Программа МНЕМО (гет)

Драко Люциус Малфой был из тех людей, кто не сильно сетовал на жизнь. Ему не были свойственны сильные страдания душевного типа — по упущенным моментам, потерянным знакомствам, друзьями, пропавшим без вести, да что там, своим же собственным стертым фрагментам памяти.

Его жизнь даже можно было назвать в какой-то степени богемной. Нельзя сказать, что он был богатейшим человеком Лондона, но, удачно вложившись в программу МНЕМО на её самой зарождающейся стадии, он стал одним из главных бенефициаров её растущего коммерческого направления. Ирония заключалась в том, что изначально деньги интересовали его далеко не в первую очередь: тогда, в самом начале, ему показалось, что МНЕМО — редкий случай, когда магический мир изобретает не очередной способ контроля, а что-то похожее на шанс. Способ не отменить прошлое, но хотя бы не позволить ему сожрать у человека всякую надежду на светлое будущее. Позже программа, как и всё полезное, быстро начала обрастать рынком, частными интересами и красивой ложью, но к тому моменту Драко уже перестало это сильно беспокоить.

Возненавидев жизнь в огромных замках со серыми стенами и повсеместным запахом сырого камня, он предпочитал жить в гостинных класса люкс, переезжая из одного места в другое, любоваться разными районами города, открывать для себя все новые и новые заведения сомненительных развлечений. Кажется, Драко решил заработать черный пояс по тому, как бы объединить секс, наркотики и риск, all inclusive, но, судя по рассказам Блейза, сам Малфой едва добрался до оранжевого.

Удачно соскочив от всех последствий войны из-за выяснившегося "содействия силами сопротивления", о котором сам Драко помнил очень смутно (и то скорее на уровне ощущений, что это не может быть полным бредом), суд всё же признал, что хорошего он сделал больше, чем плохого. Сам факт того, что он предпочел забыть своё "геройство" у него самого вызывал 0 вопросов, ведь общенациональным героем был Поттер, а Драко — так, по счастливой случайности выживший Пожиратель Смерти. Отсидев в Азкабане 7 лет, он честно и открыто сотрудничал со следствием (разумеется, потому что ему ой как хотелось поскорее оттуда выйти), его отпустили досрочно, после чего жизнь постепенно вернулась на круги своя.

В его прошлом было много пятен и пробелов. Бывает, как-то утром просыпаешься и понимаешь, что не помнишь, что делал на прошлых выходных. У Драко была проблема немного иного рода — в чем-то на воспоминания о былой войне приходилось полагаться на мать, заголовки в прессе, показания военных свидетелей и его собственный калейдоскоп картинок в голове. Спустя сто часов саморефлексии у дорогущего психолога и литры огневиски, он раз и навсегда закрыл для себя этот вопрос — ну было и было.

Драко Малфой не был святым, и уж точно у него самого язык не повернулся бы назвать себя "добрым". К счастью, он не любил убивать людей, судя по материалам его дела в Визенгамоте (та и собственным воспоминаниям), количество его личных жертв едва ли перевалило за 5. Каждого из них он помнил в лицо и никогда больше не мог назвать по имени, и только недавно они перестали навещать его по ночам в кошмарах.

Что ж, видимо, помнить эти убийства и еще сотни чужих смертей было менее травматично, чем слезы Грейнджер.

Драко мог назвать десятки видов пыток, если не сотни, из которых Круцио стояло даже не в топ 10: чары внутреннего шипоцвета, раствор ядовитой росы, кислотой разрушающие все внутренности, пурпурное пламя (если честно, его самое любимое). Но если бы Волан-де-Морт узнал, какую боль доставляет возвращение воспоминаний о потере, это стало бы его любимой забавой: убивать кого-то близкого на глазах у пленного, накладывать частичный Обливиэйт, а затем возвращать воспоминание — и так снова, и снова, и снова.

В том, что Драко сам выбрал для себя такой вариант пытки, было немного больше иронии, чем ему хотелось бы. Тот Драко — Драко из прошлого — знал какой-то особыл толк в извращениях, включая взаимную любовь, и ему нынешнему даже стало как-то грустно, потому что та версия себя ощущалась (и была) гораздо лучше.

Архивная комната вернулась с такой резкостью, что Драко согнулся вперёд раньше, чем успел понять, где находится. Его затрясло не от холода, а от невозможности удержать внутри одновременно оба мира: этот белый, гладкий, министерский и тот, где за каплю чужой крови он без задней мысли отдал бы всю свою.

Джинни что-то сказала и, кажется, метнулась к Гермиое. Малфой поднялся так резко, что кресло звякнуло креплением, ему вдруг стало невыносимо и дальше сидеть в нем, вязком и холодном, как трясина.

— Всё в порядке, не трогай меня, — выдохнула Гермиона.

Она не знала, к кому именно обращается, просто не могла позволить никому прикоснуться к себе сейчас, когда тело всё ещё помнило пустоту, которая вошла в него раньше мысли. Драко резко метнул на неё взгляд, она плакала и уже даже не пыталась это скрыть, или просто не могла остановиться?

— Я не понимаю, — сказала она честно. — Не понимаю, как после этого вообще можно было существовать.

Малфой усмехнулся, так коротко и горько, что эта усмешка любому показалась бы страшнее его гипотетических слёз.

— Плохо, как выяснилось.

Джинни оглянула их обоих ещё раз и с тревогой спросила:

— Может, я остановлю?

— Нет, — сказал Малфой сразу.

Гермиона повернулась к нему.

— Ты с ума сошёл?

Он впервые посмотрел прямо на неё с того момента, как они вошли в эту комнату.

— Мы ещё не дошли до конца, — сказал он. — Сколько там осталось?

Джинни заглянула в журнал и, будто бы немного успокоившись от увиденного, выпалила:

— Последнее! Также у каждого из вас есть фрагмент со мной, как вы пришли ко мне как к мнемотерапевту, это хранится отдельно. Готовы?

— Да, — сказала Гермиона, чувствуя, что говорит это не с внутренней силой, а каким-то безумием. — Врубай.

Сначала был сарай. Не их комната под крышей, не кухня с узким окном, не одно из тех мест, где они всё ещё умудрялись походить на людей, у которых есть право на тепло. Просто старый, сырой сарай, в который они ввалились уже под самое утро, когда ночь снаружи начала сереть, а утро ещё не решалось вступить в свои права. Сквозь щели в досках тянуло ледяным воздухом. С крыши где-то капало. Под ногами пахло мокрой землёй, старым сеном и плесенью. Всё в этом месте было временным, чужим и до оскорбительного неподходящим для разговора, после которого уже ничего нельзя будет вернуть назад.

Они почти не виделись последние недели. Вот что Гермиона поняла особенно ясно, когда память потянула её глубже. Не в смысле “реже, чем раньше”. По-настоящему редко. Урывками. Между его исчезновениями, её страхом и одиночеством, его новыми сведениями, их общей усталостью и той виной, которую ни один из них не умел назвать прямо, глядя другому в глаза. Он приходил всё реже и всё позже, пах дымом, лесом, чужой кровью, чем-то железным и прогорклым — тем особым шлейфом, который оставляют после себя тяжёлые, тёмные заклинания. Малфой все так же приносил пергаменты, схемы, догадки, обрывки планов, и почти больше никогда — себя.

А когда всё-таки приносил, между ними уже не оставалось сил на любовь.

Каждый разговор спотыкался об одно и то же, что не было сказано вслух. Об их общую потерю. О вину. О то, что Драко всё дальше уходит в то, что должно было быть только средством, а становится воздухом, которым он дышит. О то, что Гермиона едва могла заставить себя встать с кровати, и иной раз, сказав Гарри или Рону, что идёт волонтёрить в больницу Святого Мунго, снимала дешёвый номер в мотеле и лежала там часами, глядя в потолок, пьяная от зелий забвения.

Малфой ходил от двери к стене и обратно, как зверь, которого слишком долго держали в тесной клетке. Он не мог стоять на месте. Каждое движение было резче, чем нужно: плечо, поворот головы, то, как он сжимал пальцы и снова разжимал, будто всё время пытался стряхнуть с рук что-то липкое, невидимое. На скулах лежали тени, под глазами же тени трансформировались в черные дыры. В нём больше не было той скрытой мальчишеской гладкости, которая иногда всё ещё проступала в тёплых фрагментах их памяти. Он стал жёстче. Суше. Даже голос сделался грубее, как будто горло давно отвыкло от мягких слов.

Гермиона стояла у столба, обхватив себя руками так крепко, что пальцы уже начали неметь.

Она не знала, чего ждёт от этой встречи. Наверное, хотя бы одного вечера, в котором он снова будет смотреть на неё, а не сквозь неё, но чем дольше она стояла и смотрела, как он меряет шагами тесное пространство сарая, тем яснее понимала: он уже пришёл сюда не за этим.

— Ты опять работал с тёмной магией, — сказала она.

Голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Он остановился, но не обернулся сразу.

— Я работаю с тем, с чем приходится.

— Не уходи от ответа.

Теперь он повернулся, будто бы нехотя и лениво. Лицо у него было бледным, вымотанным и каким-то страшно взрослым, будто война сдирала с него последние остатки нежного юношеского возраста слой за слоем. От него действительно тянуло чем-то острым, горьким, незнакомым, тем, от чего кожа на затылке покрывается мурашками раньше, чем разум успевает подобрать название.

— А какой ответ ты хочешь услышать? — спросил он раздражённо. — Что я больше не трогаю ничего опасного? Что прихожу к тебе чистым, аккуратным и пригодным для нормальных разговоров?

— Я хочу понимать, кто теперь приходит ко мне.

Он усмехнулся и махнул рукой.

— Вот только не надо.

— Не надо — что?

— Вот этого. Этого тона. Этой… — он снова махнул рукой, но уже более беспомощно, — этой старой-новой версии тебя, которая то и делает, что читает мне лекции.

На секунду что-то дрогнуло у него в лице, потом снова затвердело в его привычную гримассу.

— Я устала бояться за тебя, — сказала Гермиона, слегка прикрыв глаза. — И ещё сильнее устала не узнавать тебя, когда ты всё-таки приходишь.

— Ну вот, я здесь.

— Нет, — ответила Гермиона слишком быстро. — Вот именно что нет. Ты приходишь, кидаешь мне на стол что-то полезное, даёшь очередную догадку, где искать, с кем говорить, кого обходить, а потом снова исчезаешь. И каждый раз, когда я думаю, что вот сейчас мы сможем просто поговорить, всё снова сводится к…

Она осеклась. К чему? К нему. К ребёнку. К их потере. К той тишине, в которую они оба провалились и из которой вышли уже разными людьми.

— К чему? — переспросил он.

— К ссоре, — сказала Гермиона. — Всегда.

Он отвёл взгляд и очень медленно провёл ладонью по рту, как человек, которому вдруг стало трудно удерживать лицо.

— Потому что иначе я не знаю, как с тобой теперь быть, — сказал он спустя минуту молчания.

Это прозвучало хуже, чем если бы он снова начал язвить. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается что-то совсем невыносимое — не злость даже, а страшная, тянущая тоска по тому, что они уже потеряли.

— Я тоже не знаю, — сказала она будто бы в свою защиту.

Драко посмотрел на неё, и в этом взгляде снова проступило то, что теперь возвращалось в него всё чаще: усталое раздражение на самого себя, которое легко становилось резкостью к ней.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — выплюнул он.

Гермиона нахмурилась.

— Как?

— Как на ошибку, которую нельзя исправить. Как на то, что было бы проще не трогать. Как будто я уже весь состою из того, от чего тебе хочется отвести глаза.

— Я смотрю на тебя так, потому что ты меня пугаешь!

Эти слова повисли между ними тяжёлым, почти телесным ударом в солнечное сплетение. Он замер, потом переспросил уже гораздо тише:

— Я тебя пугаю?

— Да! Ты стал грубее, — сказала Гермиона. — Резче. Жёстче. Ты говоришь так, будто в тебе всё время что-то рвётся наружу. Ты смотришь на меня так, словно я или спасу тебя, или добью окончательно. И я больше не понимаю, где в этом ты, а где всё то, чем ты себя травишь.

Он резко выдохнул, почти сквозь зубы.

— Я не травлю себя.

— Нет? А что ты тогда делаешь? Сколько ещё раз ты собираешься полезть в то, после чего от тебя пахнет как от проклятого подвала? Сколько ещё раз вернёшься ко мне с глазами, в которых я тебя не узнаю?

Теперь он действительно разозлился, это было видно по тому, как у него дёрнулась челюсть, как напряглись плечи, как движение — даже самый маленький поворот головы — стало опасно резким.

— Ты правда хочешь сейчас об этом? — спросил он.

— Я хочу об этом уже давно.

— Нет. Ты хочешь, чтобы я был удобнее. Всё для любимой Грейнджер и не капли для себя.

Гермиона побледнела.

— Что?

— Ты слышала.

Он подошёл ближе.

— Тебе легче, когда я полезен. Когда я приношу сведения. Когда я исчезаю обратно и не мешаю тебе переживать всё это так, как тебе удобно. Но стоит мне прийти сюда живым, злым, сломанным, стоит мне оказаться рядом не как источник информации, а как человек — и ты сразу смотришь так, будто от меня надо поскорее отделаться.

— Потому что ты бросил меня! — почти выкрикнула Гермиона. — Ты ушёл от меня ещё тогда, когда я лежала на полу и не могла встать, закрылся, отгородился от всего мира, включая меня! Ты просто… просто собрал из остатков себя что-то другое и решил, что теперь будет так!

Он побледнел ещё сильнее.

— Не смей.

— А что? — голос у неё сорвался. — Сказать вслух, что после этого я осталась одна? Что ты был рядом, но я всё равно была одна? Что ты начал пропадать, исчезать, возвращаться чужим, и я каждый раз не знала, кого увижу в дверях — тебя или только то, во что ты себя превращаешь?

— Ты во всём винишь меня, в этом дело.

Гермиона смотрела на него, и вдруг поняла, что именно сейчас разговор наконец дошёл до того, вокруг чего они оба всё это время кружили.

— Я так не думаю, — неуверенно сказала она, опустив взгляд.

— Думаешь.

— Нет...

— Думаешь, — повторил он, и голос у него стал ниже, грубее, — потому что иначе ты бы не смотрела на меня так, словно я сломал тебе жизнь.

Она открыла рот, но н ничего не сказала, потому что да — внутри неё действительно жила эта мысль. Грязная, ноющая, как больной зуб: а если бы он не аппарировал так резко, прекрасно зная, чем это грозит ребёнку на позднем сроке. А если бы дал ей ещё минуту. А если бы они остались там ещё на чуть-чуть. А если бы он убил всех вокруг, но дал ей время. Ах, если бы.

Драко увидел ответ по её лицу, ему даже не понадобились слова. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, в них было столько усталой, мёртвой боли, что Гермионе стало трудно стоять прямо.

— Конечно, — сказал он. — Конечно, ты винишь меня.

— Я не...

— Нет, не надо, — оборвал он. — Только не сейчас. Не лги мне хотя бы сейчас.

Он подошёл ещё ближе.

— Скажи честно, — произнёс он. — Ты думаешь, если бы я не аппарировал, всё было бы иначе.

У Гермионы перехватило дыхание.

— Я не знаю.

— Знаешь.

— Нет.

— Знаешь, — повторил он. — И ты всё это время живёшь с этим так, будто это только твоя потеря.

Теперь уже она разозлилась по-настоящему.

— Я живу с этим так, будто моё тело до сих пор помнит тот момент, — сказала Гермиона. — Так, будто я просыпаюсь ночью и всё ещё чувствую, как внутри стало пусто. Так, будто мне нужно снова и снова делать вид, что я могу встать утром и быть прежней. Не смей говорить мне, что я присвоила себе это горе.

Драко уставился на неё, и в этот момент она увидела: да, он любит её. Да, он убит этим не меньше. И да, именно это делает его таким страшным, потому что он не умеет нести боль рядом с ней, у него нет знака "стоп" — он умеет только уходить в неё глубже и глубже.

— Хотя бы я спас тебя, — сказал он резко, почти выкрикивая. — Слышишь? Хотя бы тебя!

И в следующую секунду ударил ладонью в стену так близко от её головы, что сухое дерево треснуло, а с потолка посыпалась пыль. Гермиона отшатнулась прежде, чем подумала. Всего на полшага, но этого было достаточно, потому что нет, она не верила, что он её ударит, никогда, но да — её тело всё равно отпрянуло от него само. И он это понял.

Он очень медленно опустил руку, посмотрел на неё, и Гермиона увидела, как ярость уходит из него так же быстро, как пришла, оставляя только пустой, выжженный стыд.

— Вот, — сказал он тихо. — Именно об этом ты и говоришь.

Ей хотелось сказать “нет”, но это было бы ложью.

Они любили друг друга больше всего на свете, и именно это теперь делало всё ещё безнадёжнее.

— Мы не можем так дальше, — сказала Гермиона.

На этот раз он не спорил, только смотрел на неё долго, и по этому взгляду было видно: Драко ждал этих слов с ужасом и с каким-то почти болезненным облегчением. Он прокручивал их в голове снова и снова, пока мысль об этом не перестала рвать его на куски.

Он устало провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него всё: злость, вину, страх, самого себя. Когда снова посмотрел на неё, в нём уже было решение.

— Помнишь, ты рассказывала, что Джинни начала волонтёрить в Министерской нейромнемической программе? — внезапно ни с того ни с сего спросил он.

Гермиона моргнула.

— Что?

— МНЕМО. Уизли.

— При чём тут это?

— Я стал анонимным спонсором программы, — сказал он. — И мне кажется, это единственный выход, который у нас есть.

Её вдруг обдало холодом.

— Ты же не хочешь сказать, что...

— Да.

— Нет!

— Если Тёмный Лорд полезет мне в голову, он увидит тебя, меня, и кучу других повстанцев, ваши планы, слабые места и штаб-квартиры, он увидит всё это. Если решит, что я недостаточно лоялен, он узнает всё. Он и так уже сомневается.

Он говорил спокойно и логично, и именно это спокойствие было страшнее всего, потому что под ним маячило уже давно принятое, просто не сказанное вслух, решение всех (почти всех) проблем.

— Я пойду к Джинни, — сказал он. — И сотру память о тебе. О нас. Обо всём. Если меня возьмут под легилименцию или под пытки, там ничего не будет. Кстати, советую тебе сделать то же самое.

— Я никогда этого не сделаю, — выдохнула Гермиона. — Никогда не сотру наше прошлое. Это слабость.

Он коротко усмехнулся.

— Пусть так.

Он подошёл ближе, но не коснулся её.

— Раз уж у нас не будет совместного будущего, — сказал он очень тихо, — то хотя бы ты будешь в безопасности. Если меня сломают, я не стану тем, кто их приведёт к тебе своими руками.

Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается нечто слишком большое для одной эмоции.

— А я? — спросила она. — Что мне делать с этим всем, если ты просто вырежешь меня из твоей собственной жизни?

— Жить дальше.

Она почти рассмеялась от невозможности самой этой фразы.

— Ты правда думаешь, что это возможно?

— Нет. Но у тебя всё равно больше шансов, чем у меня.