в желудок так глубоко, что даже сейчас он иногда ловил себя на том, что хочет спрятать еду в карманы. Побои Дадли, которые называли «мальчишескими играми». Оплеухи тети Петунии, которые всегда были «за дело». Крики дяди Вернона, которые долго звенели в ушах.

И бесконечное глупое детское ожидание, что однажды появится кто-то, кто заберет его оттуда. Какой-нибудь дальний родственник, о котором он не знал, который вдруг объявится и скажет: «Этот ребенок будет жить у меня». Он мечтал об этом долгими ночами в чулане, придумывая спасителей — то суетливого дядюшку из Америки, то таинственную тетушку из Австралии, то старенькую бабушку, которая заберет его в скромный маленький домик, где его будут любить.

Генри тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и поднес фотоаппарат к глазам. Сквозь видоискатель Тисовая улица казалась еще более идиллической — солнце играло на стеклах окон, птицы шуршали в кустах, и даже ноябрьский воздух казался теплее, чем был на самом деле.

Ровно до тех пор, пока дверь дома номер четыре не открылась.

Первым вышел Дадли — круглый, розовощекий, с пирожным в руке, за ним выбежала Петуния с салфеткой, вытирая ему подбородок и приговаривая что-то ласковое. Потом появился Вернон, застегивающий пальто на необъятном животе, и вся троица направилась к машине, сияя самодовольством и благополучием.

А в дверях, в тени прихожей, стоял мальчик.

Генри нажал на кнопку спуска. Щелчок фотоаппарата показался ему оглушительным в тишине. Он сделал еще один снимок, потом еще, приближая изображение и ловя каждую деталь.

Мальчик был слишком худым, в слишком большой и слишком старой одежде, которая принадлежала когда-то Дадли. Темные волосы торчали в разные стороны, на круглых очках, которые держались на одном ухе, треснуло стекло. Он смотрел вслед семье, и у Генри сжалось сердце — на лице Гарри Поттера была не обида или злость и даже не печаль — просто покорность. Он привык, что его оставляют.

Мальчик уже хотел вернуться в дом, когда Петуния вылетела из машины, видимо, забыв что-то дома. Она на мгновение задержалась рядом с ним, и ее лицо исказилось.

— А ты чего стоишь? — рявкнула она. — Марш в дом, не маячь перед соседями!

Мальчик дернулся, но не успел увернуться — Петуния, проходя мимо, наотмашь ударила его по затылку, так что очки слетели и улетели прочь по дорожке.

— И чтоб к обеду все было перемыто! — крикнула она, даже не обернувшись.

Щелчок. Щелчок. Генри фотографировал, не опуская аппарата, ловя кадр за кадром — мальчик, ползающий по траве в поисках очков; мальчик, поднимающийся с колен с разбитой губой — видимо, ударился при падении; мальчик, входящий в дом и закрывающий за собой дверь, за которой его ждет непосильная для его возраста работа и чулан как награда.

Дурсли уехали, выпуская в идеальный воздух улицы клубы автомобильного газа. Тисовая улица снова затихла. Солнце так же мирно светило, птицы так же щебетали, и ничто не напоминало о том, что только что произошло за одной из этих идиллических дверей.

Генри опустил фотоаппарат и долго смотрел на дом номер четыре. Внутри кипела холодная, спокойная злость. Он мог бы подойти к двери, открыть ее и забрать мальчика прямо сейчас, и к черту все законы и опекунов. Мог бы наложить на Дурслей такое проклятие, что они до конца дней своих боялись бы собственной тени.

Но он не должен был.

Если он заберет Гарри сейчас, его объявят похитителем. Если он нападет на Дурслей, его арестуют. Если он хоть как-то вмешается, вся его легенда, миссия, все, ради чего он вернулся, рухнет.

Маленький мальчик в чулане под лестницей подождет. Он ждал одиннадцать лет в той, другой жизни. Подождет еще немного в этой.

Генри глубоко вздохнул, пряча фотоаппарат в карман куртки. Еще раз окинул взглядом улицу, дом, небо над ним — и аппарировал прочь, в тишину и покой Поттер-мэнора, где его ждал горячий чай и преданная Тайни.

Образ мальчика, ползающего по траве в поисках единственной своей ценности, долго стоял перед глазами. Фотоаппарат со снимками тяжело оттягивал карман мантии.