Узник двух сердец (гет)

Вода была почти горячей — той температуры, что граничит с болью, но ещё не обжигает, а обволакивает, проникает под кожу, вытягивает из мышц напряжение, накопившееся за день. Гермиона опустилась в неё медленно, давая телу привыкнуть, и закрыла глаза.

Пар поднимался к потолку белыми клубами, оседал каплями на старом зеркале, на тёмном кафеле, на бронзовом кране, который Кикимер надраил до блеска — кажется, единственная работа по дому, которую домовой эльф выполнял без отвращения и ворчания. Вода пахла лавандой и чем-то ещё — мятой, кажется, — масло для ванны она плеснула в воду, не глядя, просто схватила первый попавшийся пузырёк с полки. Запах напомнил ей о чае, который Сириус последнее время заваривал по утрам, как бы намеренно не прикасаясь к той банке кофе, что она ему тогда купила. Она поморщилась и открыла глаза.

Нет, не думать о нём хотя бы полчаса.

Она откинула голову на бортик ванны. Волосы, собранные в небрежный пучок, намокли у корней, тяжёлые пряди прилипли к шее. Она смотрела в потолок, где тени от пара плясали, как северное сияние, и пыталась распутать клубок мыслей, что скрутился где-то под рёбрами и не давал дышать последние несколько дней.

«Я бы хотела вспоминать его».

Она сама не верила, что сказала это вслух. Тогда, у камина, слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Она стояла в дверях, босая, в лёгком халате, и произнесла то, что крутилось в голове весь день — с того самого момента, как Рон вложил ей в ладонь стеклянный шарик «Вспоминателя» и сказал: «Ты заслуживаешь того, с кем тебе будет хорошо».

И теперь Сириус знал.

Знал, что их вечер на террасе был для неё не просто разговором, знал, что она хранит его в памяти, как сокровище. И самое страшное — он ответил: «я тоже», — два слова, которые могли означать всё что угодно, но прозвучали так, будто он признался в чём-то большем, что не хотел или не мог обличить в слова.

Гермиона прикрыла глаза и погрузилась глубже, так, что вода коснулась подбородка.

«Что теперь?»

Она прокручивала этот вопрос в голове уже вторые сутки. Что теперь? Как смотреть на него за завтраком, как брать чашку из его рук, если каждое прикосновение — даже случайное, даже мимолётное — отдаётся где-то в солнечном сплетении предательским трепетом? Как делать вид, что ничего не изменилось, если изменилось всё?

А Гарри…

Мысль о Гарри была самой болезненной. Она видела, как он смотрит на неё — с надеждой, с тревогой, с желанием быть рядом, которое она не могла не заметить. Он был добр и терпелив, порой даже слишком.

Он спрашивал, что случилось, а она лгала ему в лицо, предложил прогуляться — она согласилась, сама не зная зачем, но весь день витала в облаках. Он купил ей тогда книгу, которую она даже не открыла… И всё время смотрел с такой беззащитной, отчаянной надеждой, что у неё сердце разрывалось от вины.

«Я не люблю его так, как он того хочет»…

Она призналась себе в этом только сегодня, нет — прямо сейчас. Не вчера, не позавчера — сегодня, лёжа в ванне, когда мысли наконец перестали разбегаться и выстроились в одну прямую, как стрела, линию.

Она не любит Гарри — не так, как он хочет и не так, как она сама когда-то думала, что, может быть, смогла бы полюбить. Она любит его как друга, как брата, как самого важного человека в своей жизни после родителей, но не…

Не так.

«А Сириус…»

Она вздохнула и ушла под воду с головой.

Там, в тепле и тишине, нарушаемой лишь стуком биения сердца и его гулом в ушах, было легче. Мысли замедлялись, звуки исчезали, оставался только глухой ритм и гудение крови — размеренный, спокойный. Она пробыла так несколько секунд, а когда вынырнула, услышала первый раскат грома — еще далеко, едва различимо, но окно в ванной дрогнуло, на миг озарившись короткой вспышкой.

Гермиона села, вода схлынула с плеч, обнажая кожу. Она прислушалась. Ветер за окном усилился, засвистел в щелях старой рамы. Где-то в доме скрипнула половица — может быть, сквозняк, а может быть, кто-то шёл по коридору. Она замерла, будто ожидая, что кто-то идёт сюда, но шаги стихли.

Надвигалась гроща, и дом Гриммо, казалось, знал об этом раньше всех — стены гудели, древняя, заключенная в них магия отзывалась на бурю.

А потом погас свет.

Это произошло мгновенно — только что лампочка над зеркалом горела ровным жёлтым светом, и вот уже темнота сомкнулась вокруг, как вода, в которую она только что ныряла. Гермиона замерла. Палочка. Где её палочка?

Она лежала в халате, который висел на крючке у двери, в трёх шагах — но в кромешной тьме эти три шага казались пропастью. Маленькое окошко под потолком ничем не могло помочь — грозовые тучи закрыли луну, и даже слабый свет не проникал внутрь.

— Люмос, — прошептала она в пустоту, уже зная, что это бесполезно.

Ничего.

Она выругалась сквозь зубы — не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы почувствовать себя чуть менее беспомощной. Ладно, она умная ведьма, она знает эту ванную: три шага до двери, справа от двери — крючок с халатом, в кармане халата — палочка. Всё просто.

Она подтянулась на руках, перекинула ноги через край ванны, нащупала босыми ступнями холодный кафель. Вода ручьями стекала с неё на пол. Протянула руку — пальцы коснулись стены, скользнули по влажному кафелю. Она помнила, где висит полотенце, но не рассчитала расстояние. Сделала шаг, другой. Пальцы сомкнулись на махровой ткани — слава Мерлину, — и в этот же момент нога, мокрая и скользкая, поехала по лужице на полу.

Мир перевернулся.

Она даже не успела вскрикнуть — только взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и рухнула на бок. Острая, пронзительная боль прошила лодыжку. Она вскрикнула, но сдавленно, сквозь стиснутые зубы, и замерла на полу, тяжело дыша.

Полотенце чудом осталось при ней — она вцепилась в него мёртвой хваткой и кое-как прикрылась. Мокрые волосы рассыпались по голой спине, прилипли к коже. Она попыталась пошевелиться — и новая вспышка боли заставила её замереть.

Вывихнула лодыжку… Она знала это ощущение — однажды когда она взяла слишком много книг идя в свою комнату, она так же упала со ступеньки. Мадам Помфри вправила бы сустав за секунду, но мадам Помфри была в Хогвартсе, за много миль отсюда, а Гермиона лежала на холодном полу тёмной ванной, мокрая, в одном полотенце, и не могла даже пошевелиться.

Она зажмурилась, пытаясь справиться с болью и чувством беспомощности, которое последнее время ощущала так часто и с каждым разом всё более болезненно. Слёзы, выступившие от боли и обиды на эту досадную случайность — жгли глаза.

Дыши. Просто дыши. Кто-нибудь услышит, кто-нибудь придёт…

* * *

Сириус был в гостиной, когда погас свет.

Он сидел перед камином — снова, как вчера, как позавчера, как каждую ночь, которую не мог заставить себя лечь в постель, — и смотрел на догорающие угли. Огонь погас не сразу: сначала дрогнул, присел, как зверь перед прыжком, а потом исчез, оставив после себя только запах дыма и тлеющие алые искры, что медленно угасали в темноте.

Он не двигался, с каждой секундой будто врастая в кресло, откинув голову на спинку, и слушал, как ветер бьётся в окна. Гроза надвигалась — он чувствовал её задолго до первого раската, чувствовал всем телом, как чувствуют приближение бури старые псы: в костях, в мышцах, в той части сознания, что ещё помнила что-то инстинктивное и острое.

Дом скрипел и стонал. Кикимер забился в свой чулан и не подавал признаков жизни — старый эльф боялся грозы. Сириус знал этот страх, он разделял его когда-то в детстве, прятался от раскатов грома в платяном шкафу матери, за старыми мантиями, пропахшими нафталином и сладковатой пудрой, но сейчас гром не пугал его — только тревожил, дёргал за нервы, заставлял быть настороже, напоминая о чём-то тревожном.

А потом он что-то почувствовал: не звук, не запах, скорее волна — горячая, острая, — которая прошила воздух, как магический импульс. Боль. Чья-то боль — резкая, внезапная, — отразилась где-то на периферии его сознания, и тело среагировало раньше, чем разум успел осознать.

Он вскочил с кресла.

Палочка сама прыгнула в ладонь — «Люмос», — и маленький шарик света осветил гостиную. Сириус стоял, прислушиваясь, и его сердце колотилось где-то в горле от внезапно нахлынувшего адреналина. Гарри? Нет, Гарри был наверху — Сириус слышал его шаги несколькими минутами ранее. Тогда кто?

Тихий, сдавленный едва различимый вскрик из ванной на втором этаже.

Он не думал, не взвешивал «за» и «против». Ноги понесли его сами — через тёмный коридор вверх по лестнице, мимо портретов, которые проснулись от грозы и что-то возмущённо бормотали, к двери ванной. Он знал этот дом, как свои пять пальцев — вырос здесь, научился ходить в этих коридорах, прятался в этих углах, даже в полной темноте он мог бы найти дорогу.

Дверь была закрыта, он открыл её, даже не подумав постучать.

— Герми… — и замер на пороге.

Свет от «Люмоса» выхватил из темноты картину, которая обожгла его, как удар молнии. Она лежала на полу, у стены, босая, с мокрыми волосами, что тёмными прядями облепили плечи и спину. Полотенце — единственное, что было на ней, — сбилось, открывая то, чего он не должен был видеть, не имел права видеть: резко очерченные ключицы, над которыми блестели капли воды, мягкий изгиб бёдер, выглядывающий из-под махровой ткани, длинные голые ноги, что беспомощно скрестились на холодном кафеле.

Кожа её светилась в полумраке — влажная, тёплая, — и от этого свечения у него перехватило дыхание, и он замер, забыв, как дышать, как двигаться, как отвести взгляд.

Она смотрела прямо на него, и в её глазах не было ни страха, ни стыда, ни возмущения — только боль и странное, почти гипнотическое спокойствие, будто его появление было чем-то неизбежным, будто она знала, что придёт именно он.

— Я кажется вывихнула лодыжку, — прошептала она, голос был слабым, надтреснутым.

Он кивнул — резко, дёргано, — и наконец отвёл взгляд. Усилие, которого это стоило, далось ему физически тяжело, как будто он отрывал от неё не глаза, а что-то большее.

Сириус огляделся, ища халат. Вот он — на крючке. Он потянулся, снял его и протянул ей, не глядя, отвернув голову так, что видна была только стена.

Она взяла халат, их пальцы встретились в полумраке: её — холодные, мокрые, дрожащие, его — горячие, как печка. Кончики её пальцев скользнули по его костяшкам — случайно или нет, но этого лёгкого, почти невесомого прикосновения хватило, чтобы его обожгло, как огнём, — он отдёрнул руку, будто коснулся раскалённого металла, и сделал шаг назад. Рука его тут же непроизвольно сжалась, впиваясь ногтями в кожу, чтобы этой болью отогнать вспыхнувшие в голове мысли, а в теле — ощущения.

— Сейчас, — сказал он хрипло, всё ещё не глядя на неё. — Я позову Гарри…

В её взгляде мелькнуло, будто она хотела что-то сказать, нечто похожее на растерянность, когда она услышала имя «Гарри», но он вышел — поспешно, почти бегом, оставляя её одну в темноте со вспышкой боли в лодыжке и с колотящимся сердцем.

В коридоре он столкнулся с Гарри, тот выбежал из своей комнаты с зажжённой палочкой и испуганным лицом.

— Что случилось? — спросил он, переводя взгляд с Сириуса на дверь ванной. — Свет погас, я слышал шум…

— Гермиона упала в ванной, — выдавил Сириус. — Зовёт тебя.

— Что?!

— Иди, — сказал Сириус и сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос. — Ей нужна помощь.

Гарри не заставил себя просить дважды, он рванул к двери, но у самого порога замер.

— Гермиона! — позвал он. — Ты там? Я могу войти?

Пауза, а потом — её голос, слабый, все ещё нервный:

— Да, пожалуйста, я не могу встать…

Гарри толкнул дверь и исчез внутри, а Сириус остался в коридоре, и слова Гарри — такие правильные, и очевидные застряли у него в горле.

«Я могу войти?»

А ведь он даже не спросил этого, он просто вломился, как варвар, как последний эгоист, не думая ни о чём, кроме слепого, животного страха, что толкал его действовать, ощутив угрозу близкому человеку. А она даже не закричала, не возмутилась его внезапному появлению, не попыталась прикрыться, хотя он увидел слишком многое. Она посмотрела на него и сказала про лодыжку, как говорят дети, когда с ними случается неприятность. Будто его появление было чем-то само собой разумеющимся, будто она ждала именно его…

Прислонившись к косяку, Сириус закрыл глаза.

«Ты украл уже слишком многое, Блэк. Дай ему хоть это, дай ему быть её спасителем, ведь это он должен быть рядом».

Из ванной доносились приглушённые голоса. Гарри что-то говорил — успокаивающе, тихо. Гермиона отвечала. Сириус не вслушивался в слова, он просто стоял и ждал чего-то, может, сигнала, что ему уже пора уйти, чувствуя, как внутри что-то сжимается — медленно, мучительно, как пружина, которую закручивают до предела.

Но её пальцы на его костяшках: дрожащие, холодные, ещё влажные от воды, — не шли с его головы, как он не старался. Их прикосновение еще ощущалось на его коже. Он сжал кулак, в котором всё ещё горело это чувство, и пошёл куда-то подальше отсюда, чтобы не стать свидетелем еще чего-то, что ему не стоит видеть.

В ванной Гарри опустился на колени рядом с Гермионой.

Она сидела, привалившись спиной к стене, уже в халате — слава Мерлину, — но всё ещё босая, всё ещё дрожащая. Лодыжка распухла и покраснела. Гарри взял её ногу — осторожно, словно держал в руках что-то хрупкое, драгоценное, — и осмотрел.

— Вывих, — сказал он. Голос звучал спокойно, уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Мадам Помфри показывала мне заклинание, когда я на тренировке подвернул ногу. Сейчас…

Он поднял палочку, прошептал заклинание: лёгкое золотистое свечение окутало её лодыжку, и опухоль начала спадать.

— Так лучше?

Она кивнула. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, потекли по щекам — беззвучно, без всхлипов, будто вода, которая наконец нашла выход.

— Эй, — прошептал он. — Эй, ну ты чего, всё хорошо, нога пройдёт…

Он протянул руку и вытер слезу с её щеки — этот жест был таким простым, таким естественным, что она даже не отдёрнулась. А он замер, чувствуя, как её кожа — всё ещё влажная, тёплая — отзывается на его прикосновение.

— Я испугалась, — призналась она.

— Я бы тоже испугался, — сказал он. — Темнота, гроза, этот дурацкий старый дом… Кто угодно бы испугался.

Она посмотрела на него: зелёные глаза за стёклами очков были полны такой искренней, такой беззаветной заботы, что у неё защемило сердце.

«Ты заслуживаешь правды», — подумала она. — «Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать. Не смотри на меня так, прошу».

— Спасибо, — сказала она. — Ты меня спас, как всегда…

Гарри улыбнулся — смущённо, неуверенно, — и помог ей подняться. Она оперлась на его плечо и захромала к двери.

Он вёл её по коридору, и каждый шаг давался с трудом — лодыжка ещё ныла, хотя заклинание сняло опухоль. Она опиралась на его плечо, и он чувствовал тепло её ладони сквозь ткань халата. У лестницы она остановилась, посмотрела на ступеньки и тяжело вздохнула.

— Я не дойду, — призналась она. В голосе звучала досада — на себя, на свою беспомощность, на эту ситуацию, где даже ванная, что должна была прояснить её мысли и расслабить, становится ловушкой.

— Я донесу тебя, — сказал Гарри.

Она хотела возразить — он видел это по тому, как она открыла рот и нахмурилась, — но боль в лодыжке и усталость взяли своё. Она кивнула, и тогда он подхватил её на руки — осторожно, бережно, — она оказалась легче, чем он ожидал. Совсем невесомая, как птичка, как перышко, как само воспоминание о чём-то, что он когда-то держал в руках и боялся сломать.

Её руки обвились вокруг его шеи, он чувствовал тепло её ладоней на своей коже, и запах — лаванда, мята и что-то ещё, что всегда пахло только ею, — кружил голову, туманил мысли. Она прижалась щекой к его плечу, и он слышал её дыхание — всё ещё неровное после падения и испуга.

Он шёл медленно, желая растянуть этот момент — этот короткий путь от лестницы до двери её комнаты, где она была в его руках — только его, и ничья больше, где не было Сириуса с его хриплым «я тоже», не было Крама с его дурацким балом, не было Рона с его переездом в Нору. Был только он, она и этот тёмный коридор, освещённый лишь вспышками молний за окном и светом его палочки.

Он остановился у двери её комнаты, опустил её на ноги — осторожно, давая опереться на косяк. Она встала, придерживаясь за дверной проём, и посмотрела на него. Мокрые волосы рассыпались по плечам, халат сполз с одного плеча, открывая ключицу — тонкую, изящную, с капелькой воды, что ещё не высохла. В свете его палочки её кожа казалась золотистой.

Она благодарно улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Я бы не справилась сама…

Что-то внутри него щёлкнуло, будто пружина, которую он сжимал годами, вдруг разжалась. Будто все те слова, что он никогда не говорил, все те моменты, когда он отводил взгляд, все те разы, когда он позволял другому быть рядом с ней, — всё это разом ударило ему в голову.

Сейчас. Или никогда.

Страх — тот самый, что душил его годами, — исчез. Осталась только ревность: жгучая и требовательная, — она гнала его вперёд, как плеть, как голос, который кричал: «Ты теряешь её! Она уйдёт, а ты стоишь и смотришь! Сделай хоть что-нибудь!»

Он медленно наклонился, давая ей время сделать шаг назад, отвернуться, да что угодно. Глядя ей прямо в глаза — в эти карие глаза с золотыми искорками, которые он знал лучше, чем свои собственные. Но она не отодвинулась, замерла, как кролик перед змеей. Её дыхание стало чаще, ресницы дрогнули, губы приоткрылись — как будто она хотела что-то сказать и не могла.

Он не дал ей.

Его губы почти коснулись её — за миг до поцелуя, за долю секунды до того, как всё должно было измениться, — она отвернулась, повернула голову в сторону. Губы скользнули по её щеке солёной от слёз, что ещё не высохли, горячей, как огонь.

Наступила тишина.

Самая страшная тишина в его жизни. Гарри замер, всё ещё склонившись к ней, всё ещё чувствуя её кожу на своих губах, а потом медленно, не хотя и всем сознанием протестуя, отстранился.

Она стояла, глядя вниз, и пальцы её рук сжимали ворот халата. Костяшки побелели, она дрожала — то ли от холода, то ли от напряжения, что сгустилось между ними, а может, от того, что не знала, как сказать ему то, что должна была сказать намного раньше.

— Гарри… — прошептала она. Голос был тихим, надтреснутым, будто она сама была на грани еще одного приступа слёз.

— Я думал… — только и сказал он, не зная, как продолжить. И стоит ли вообще. Он думал, она не против? Думал, что раз она разрешила себе сейчас побыть слабой и принять помощь, то сможет принять и его чувства? Чем он вообще думал?!

Его голос прозвучал глухо, как чужой. Он отступил на шаг, убрал руки в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.

— Извини, Гермиона…

Ум ещё отказывался верить, цеплялся за соломинку всего того, что связывало их все эти годы, но нутром он понимал, что сделал ошибку. Его нутро всегда знало обо всём первым, даже когда он сам еще не до конца понимал, что происходит. Так же как знало, когда она танцевала с Крамом, что он её ревнует. Так же как, когда она смотрела на Рона, что он желает, чтобы её взгляд принадлежал лишь ему. Так же как в тот подслушанный миг, когда Сириус сказал «я тоже» голосом, которым не говорят с друзьями, что он хочет быть на его месте.

Она не любит его, не так, как он любил её все эти годы — молча, преданно, безнадёжно, и никогда не любила…

— Я… — начала она, и он видел, как ей трудно, как она подбирает слова, как её губы дрожат, — но он не мог этого вынести. Что она скажет в этот раз, переведёт всё вновь на какую-то далёкую тему, как делала это всегда, оставаясь с ним наедине? Неважно, это было для неё слишком, и ей не за что оправдываться, виноват здесь только он…

— Спокойной ночи, Гермиона, — перебил он, как в трансе и ушёл, не оглядываясь, просто развернулся и пошёл в свою комнату, считая шаги — раз, два, три, — чтобы не думать и не чувствовать.

Дверь закрылась за ним — не хлопнула, он сдержался, — и он прижался лбом к холодному дереву, тяжело дыша.

«Ты всё испортил, идиот. Ты всё…»

Он зажмурился. Перед внутренним взором всё ещё стояла она — её лицо, её глаза, её губы, которых он не коснулся. Вернее, коснулся — но не так, всегда не так…

Гермиона осталась в коридоре одна, прислонилась спиной к косяку, закрыла глаза и медленно сползла вниз, на холодный пол, закрыв лицо руками. Её всё ещё трясло — от боли в лодыжке, от пережитого страха, от того, что только что случилось, что она сделала Гарри больно… Он наконец-то попытался, а она… не смогла сказать ему ни слова.

«Ты должна была сказать ему», — пронеслось в голове. — «Должна была сказать правду ещё тогда, когда только увидела этот его взгляд, полный обожания. Сказать: Гарри, я не люблю тебя. Сказать это мягко, осторожно, но честно, а теперь поздно. Теперь ты сделала ему больнее, чем если бы просто сказала правду».

Но она знала, что не сказала бы, потому что правда — та правда, что сидела внутри скрученным узлом, — была слишком страшной, слишком нелепой, слишком невозможной.

«Я не люблю тебя, потому что чувствую что-то к твоему крёстному».

Она попыталась представить, как произносит это вслух. Вот они стоят — она и Гарри. Вот она открывает рот. И что дальше? Как объяснить, что её тянет к человеку, который вдвое старше, который был в Азкабане, который смотрит на неё так, будто она — первый солнечный свет за двенадцать лет? Как объяснить, что она сама этого не понимает до конца, что всё, что у неё есть — это несколько разговоров у камина, один вечер на террасе и два слова: «я тоже»? Что она цепляется за эти слова, как за спасательный круг, хотя, возможно, они ничего и не значили?

Невозможно… Это просто невозможно произнести вслух.

Она сжала виски ладонями. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гарри — его взгляд, когда он отстранился — просто… пустой, как будто внутри у него что-то погасло, и она своими руками задула этот огонь.

Дверь его комнаты была в нескольких футах от неё. За ней — ничего, только тишина. Она представила, как он сейчас стоит по ту сторону, прижавшись лбом к дереву, и думает о том, что сделал или о том, чего не сделал, почему она отвернулась.

«Потому что я трусиха».

Сколько бы она ни говорила себе, что правда слишком страшна, — всё сводилось к одному. Она испугалась, когда он наклонился: себя, своего ответа, того, что ещё секунда — и ей пришлось бы выбирать. Солгать, ответив на поцелуй? Или сказать правду, которая разрушит всё?

Она выбрала третье, самое трусливое, самое нечестное — но единственное, на что у неё хватило духу — отвернуться.

И ещё — где-то на самом дне, под слоями вины и стыда, — сидела другая мысль, которую она даже не позволяла себе додумать до конца. Мысль о том, что за несколько минут до этого в дверях ванной стоял не Гарри, а Сириус. И когда он увидел её — мокрую, в одном полотенце, на полу, — то, что мелькнуло в его глазах, было совсем не тем, что она ожидала: не отеческая забота, не дружеское участие, ато-то другое, что-то, от чего у неё до сих пор горели щёки.

И когда Гарри наклонился, чтобы поцеловать её, — она думала не о нём...

Вот что было самым страшным: не то, что она не любит Гарри, а то, что в тот самый момент, когда он был так близко, — её тело помнило и желало другого прикосновения...

Холодные пальцы на горячих костяшках. Дрожь, которая прошла сквозь них обоих, как ток.

Она зажмурилась, слёзы текли по щекам — горячие, беззвучные, — она не вытирала их.

«Что со мной происходит?..»

Вопрос, на который она не находила ответа и не знала, найдёт ли когда-нибудь. Вода в ванной так и не помогла распутать этот клубок — только затянула его туже.

Она поднялась, цепляясь за стену. Лодыжка отозвалась глухой болью, но это было почти приятно — физическая боль отвлекала от той, другой, что засела под рёбрами и не собиралась уходить. Хромая, она доковыляла до своей двери и, не оборачиваясь на комнату Гарри, скрылась внутри.

В гостиной, этажом ниже, Сириус сидел в темноте перед догорающим камином. Он не слышал их разговора — слова были слишком тихими, — но он слышал интонации. Слышал, как Гарри сказал «спокойной ночи» — и этот голос был не тот, которым желают добрых снов. Слышал, как закрылась дверь — слишком осторожно, будто он едва сдерживался, чтобы не дать волю чувствам. Слышал, как в коридоре наверху кто-то всхлипнул — а может, ему показалось…

Он не пошёл наверх проверить, просто сидел и смотрел, как последний уголёк в камине гаснет, превращаясь в серый пепел, и где-то внутри, под рёбрами, росла уверенность: случилось что-то непоправимое, и он, Сириус, был тому причиной — даже если ещё не знал, как именно.