Право молчать (гет)

Дочке три месяца. Я сижу на кухне, в одной руке бутылочка со смесью, в другой — сигарета. Окно открыто, на улице ноябрь, холодно, но если закрыть — Саша увидит. А он не знает, что я опять закурила.

Саша — это тот самый инженер из Митино. Тот, кого я считала скучным. Мы сошлись, когда я была на пятом месяце. Он приехал, привез пакет мандаринов, посмотрел на мой живот и сказал: «Выходи за меня». Я спросила: «Ты что, жалеешь?» Он покачал головой: «Я люблю тебя. И её уже люблю».

Тогда я разрыдалась. Впервые за долгие месяцы.

Муж спит. Он устает, приходит с работы и падает. Но по ночам он встает к дочке сам, отмахиваясь от меня: «Спи, ты кормящая».

Я понимаю. Я сама устаю. Но он спит, а я не сплю. Совсем. Кажется, уже никогда не буду. Потому что дочка просыпается каждые два часа, потому что грудь болит — набухшая, тяжелая, соски стерты до крови. Спина затекла. Руки ноют.

Смотрю на нее. Спит в кроватке, смешная, маленькая, пальчики сжаты. Пахнет молоком и теплом. Моя. Ничья больше.

Она вдруг открывает глаза. Смотрит на меня в упор. Взгляд у младенцев — страшный, немигающий, будто они видят тебя насквозь, всю твою суть.

— Что ты там видишь? — шепчу я.

Она молчит. Потом зевает и снова засыпает.

Вдруг понимаю, что плачу. Тихо, чтобы не разбудить. Слезы капают в чашку с остывшим чаем.

Я не знаю, почему плачу. Может, от счастья. Может, от ужаса. Потому что теперь я за нее отвечаю. И я не знаю, как научить ее тому, чего сама не умею.

Как научить быть целой, если я сама разобранная.

В комнате скрипит кровать — Саша встает. Идет на кухню, сонный, взлохмаченный.

— Ты чего не спишь? — спрашивает, зевая.

— Да так, — я быстро вытираю слезы.

Он садится рядом, забирает у меня бутылочку, ставит на стол. Берет мою руку.

— Трудно?

— Нормально.

— Я рядом, — говорит он просто. — Ты помнишь?

Я киваю. И правда помню.