Право молчать (гет)

Дочке три месяца. Сижу на кухне, в одной руке бутылочка со смесью, в другой — сигарета. Окно открыто, на улице ноябрь, холодно, но если закрыть — Саша узнает. А он не знает, что я опять закурила. Я вдыхаю дым глубоко, до лёгких, и он обжигает изнутри. Хорошо.

Саша — это тот самый инженер из Митино. Тот, кого я считала скучным. Мы сошлись, когда я была на пятом месяце. Он приехал, привёз пакет мандаринов, посмотрел на мой живот и сказал: «Выходи за меня». Я спросила: «Ты что, жалеешь?» Он покачал головой: «Я люблю тебя. И её уже люблю». Тогда я разрыдалась, а он обнимал меня.

Муж спит. Слышу его дыхание через стену. Ровное, спокойное. Завидую этому спокойствию. Я не помню, когда спала спокойно. Он устаёт, приходит с работы и падает, а по ночам он встаёт к дочке сам, отмахиваясь от меня: «Спи, ты кормящая. Я понимаю.» Сейчас он спит, а я не сплю. Совсем. Кажется, уже никогда не буду. Дочка просыпается каждые два часа. Грудь болит — набухшая, тяжёлая, соски стёрты до крови. Спина затекла. Руки ноют.

Я смотрю на свои руки. Они уже не девичьи. Вены вздулись, кожа сухая. Я набираю воду в ладонь и пью. Вкус железа. Я думаю: это я или это материнство? Где заканчиваюсь я и начинается оно?

Смотрю на дочку. Спит в кроватке, смешная, маленькая, пальчики сжаты в кулачки. Пахнет молоком и теплом. Моя. Ничья больше. Я наклоняюсь к ней, вдыхаю её запах — сладкий, детский, свой. У меня перехватывает горло.

Она вдруг открывает глаза. Смотрит на меня в упор. Взгляд у младенцев — страшный, немигающий, будто они видят тебя насквозь, всю твою суть. Я не могу отвести глаз.

— Что ты там видишь? — шепчу я.

Она молчит. Потом зевает беззубым ртом и снова засыпает. А я сижу и смотрю на неё, и вдруг понимаю, что плачу. Тихо, чтобы не разбудить.

Я не знаю, почему плачу. Может, от счастья. Может, от ужаса. Потому что теперь я за неё отвечаю. И я не знаю, как научить её тому, чего сама не умею. Как научить быть целой, если я сама разобранная.

В комнате скрипит кровать — Саша встаёт. Я слышу его шаги. Он идёт на кухню, сонный, взлохмаченный, трёт глаза кулаком — как ребёнок.

— Ты чего не спишь? — спрашивает, зевая.

— Да так, — я быстро вытираю слёзы, но он уже видит.

Он садится рядом. Берёт мою руку. Пальцы у него тёплые.

— Трудно?

— Нормально.

— Я рядом, — говорит он просто.

Я киваю. Но внутри, глубоко, там, где лежат камни, что-то шевелится. Я чувствую, как хочется сказать ему всё. Про Димана, про Макса, про всех, кого я не помню. Про пустоту. Про камни. Я открываю рот — и закрываю. Потому что если скажу — он посмотрит на меня по-другому. А я не вынесу другого взгляда.