Седьмая (джен)

8.

Джинн мудр. Он видел сотворение гор и рек. Джинн не творил людей. Высеки эту истину в сердце и в уголках глаз.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

…Смех, возгласы, кутерьма. Кто-то толкнул Гимилькара в плечо, пробормотал извинения, побежал дальше. Обычный летний вечер. Все ловят зайца! Не настоящего зверя, конечно же — маску. «Заяц» бежит — игроки передают маску друг другу, носятся сами по поляне в королевском саду. Гимилькар не бегает — делает вид, что караулит корзинки со снедью от любопытных белок. Но украдкой держит в поле зрения голубое платье. Инзильбэт. С того вечера, как он привёл к матушке Майрона, они не виделись вдвоём. Лишь в общих компаниях. Куда у Гимилькара ходить почти нет времени. Лишь изредка, вот как сегодня. Майрон делает новый автоматон для короля и будет торчать в кузне ещё неделю, не меньше. Присматривать за ним нет смысла.

Инзильбэт всегда вежливо здоровается, но дальше разговор не клеится. Она лишь смотрит печально, чуть качает головой и отворачивается. Заговаривает с другими. Гимилькар почти смирился — но не забыл. Абраиль рассказывал, что эльфы влюбляются один раз в жизни. Адунаим — нет, но невзаимная любовь случается не часто. Может, это пройдёт, словно простуда? А может, останется? Гимилькар сам не знал, чего боялся больше. Сейчас он просто украдкой бросал взгляды на любовь всей своей жизни, беспечно веселящуюся с подругами. Конечно, шансов у него никогда не было много: Инзильбэт выглядела как будущая жена славного капитана, не скромного письмоводителя, но после того разговора их не осталось вовсе.

— Что, Гимилькар, тебя уволили из дворцовых сторожей? Решил наняться в сторожа парковые?

Придворный повернул голову, изогнул в тонкой улыбке губы. Снисходительной такой улыбке. Зимракар, запыхавшийся и красный, весело блестел глазами, довольный своей грубой шуткой.

— Лучше уж сторожем, чем слыть бездельником, — Гимилькар слегка пожал плечами и отвернулся. Равнодушие лишало таких, как Зимркар, запала — это придворный знал хорошо. Ещё одна-две вялых попытки, и ему станет скучно.

— Хоровод! Хоровод!

Девица в зелёном стукнула Зимркара сложенным веером по лбу, и, хохоча, схватила за руку. Вскоре вся компания кружилась змейкой между деревьев. Гимилькару отчаянно захотелось всё бросить и влиться в беззаботный круг ровесников, не знавших ни особых обязанностей, ни печалей, свойственных зрелой жизни. Он даже сделал шаг в сторону хоровода, но тут его потянули за рукав.

Молодой человек обернулся: перед ним, неловко переступая с ноги на ногу, стояла юная дева. От гомонящей компании её отличало небогатое, хотя добротное платье василькового оттенка, сшитого не по моде, отсутствие веера, да серьёзное выражение лица. И обувь. Сменившая не одну подмётку, бережно носимая много лет кожаная обувь, не сафьяновые туфельки на каблучках. Лицо — круглое, со светлыми бровями и ресницами, миленькое, но не более. Большие серые глаза смотрят тревожно, но с надеждой.

— Господин Гимилькар… Мне сказали, вы можете помочь, — выпалила она.

— Кто сказал? И вы, собственно, кто? — Гимилькар изогнул бровь.

— Кузина Мирфенлис, — девушка порозовела. — Ой, простите, своё-то имя не сказала. Я Зорифэль, дочь…

Дева назвала имена, ничего Гимилькару не говорившие. Как и имя кузины. Кто все эти люди? Ладно, не суть важно — само незнание говорило о многом. Гимилькар знал назубок все знатнейшие семьи Острова, и, если семьи девицы среди них не было, значит, происхождением и связями она не блистала.

— Что вам угодно? — вопросил Гимилькар насколько мог холодно, стараясь не смотреть на кожаную обувку девушки.

— Понимаете, он хочет уйти в море… А там мало ли что… Только его величество может помочь, а вы, я знаю, к нему вхожи, — Зорифэль ничуть не смутилась, возможно, даже не поняла, что от неё хотят отделаться.

— Погодите, не тараторьте, — Гимилькар нахмурился. — Кто он? Зачем его величество? У вас три минуты, дабы изложить всё внятно и точно.

К его удивлению, девушка собралась и рассказала грустную, но довольно обычную историю. Они с соседским юношей любят друг друга с детства, и поклялись поженится, когда вырастут (Гимилькар тут же представил колечки из одуванчиков, залог исполнения всех обещаний). Сейчас они совершеннолетние, но отец жениха противится свадьбе сына. Не потому, что не любит Зорифэль или её родню, а потому что считает сына недостаточно взрослым, чтобы обзаводиться своей семьёй. И потому жених, чтобы раздобыть состояние, решил отправиться в море на несколько лет. Но море — очень опасное, и кто знает, что там станет с её возлюбленным. Вот Зорифэль и подумала: надо обратиться к Государю Анадунэ, чтобы тот убедил сурового отца дать сыну хоть немного средств к существованию.

— Так-то мы справимся — я шью, и овцы есть, — поделилась Зорифэль. — Но он же такой — сам, всё сам. Понимаете?

— Вполне вас понимаю.

История двух несчастных влюблённых неожиданно тронула Гимилькара больше, чем он хотел себе признаваться.

— Они сейчас в провинции? Ваш жених и его отец?

— Нет, в столице, как раз приехали, они каждые пару лет наведываются сюда. Вы поговорите с государем?

— Сначала поговорю с суровым родителем. Не бойтесь, ваше имя не будет упомянуто, никто не узнает. Какие термы они посещают обычно?

Придворный бросил прощальный взгляд на хоровод, на голубое платье.

— Нимлот! Нимлот!

Хоровод помчался к изгороди, отделявшей публичную часть сада от внутренней. Там, ещё в цвету, стояло Древо. Молодежь будет скакать вокруг, кружиться, уворачиваясь от пытающихся их прогнать суровых стражей. Гимилькар не обернулся.

— Вон они, — Зорифэль, выглядывая из-за колонны, указала Гимилькару на подходящую к автоматону пару.

Мужчина в самом расцвете лет, одетый, как провинциал: неброско, надёжно. И юноша с явным фамильным сходством. Хотя пара перебрасывалась репликами, между этими двумя чувствовалось напряжение. Молодой человек ни разу не взглянул на отца прямо, не улыбнулся. Хотя поглядывал по сторонам с интересом. Оба мужчины задержались у автоматона чуть дольше, чем привычные столичные жители. Изумление провинциалов было вполне понятным: автоматон не был простым железным ящиком, а был покрыт затейливыми узорами. Когда посетители кидали в прорезь монетку, он издавал несколько приятных слуху нот.

Внутри юноша, не стесняясь, вертел головой, отец вёл себя более сдержанно, но и на него термы производили впечатление. Роскошные залы с бассейнами, отделанные мрамором, полудрагоценными камнями типа опалов и агатов, с позолотой — в таких термах не стыдно было принимать и самых высоких гостей.

Гимилькар, делая вид, будто занят только собой, пристроился неподалёку от пары. Отец что-то сказал, юноша ответил, видимо, не так почтительно, как должно, отец ответил более резко, юноша вспыхнул.

— Пойду в горячий бассейн, — произнёс он громче и удалился.

Отец мрачно посмотрел на воду. Гимилькар подсел рядом.

— Ох уж эта молодежь. Не ценит, пока не потеряет. Простите, услышал краем уха, как вы ссоритесь.

Мужчина поднял глаза, оценивающе посмотрел на придворного. Усмехнулся:

— Да и вы сами не похожи на человека в летах, уж простите.

— Вы правы, — охотно подхватил Гимилькар, откидывая прядь волос со лба. — Просто... Моего отца уже нет в живых, и мне грустно видеть, как другие не ценят то, что у них есть.

— Вы так молоды и лишились отца? Он был моряком? Простите за расспросы, — взгляд мужчины потеплел.

— Ничего. Нет, мой отец моряком не был. Он просто поздно женился. А жизнь закончилась несколько раньше, чем он рассчитывал. Чем все мы рассчитывали, — произнёс Гимилькар как можно более ровным голосом. Но внутри всё сжалось.

— Сочувствую, сынок, — собеседник поднял было руку, чтобы положить её на плечо юноши, но остановился. Вряд ли правила приличия позволяли такую вольность с незнакомцем.

Гимилькар задержал дыхание: в высоких кругах произнести так запросто слова сожаления было бы невежливо, но в провинции нравы попроще.

— Так что мне пришлось усердно учиться, а не шататься по трактирам, как мои сверстники, — Гимилькар слегка улыбнулся. — Знаете, они считают меня занудой.

— Ну и глупцы, — мужчина теперь смотрел на Гимилькара иначе, уважительно. — Быть серьезным — это не недостаток, напротив. А сейчас вы чем заняты?

— Удалось получить должность, не без протекции матушки, признаюсь. Небольшую должность: подай, принеси, запиши, всё в таком духе. Но я не в претензии: со временем надеюсь достигнуть больших высот.

— Да, молодой человек, с таким подходом вы далеко пойдёте, — мужчина улыбнулся, по-доброму. — Жениться в планах нет? О, по глазам вижу — у вас есть кое-кто на примете.

— Там ещё ничего не слажено, — быстро произнёс Гимилькар, краснея и отводя взгляд. Неужели он настолько читается другими? — Да и недосуг. Но, возможно, когда-нибудь…

Придворный остановился. Только произнеся, он почувствовал фальшь своих слов. «Никогда» было бы вернее.

— Всё правильно вы делаете, не жалейте, — по-своему истолковал тон Гимилькара мужчина. — Сначала — дело, хоть какое-то положение, потом — свадьба. А мой недоросль вздумал жениться прямо сейчас, когда ещё молоко на губах не обсохло. Ещё и обижается, вон.

— Невеста не подходящая? — осторожно поинтересовался Гимилькар.

— Вполне подходящая, соседа дочь, они с детства дружат. Но куда ему сейчас? Пусть сначала мужем станет из мальчика, — мужчина нахмурился, озабоченный судьбой отпрыска.

— Это вы все правильно говорите. Но молодые люди, сами знаете, часто поддаются чувствам. Свойство юности, знаете ли. Вы не думали пристроить сына к собственному делу? У вас ведь земля, хозяйство?

— Я пробовал, — мужчина вздохнул. — Но он упёрся. Подавай ему девушку, иначе уйдёт в море. Ума не приложу, что делать. Море конечно сделает из него мужа, но наша семья как-то все больше по земле ходит.

— Погодите, зачем в море? — Гимилькар подался вперёд, глаза азартно заблестели. — А если так: вы даёте ему часть хозяйства и говорите: сможешь получить доход — бери себе, на свадьбу. Как накопишь — можешь жениться.

Чужой отец замер. Откинувшись на бортик, он сначала переварил сказанное придворным, затем с изумлением и радостью таки хлопнул Гимилькара по плечу:

— А ведь верно! Как же я сам не додумался! Ну и голова у тебя, сынок. Далеко пойдешь, точно говорю. Ты не обращай внимания на других, просто иди к цели. С такой смекалкой непременно достигнешь! И девушка посмотрит иначе, это точно.

От души поблагодарив мужчину, Гимилькар краем глаза отметил возвращение сына. Оставив пару наедине, Гимилькар поспешил выйти из терм и сообщить Зорифэль, что дело улажено.

* * *

«Не думаю, что он помнит обо мне. С чего бы? Какая-то мелочь, смертная букашка», — Абраиль всё время возвращался к этой мысли, имевшей мучительный сладко-горький привкус. Конь шёл ровной рысью, тело юноши совершало привычные движения, а мысли витали далеко. С того вечера прошла всего-то пара месяцев, но как разительно переменилась его жизнь! Родителей не особенно обрадовала его новая служба, но их успокаивало, что их сын служит королеве. Мириэль — так они называли её между собой. Новые обязанности, тихое волнение родителей поглотили внимание Абраиля почти без остатка. Однако если бы родители узнали о том, куда Абраиль сейчас едет, то грудью бы встали на его пути.

Рука Абраиля в который уже раз потянулась к карману. Тётя поймала его во дворце и попросила оказать услугу — передать Гимилькару крайне важное и крайне деликатное письмо. Мол, она не очень хочет доверять его слугам. Абраиль было удивился, но расспрашивать не стал — всё-таки он был должен кузену за контрамарку на королевское представление. А тёте — за устройство на службу.

Незаметно для себя Абраиль велел коню пуститься в галоп. Юноша ехал в поместье к Гимилькару, но жил там он. Майрон. Страшно произнести вслух, словно бы магия чародея исходила из самого его имени. Во дворце юноша жадно ловил каждую фразу, оброненную зигуровыми девицами. Записывал в особую книжицу. Постепенно образ обретал конкретные черты, но по-прежнему оставался загадочным. И притягательным — не мог не признаться себе Абраиль. Ему бы хотелось, чтобы чародей о нём помнил. И одновременно боялся до дрожи, что помнит. «Что он такое?»

Вспомнив, как легко Майрон проникает в разум, как парализует волю, Абраиль содрогнулся. Перевёл коня на шаг. Точно ли он готов встретиться с существом древнее камней, самой земли? Ладони вспотели, дыхание сделалось быстрым и резким. Ах, ну сколько можно тянуть? От смерти всё равно не убежать, как говаривала бабушка. Галоп.

Но вот и ворота. Шепнув коню, чтобы тот шёл к конюшням сам, Абраиль спешился. Может, чародей занят, и они вовсе не увидятся. В наступавших сумерках гомонили птицы, устраиваясь на ночлег. Абраиль шёл как раз мимо «воробьиного дерева» — раскидистого вяза, на ветвях которого затеяли перепалку сотни крылатых существ. Поместье выглядело до скуки заурядным: ровные дорожки, посыпанные мелкой белой галькой, аккуратно постриженные рукой садовника кусты. Деревья рядами, словно бы на параде. Ни намёка не то чтобы на необычную личность, вообще хоть на какую-нибудь личность.

Куст шевельнулся, Абраиль чуть ли не подскочил на месте, но тут же с облегчением улыбнулся: это был всего лишь толстый полосатый кот. Такой окрас в шутку называли «скумбриевым» — полоски на боках чем-то напоминали шкурку рыбы.

— Прости, дружок, угостить тебя нечем, — Абраиль развёл руками.

Кот не соизволил ответить. Так же бесшумно, как и появился, он исчез. «Просто отдам письмо, и сразу уеду. На ужин не останусь». Приняв решение, Абраиль облегчённо улыбнулся. Тягостное чувство исчезло, а вместе с ним — желание тянуть время. Чуть ли не насвистывая, юноша направился прямо ко главному входу — слуги уже зажигали фонари, и он виднелся впереди, между деревьями.

Но тут Абраиль услышал. На самой грани слуха, что-то вроде мелодии. Сначала показалось, будто этот звук издаёт музыкальный инструмент. Но нет — пение. На неизвестном языке, текучем, тональном. Одно слово плавно перетекало в другое, отсюда и ощущение мелодии. Но то была именно песнь, хотя и пелась она не человеческим горлом. Без пауз на вдох.

И свет. Свет блеснул яркой искоркой в стороне. Не посмотрев на огни у входа, Абраиль, плавно подхваченный невидимым, но могучим течением, повлёкся на зов. Он вновь не чувствовал прикосновений к земле. Течение несло его прямо к хозяйственным постройкам. Там, среди амбаров и стогов сена стояла небольшая кузня. Абраиля донесло до приоткрытой двери. Там юноша замер. Дальше — запретное. Он почти ощущал невидимую преграду. Но как же хотелось заглянуть за приоткрытую дверь! Свет, сочившийся из неё, был слишком ярким для обычного горна. И он звучал — Абраиль поклялся бы, что именно свет пел, выводя мелодию, не приуготованную для человеческого слуха.

Из-за угла снова вышел скумбриевый кот. Он уселся у ног Абраиля и, сощурив жёлтые глаза, уставился на дверь кузни. Машинально почесав животное за ухом, Абраиль, чувствуя себя святотатцем, заглянул в щель.

Юноше приходилось видеть кузнецов за работой, и каждый раз он изумлялся тому, как твёрдый металл послушно принимает нужную форму в их руках. Но сейчас Абраиль, не дыша, заглянул в самые начала мира. Полутёмное помещение раскрывалось огромным куполом, которому только предстояло заполниться звёздами. Привычных вещей как будто не существовало — только тьма и огонь. В их союзе, в пении, совершалось новое творение. Майрон, стоя к двери спиной, склонился над наковальней. Точными ударами создавая из заготовки, раскалённого докрасна куска металла — деталь. Казалось, он пел металлу — и металл отзывался по-своему.

Руки. Абраиль не мог оторвать взгляда от этих белых, почти прозрачных рук. У кузнецов руки широкие, сильные, соответственно их работе с огнём и тяжёлыми инструментами. Эти руки были иными — Абраиль определил бы их как руки музыканта или книжника. Слишком узкие запястья, слишком тонкие пальцы. Но сейчас эти руки, без кузнечных рукавиц, с лёгкостью удерживали молот. Они порхали над жарким металлом, словно бледные, призрачные птицы. Казалось, будто бы Майрон сейчас ухватит раскалённую деталь голыми пальцами и придаст ей форму так, без молота и иных инструментов. Удар. Пауза. Удар. Пение при этом не прекращалось ни на мгновение.

Абраиль не знал, сколько он простоял так. Может быть — пару мгновений, может — пару часов или эпох. Не существовало ни прошлого, ни будущего — всё сжалось в одну точку — сейчас. Майрон повернулся и взглянул прямо на Абраиля. Ноги юноши подогнулись: вместо лица и глаз он увидел огонь. Не тот, что уютно горел в камине и даже не тот, что полыхал в кузнечном горне. Должно быть, такой огонь таится в глубине земли, вырываясь с грохотом из огненных гор. Ничего похожего на Детей Эру не было больше в этом существе. «Сейчас я умру», — подумал юноша отстранённо. Мысль не пугала, это было просто удостоверение почти свершившегося. Кто мог бы заглянуть в святая святых и выжить? Даже ремесленные Гильдии Острова ревностно хранили секреты мастерства, что уж говорить о бессмертных духах.

Огненный дух повёл головой, и Абраиль понял без слов: его приглашают в кузню. Чтобы смять, кинуть в горн и сделать что-то новое, несомненно. Только встав на указанное Майроном место, юноша осознал, что нужно делать. Взять клещи и подержать деталь, пока Мастер священнодействует.

Рукавиц волшебным образом не появилось, клещи были тяжёлыми, неудобными, да к тому же быстро нагрелись. Но Абраиль и помыслить не мог, чтобы выпустить их. Пусть хоть до кости прожгут, испортить работу казалось святотатством похуже подглядывания. Пение всё это время не прекращалось, и Абраилю показалось, будто бы всё его нутро — внутренности, мышцы, скелет — вибрируют в унисон с этим нечеловеческим напевом. Когда юноша уже было подумал, что попросту растечётся сейчас лужицей, словно непрочное изделие из снега, Майрон замолчал. Он взял клещи у Абраиля и внимательно оглядел получившуюся деталь, поворачивая так и эдак. Наконец, видимо удовлетворённый, опустил её в стоявшую здесь же бочку с водой. Металл зашипел, и Майрон сказал ему что-то на своём языке. Затем, не глядя на Абраиля, протянул ему деталь, одним движением снял фартук, повесил на гвоздь. Аккуратно разложил по местам инструменты. Погасил горн, кажется, просто щелчком пальцев. Резко распахнул дверь, впустив прохладный воздух, и шагнул за порог.

Прижимая обожжёнными, почерневшими руками новенькую, ещё тёплую деталь к груди, Абраиль выбрался следом. Руки горели, но юноша, уроженец Острова, мог вынести боль. Майрон плескался в бочке снаружи, смывая пот и сажу. Сумерки сменились ночью, всё небо усыпали яркие звёзды. Абраиль смотрел на существо, так похожее на человека, и гадал — что будет, когда оно повернётся? И что будет с ним, простым смертным?

Глаза Майрона по-прежнему не были человеческими. В них теперь горел ровный ледяной свет, так схожий со светом звёзд. Абраиль чувствовал кожей направленное на него внимание, и чувствовал, как струйки холодного пота бегут по лицу и спине. И вместе с тем он ни за что не хотел бы оказаться вовне. Через плоть духа просвечивало нечто иное, гораздо бОльшее. Абраиль казался сам себе очень маленьким, в то время как фигура напротив головою касалась небес. На волосы его ложился звёздный свет и стекал по ним, словно вода. Но не растворялся, а запутывался в прядях. Это видение проникло и отпечаталось навеки в самой сути Абраиля, глубже разума и сердца. Он не помнил лица отца и матери, не помнил, как его зовут, и кто он вообще такой — но божество со звёздным светом в волосах он запомнил навеки.

— Мяу, — кот потёрся о ноги хозяина.

Чародей смотрел на юношу холодными серыми глазами, с искрами интереса в них. Абраиль моргнул: он никак не мог поверить, что остался в живых. Но надолго ли?

— Что же вы стоите так? — насмешливо протянул Майрон, беря кота на руки. — Пойдёмте в дом. Выпьем чаю, побеседуем. Вы, верно, ещё не ужинали?

От обыденных слов и тона Абраиль несколько пришёл в себя. Но знал — пережитое им не было только игрой воображения.

— С удовольствием, — выпалил юноша.

Чародей коротко кивнул и, развернувшись, направился к огням парадного входа.

— Чай, ужин для гостя, — Майрон бросил слова в темноту дома.

На кухне произошло движение, зажегся огонь, зазвенела посуда. Чародей легко проплыл по лестнице наверх. Абраиль, следуя за ним, задержал дыхание: он попал в святая святых. Освещённый лишь парой свечей, кабинет представлялся таинственной пещерой, полной сокровищ. На большом столе аккуратно выстроились сотни деталей — шестеренки, пружины, и другие, форму которых Абраиль не смог бы описать и под угрозой смерти. Майрон положил новенькую деталь к остальным. Свободного места на столе почти не осталось — работа близка к завершению. Скоро чародей соберёт хитрый механизм. Наверняка он работал по заказу короля — это Абраиль знал из дворцовых пересудов. Якобы чародей занят каким-то особенно сложным и удивительным автоматоном. Механизмы не были диковинкой, но практической пользы от них не было почти никакой. Железные птицы умели издавать несколько мелодий. Танцовщицы делали несколько па. Но детали намекали на то, что Майрон делал нечто более сложное.

Абраилю ужасно захотелось увидеть, как мастер будет собирать своё изделие. Куда пристроит эту уйму деталей, как они сложатся в единый механизм. Но такие секреты могут видеть лишь ученики. Абраиль едва подавил вздох, когда дверь в сокровищницу закрылась.

Ужин принесли в библиотеку. Майрон прикоснулся лишь к чаю, вежливо дожидаясь, пока Абраиль, удовлетворяя чувство внезапно сильного голода, быстро поглощал картошку с мясом. Он почти не чувствовал вкуса. Этикет предписывал трапезничать медленно, но юноше хотелось поскорее перейти к обещанной беседе. Майрон откинулся на спинку кресла и гладил непрерывно мурчащего кота. Библиотека с потрескивающим камином настолько отличалась от того, что Абраиль пережил в кузне, что прошлое могло показаться сном или грёзой. Абраилю хотелось себя ущипнуть, но в этом не было необходимости: боль в ладонях напоминала, что всё происшедшее — правда.

— Вы ведь книжник, — Майрон не спрашивал, но Абраиль поспешил кивнуть. — Значит, знаете предания. Расскажите.

— Что именно? — пробормотал Абраиль, краснея.

Что он может рассказать существу, которое там было? И уж тем более неловко рассказывать про него самого — и с не самой лучшей стороны.

— Всё, — Майрон не улыбался, но в глазах плясали искры. — Вы смущены? Боитесь? Не стоит. Если ваши предания правдивы, то они не изменятся от того, кто их слушает. Слово правды или отдай то, что у тебя есть.

Абраиля будто бы окатили холодной водой. Последняя фраза Майрона была из игры, хорошо знакомой всем детям Острова. Один задаёт вопрос, другой — честно отвечает. Если не может или не хочет — отдаёт камушек или что-то подобное. У кого камушки заканчиваются — тот и проиграл. Особенно захватывающая игра получалась, когда на кону стояла личная вещь. «Но откуда он может знать…»

«Надо сосредоточиться» — одёрнул себя Абраиль. Предания, знакомые детства, изученные годами, не могли не быть истинными. И перед ним сидел не эльф, а Саурон. Но Абраиль не был пленником Тол-ин-Гаурхот. Напротив, Саурон был пленником Острова. Эта мысль придала юноше решимости.

— Наши предания начинаются с Айнулиндалэ…

Абраиль произнёс запретное слово, из языка эльфов. Однако для таких понятий, как Айнулиндалэ, просто не было аналогов в адунаике.

Майрон слушал, не перебивая, внимательно. Иногда кивал. Иногда поднимал бровь. Лишь один раз вмешался в плавное течение рассказа.

— Она была босая, — и замолчал, глядя куда-то мимо Абраиля.

Юноша на миг задержал дыхание. Речь шла о праматери Лутиэн и её противостоянии Гортауру Жестокому, слуге Моргота. Который сейчас гладил кота и слушал эту историю.

— Босая? Почему? — решился уточнить Абраиль.

— Сыновья Феанора забрали ее обувь. И плащ. Плащ ей вернул… сын Куруфина. Но не обувь.

Келебримбор. Имя Майрон не произнёс. Абраиль мысленно сделал заметку на полях будущей рукописи.

— Занятно. В этой истории слугу Моргота побеждает обычный пёс. Единственное, что его отличает — пророчество. То есть получается, что побеждает всемогущая Судьба. Это не делает Лутиэн просто орудием, как считаете? — демон перевел взгляд на Абраиля, но смотрел как будто сквозь него.

— Но, чтобы судьба сложилась, нужно мужество и упорство, — Абраиль ответил не сразу. — Пророчество не включало именно Берена или Лутиэн, оно говорило, что Хуана может одолеть лишь величайший волк.

— А Пророчество Мандоса? — тон Майрона не изменился, но Абраиль ощутил перемены в самой атмосфере. Как будто бы тени в углах приподняли головы. — Что это было, по-вашему? «Слёзы бессчётные прольёте вы…» Разве это не предопределение судьбы? Разве эти слова, вернее, вложенная в них воля не делают нолдор лишь марионетками?

— Так кажется, но это — поверхностное суждение, — Абраиль упрямо наклонил голову, а Майрон слегка заметно кивнул. Словно учитель, не ожидающий от ученика меньшего. — Нолдор нарушили волю Валар, напали на братьев. Их деяния — следствие гордыни. Мандос, несомненно, предвидел, к чему она приведёт в дальнейшем. Потому и произнёс предостережение. Часть вняла и раскаялась. Остальные…

— Отправились в Средиземье, где совершили как множество подвигов, так и злых дел, — Майрон склонил голову к плечу. — Но, если бы нолдор не нарушили приказ Валар, Средиземье осталось бы без защиты перед полчищами Моргота?

— Возможно, защита бы появилась иным путём, — Абраиль чувствовал себя на знакомой тропинке, подобные рассуждения он оттачивал в разговорах с отцом сотни раз. — Быть может, Валар бы дали благословление позже, и не ради мести, а ради именно что защиты? Кто знает. История нолдор — часть более великой Повести. И, как сказано, даже диссонанс Мелькора всего лишь — тема огромной Музыки.

— История нолдор, для них самих, закончена, — заметил Майрон. Кот калачиком свернулся у него на коленях и дремал. — Верно, так сказано: всё есть часть великой Музыки. Но когда они умирали там, во льдах, преданные родичами, или в темницах их Врага, разве они не страдали? И те, кто читают эту повесть потом, разве не ужасаются? Разве не возникает естественный вопрос: как может Отец отдать Своих Детей на подобные муки?

Боль в руках Абраиля на миг стала невыносимой.

— Но именно это и есть ответ, — Абраиль подался вперёд. — Отец не отдавал детей на муки. Мелькор выбрал диссонанс сам. Или вы хотите сказать, что Эру должен был лишить его этого выбора?

— Допустим, — Майрон, не отрываясь, смотрел на Абраиля. — Но ведь и Мелькор сотворён. Предложу такую аналогию: если родитель видит, что один ребёнок испорчен и обижает других, разве он позволит ему играть вместе со всеми? Разве не отведёт домой, не попробует образумить?

— Может быть, нужно дать увидеть последствия дел? — выдохнул Абраиль. — Ведь, если оборвать историю раньше, оставлять только доброе, то не подорвёт ли это саму основу свободы выбора? Быть может, такова цена?

— Возможно. Но кто платит? Разве Отец или Валар? — Майрон мерно задавал вопросы, будто бы бил по заготовке.

— А вы сами? Разве это не вы, по своей воле, не стали служить Мелькору? Цену заплатили другие: ваш выбор принёс им страдания.

— Не стану отрицать, принёс, — Майрон задумчиво посмотрел в камин, огонь, как будто бы почувствовал его взгляд, на несколько мгновений вспыхнул выше и ярче. — У меня были причины так поступить. Их не рассказывают в ваших преданиях. Но когда всё идёт не так и не туда, разве не захочется это исправить? Быть может, я ошибся. Однако сама цель — верная. Как вы сказали, Эру оставил Валар управлять миром. Обустраивать его для Его Детей. Но где они сейчас, чем занимаются? Как Дети ощущают их присутствие?

— Валар не раз приходили на помощь в трудные моменты, Война Гнева…

— Она была давно, тысячи лет назад, — Майрон чуть подался вперёд, кот сонно приоткрыл один глаз. — Они устранили Моргота, подняли Анадунэ, это понятно. Но что потом? Как они управляют миром?

— Их сила в воде, воздухе, земле, — внешне спокойно заявил Абраиль, однако сердце его сжала печаль. — И я догадываюсь, что вы скажете дальше. Что мы не видим Владык сейчас, что они не участвуют в делах мира. Но это не так. Они не ушли — они здесь, только иначе.

— Вы ведь наверняка помните, что айнур, войдя в мир, тратят свою силу безвозвратно, — в тоне Майрона вновь появились учительские нотки. — Подобно вздоху, силу нельзя вернуть обратно. Да, сила Валар растворилась в разных вещах этого мира. Думаете, создав всё это, они могут отдыхать от трудов?

— Разве Валар не заслужили отдыха? Им ведь пришлось не только создавать формы мира, но и воевать с Мелькором-разрушителем. С теми, кто ему служил, — Абраиль не опускал взгляда, следя за переливами огня в серых глазах.

Умный мальчик.

— Всё верно. Если бы не один нюанс, — Майрон сверкнул глазами. — Если бы большинство народов Средиземья не прозябали в нищете. Если бы они не страдали. Чему послужат их страдания, какой истории? Подумайте о краткоживущих людях, живущих так скудно, что еды хватает не на каждый день. Их жизнь обрывается чаще раньше срока. Часто — во младенчестве. Что получают они?

— Погодите, но наш Остров и наше положение — награда от Владык Закатного края за мужество и верность в борьбе против Моргота. А те люди поклоняются Тьме.

— То есть они — моя забота? — негромко вопросил Майрон. Темнота по углам, казалось, стала плотнее, гуще, будто бы прислушивалась к разговору.

— Я не знаю, — Абраиль смахнул пот со лба. — Но если вы считаете себя устроителем Средиземья, откуда войны с эльфами? Да и с адунаим.

— А что говорят ваши предания? Что я делаю всё это, потому что злой? — в голосе демона сквозила откровенная насмешка, хотя лицо оставалось неподвижным — ни тени улыбки. — Я похож на чудовище, как считаете?

— Не похожи, — перед глазами Абраиля мелькнуло создание со звёздным светом в волосах.

— Ваши предания говорят, что эльфы в прошлом вам помогли. Перевезли на этот остров, научили ремёслам, привезли растения ради урожаев. Но что они делают для вас сейчас? Не говоря уж о тех, кого вы называете младшими. Вам не кажется, что они исчерпались? Живут сами для себя? Может быть, они слишком избалованы вниманием Валар. Ведь для эльфов открыт путь на Запад, в блаженство бессмертного края. Но не для людей, даже адунаим, не так ли?

Абраиль проглотил комок в горле. Запрет.

— Но вы задали вопрос и заслуживаете ответа. Мой порядок эльфам не по вкусу. У меня нет для них Валинора. Но для вас это не должно стать проблемой. Разве все ваши герои безупречны? — Майрон откинулся на спинку кресла. — Например, взять Турина Турамбара. Он совершил много зла. И всё же предания не предают его проклятиям. Как и сыновей Феанора. Но что им самим до этой славы? Что получают те, кто умер напрасно?

— Мы думаем, во всем есть высшая цель, — Абраиль упрямо наклонил голову. — Что каким-то образом… Что смерть — это еще не конец пути.

— Эстель, надежда за пределами, — тон Майрона не изменился, но слова, казалось, падали с грохотом, словно скалы в море. — В мире, где невинное животное — оса — откладывает свою личинку в живого паука. Он не мёртв, но не может пошевелиться, пока дитё осы пожирает его, медленно. «Но что ты дашь, Отец, когда моё солнце погаснет?» Какой дар ждёт вас после последнего вздоха?

Юноша едва не задохнулся. Чародей процитировал слова старой песни.

— Я не знаю, — Абраиль произнёс это медленно, глядя на огонь. — Я не знаю, почему и зачем происходят все эти страшные, несправедливые вещи. В моих книгах нет ответов на это. Но я не могу поверить и в то, что Отец оставил Своих Детей.

Юноша поднял глаза и встретился взглядом с демоном.

— А вы, вы сами, знаете, чем закончилась Музыка? — спросил Абраиль прежде, чем ужаснулся своим словам.

Майрон долго молчал, вцепившись взглядом в собеседника. Ладони Абраиля ныли нещадно. «Надо будет что-то с ними сделать».

— Если бы я знал всё, разве сидел бы здесь? — Майрон широким жестом обвёл комнату, и, кажется, половину мира заодно.

Абраиль едва перевёл дыхание. В голос демона, казалось, просочилась едва ощутимая горечь.

— Уже поздно. Вернее, рано, — Майрон встал, кот недовольно приземлился на все четыре лапы. За окном небо посветлело от близкого рассвета. — Простите, не дал вам отдохнуть.

— Что вы, это честь для меня — беседа с вами, — Абраиль ругал себя последними словами. Скучный книжник, не смог сказать ничего интересного этому существу, лишь несколько избитых, мёртвых фраз. Всё прочитанное вдруг показалось юноше просто бумагой и чернилами. В то время как живая история стояла сейчас перед ним.

— Осмелюсь побеспокоить вас одной небольшой просьбой, — Майрон прошёл к полке, достал из шкатулки подвеску с синим камнем в центре. — Вы ведь часто видите её величество? Передайте ей небольшой подарок от меня. Вас не затруднит?

— Совершенно не затруднит.

Подвеска легла в руку Абраиля холодной тяжестью. Изящное переплетение нитей серебра вокруг камня, который, казалось, пульсировал в такт ударам сердца. На миг Абраиль усомнился: подвеска казалась слишком, неправдоподобно живой. Но затем поклонился, с трудом сдерживая широкую улыбку радости и облегчения. Майрон не счёл его слишком скучным! Они будут встречаться ещё!

Внизу, в холле, Абраиль наткнулся на сонного кузена.

— Слуги мне передали, что ты ночевал здесь, — сообщил Гимилькар недовольно.

— Прости, так вышло.

Абраиль ринулся было к выходу, но остановился на полпути. Вот балда! Вытащил из кармана смятое письмо, отдал озадаченному кузену.

— Тётя, то есть леди Фензильбэт просила передать тебе. Лично, в руки. Вот. До встречи!

Абраиль убежал, чуть ли не вприпрыжку, оставив Гимилькара недоумевать.