Запреты против чувств? (гет)

После парада Нэвви исчезла.

Артём искал её глазами в толпе, звонил на телефон — абонент был недоступен. Он уже собирался пробиваться через кордоны к генеральской трибуне, когда получил сообщение от неизвестного номера: «Парк Победы, центральная аллея. Не один».

Он узнал почерк. Старший брат, капитан Моллан, всегда говорил коротко и без лишних эмоций.

Артём добрался до парка через двадцать минут. Праздничная суета здесь была другой — не парадной, а живой. Аттракционы, лотки с мороженым, воздушные шары, дети с флажками. Война закончилась, и люди учились радоваться простым вещам. Артём прошёл мимо тира, мимо карусели, мимо длинной очереди за сахарной ватой — и наконец увидел их.

Нэвви сидела на скамейке в том самом сером свитере, который надевала к Громову. Военную форму она сняла, волосы снова были собраны в небрежный хвост. Рядом с ней, на скамейке, лежала целая гора сладостей: три пары сахарной ваты — розовой, голубой и жёлтой, два стаканчика попкорна, леденец на палочке в виде огромного сердца и ещё что-то, что Артём не успел разглядеть. Рядом стояли её братья.

Капитан Моллан — Стас, как называла его Нэвви, — держал в руках сахарную вату и смотрел на неё с таким выражением, с каким смотрят на взрывное устройство, которое нужно обезвредить. Лейтенант — Сергей, или Серёжа, — сосредоточенно накручивал попкорн и пытался запихнуть его в рот сестры, пока та отбивалась и смеялась.

— Серёжа, прекрати! Я сама!

— Ты ничего не ела с утра, я знаю. Отец сказал, ты даже завтракать не стала. Ешь.

— Я не хочу!

— А я сказал — ешь. Военные приказы не обсуждаются.

— Я гражданская!

— Для меня ты — младшая сестра. Это выше любого приказа.

Артём подошёл ближе, и Нэвви заметила его первой. Её лицо, ещё секунду назад весёлое, стало чуть виноватым.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Ты пропала. Я волновался.

— Прости. Я… нужно было побыть с ними. И с отцом. Он…

Она не договорила. Артём сел рядом, и братья, переглянувшись, отошли на несколько шагов — не чтобы подслушать, а чтобы дать пространство. Они встали по бокам, на расстоянии вытянутой руки, и это было похоже на боевое охранение: никто не подойдёт, никто не помешает. Привычка, въевшаяся в кровь.

— Ты знал, — тихо сказала Нэвви, глядя на свои руки. — Ты всегда знал. И молчал. Спасибо.

— Я обещал.

— Теперь все знают. И они злятся. Я вижу, что пишут.

— Они не злятся. Они испуганы. Для них ты была своей. А теперь оказалось, что ты — дочь человека, который…

— Который чуть не раздавил партию, когда я была ребёнком, — закончила она. — Я помню. Мне было семь лет. Мы жили на базе, в лесу. Папа приходил ночью, с красными глазами, и мама плакала. Я думала, он умирает. А он просто… устал. От войны. От политики. От того, что его хотели уничтожить.

Она замолчала, и Артём не торопил.

— Потом всё наладилось. Он договорился с партией. Сдал позиции, но сохранил армию. И меня… меня спрятали. Я жила с мамой, училась в обычной школе, никто не знал, кто мой отец. Даже когда я начала вести канал, я не говорила. Потому что если бы узнали — меня бы сделали символом. Или врагом. А я просто хотела говорить о книгах.

— Ты говоришь не о книгах, — мягко сказал Артём. — Ты говоришь о людях. И они это чувствуют. То, что ты дочь генерала, не отменяет того, что ты сказала тому парню на стройке. Или тем, кто пишет тебе каждую ночь.

— Но теперь они думают, что я играла.

— Пусть думают. Ты знаешь правду.

Нэвви посмотрела на него, и в её глазах была благодарность, смешанная с той самой усталостью, которую она так хорошо умела скрывать.

— Ты не злишься?

— На что?

— Что я не сказала. Что скрывала.

— Нэвви, — Артём взял её за руку. — Я знал с первого дня, как мы начали встречаться. Ты пришла на свидание и сказала: «Моего отца зовут Константин Сергеевич Моллан. Если это для тебя проблема — скажи сейчас, я пойму». Я тогда подумал: какая разница, кто твой отец? Ты — это ты.

— А теперь?

— Теперь тоже. Ты — это ты. И никто не может этого отнять.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую миллионы подписчиков знали как «улыбку Нэвви». Тёплую, немного стеснительную, настоящую.

— Пойдём, — сказала она, вставая. — Стас обещал, что выиграет мне игрушку в тире. Он всю жизнь в это играет и ни разу не выиграл.

— Я выигрывал, — обиженно сказал капитан Моллан, подходя ближе. — Один раз. Ты была маленькая и не помнишь.

— Это был медведь с оторванной лапой, Стас. Он даже не стоял.

— Зато выиграл!

Они пошли к тиру — странная компания: депутат в строгом костюме, два офицера в полевой форме и девушка в сером свитере, которая час назад стояла на трибуне рядом с генералами и выглядела как статуя, а сейчас жевала сахарную вату и пыталась вытереть липкие пальцы о штаны брата.

Стрельбище было обычным парковым тиром: жестяные банки, воздушные шарики, дешёвые призы, которые никто никогда не выигрывал. Стас взял винтовку, прицелился, выдохнул — и промазал. Серёжа, фыркнув, отодвинул брата, прицелился — и тоже промазал. Оба смотрели на оружие с таким недоумением, будто оно их предало.

— Дайте мне, — сказал Артём.

— Ты умеешь? — удивилась Нэвви.

— Я депутат. У нас раз в год обязательные стрельбы. Я всегда попадаю в десятку. Правда, мишень там не двигается.

Он взял винтовку, прицелился и сбил три банки подряд. Потом ещё две. Потом шарик. Продавец, пожилой мужчина с усами, смотрел на него с растущим беспокойством.

— Молодой человек, у нас призы не на такой случай рассчитаны, — сказал он.

— А какие есть? — спросил Артём, сбивая ещё одну банку.

— Ну… мягкие игрушки вон там.

Артём прицелился в последний раз, выстрелил — и последняя банка с грохотом упала. Он положил винтовку и повернулся к продавцу:

— Мне, пожалуйста, котика. Рыжего.

Продавец, вздохнув, снял с полки рыжего плюшевого котёнка с огромными глазами и протянул Артёму. Тот развернулся и вручил его Нэвви.

— Это тебе, — сказал он. — Чтоб Оскару не скучно было.

Нэвви взяла игрушку, прижала к груди, и её глаза заблестели. Не от сладостей, не от усталости. От той самой радости, которая бывает только у детей, когда получают то, что очень хотели, но боялись попросить.

— Спасибо, — прошептала она. — Родненький.

Братья переглянулись. Стас одобрительно кивнул. Серёжа, который до этого относился к Артёму с настороженностью, вдруг хлопнул его по плечу:

— Нормальный ты, Калинин. Для депутата.

— Спасибо, — Артём усмехнулся. — Для офицера ты тоже ничего.

— Пойдёмте, — сказала Нэвви, всё ещё сжимая игрушку. — Я хочу ещё сахарной ваты. Розовой.

— У тебя уже три, — заметил Стас.

— А я хочу четвёртую. Ты мой старший брат, твоя обязанность — покупать мне сладкое.

— Это где написано?

— В уставе внутренней службы. Пункт такой есть. Я точно помню.

Стас вздохнул с видом человека, который всю жизнь несёт тяжёлый крест, и пошёл покупать сахарную вату.

Они гуляли по парку ещё час. Играли в «горячо-холодно», где Нэвви прятала игрушечного котика, а трое взрослых мужчин, включая депутата и двух боевых офицеров, бегали по аллеям и спорили, кто ближе. Ели мороженое, хотя на улице было не больше десяти градусов. Катались на карусели, где Нэвви умудрилась уронить сахарную вату на Серёжу, и тот ходил с розовым пятном на форме до конца прогулки.

Люди в парке узнавали их. Сначала робко, потом смелее. Кто-то снимал на телефон. Кто-то просто смотрел. По социальным сетям разлетались видео: дочь генерала Моллана с розовой сахарной ватой в руке, её братья, герои войны, которые спорят из-за попкорна, её муж, депутат Калинин, который выигрывает в тире игрушечного котика.

«Смотрите, они же обычные»

«Генеральские дети едят сахарную вату, кто бы мог подумать»

«А этот котик… ну такое умиление»

«Может, элита — это тоже люди?»

Тон комментариев начал меняться. Не сразу, не массово, но первые ростки сомнения появились. Те, кто ещё час назад писал о предательстве и обмане, теперь смотрели на фото, где Нэвви смеётся, а её брат, прославленный офицер, пытается оттереть с мундира розовый сироп, и думали: может быть, они не врали? Может быть, они просто жили, как все? Может быть, даже у тех, кто стоит на самом верху, есть что-то человеческое?

В конце прогулки, когда солнце уже клонилось к закату, Нэвви остановилась у входа в парк. Братья стояли чуть поодаль, давая им проститься.

— Сегодня был хороший день, — сказала она. — Несмотря на всё.

— Хороший, — согласился Артём.

— Ты не боишься? Что теперь будет? Съёмки, этот скандал, люди…

— Я боюсь только одного, — сказал он, глядя ей в глаза. — Что ты перестанешь быть собой. А всё остальное — ступеньки. Мы их переступим.

Она улыбнулась и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку.

— Ступенька за ступенькой, — прошептала она.

— Ступенька за ступенькой, — ответил он.

Они разошлись: Нэвви с братьями — к отцу, который ждал их в генеральском кортеже, Артём — к машине, которая отвезёт его домой, к Оскару, который, наверное, уже разбросал все миски и спал на его подушке.

А в социальных сетях продолжали обсуждать. Кто-то осуждал, кто-то защищал, кто-то просто смотрел на фотографии и думал о том, что мир, оказывается, сложнее, чем кажется. И что даже в тоталитарном государстве, где всё поделено на своих и чужих, на элиту и народ, на правильное и неправильное, иногда случается чудо: люди просто гуляют в парке, едят сладости и радуются игрушечному котику.

И в этом, может быть, было больше правды, чем во всех парадах и политических заявлениях вместе взятых.