После Битвы. От первого лица (джен)

Сейчас, пожалуй, я уже могу говорить.

Нет, время не лечит — время лишь стачивает остроту. И те дыры, которые выжгла во мне та ночь, теперь лишь ноют, как старые шрамы к перемене погоды. Но пустота, которая осталась после гибели друзей, после смерти моего Фредди, осталась такой же огромной. Ее невозможно заполнить — с ней можно просто научиться жить. Да и кто может излечить сердце отца, потерявшего своего сына? Кто вернет прежнее сияние глазам моего Джорджа? Кто изгладит морщины горестей с лица моей Молли? Кто вернет радостные детские воспоминания нашему Гарри?

У каждого из нас своя пустота. Каждый несет ее по-своему. Мы оберегаем раны друг друга, стараемся лишний раз их не бередить. Но бывают мгновения, когда призраки прошлого возвращаются, наполняя нашу маленькую гостиную печальной, чистой тишиной. И тогда мы просто молчим, сидя рядом. Я обнимаю свою Молли, а она — меня. И тепло ее рук вновь и вновь возвращает меня к жизни. Сейчас, когда дети разъехались по своим домам, «Нора» стала такой большой и тихой, а вечера — такими длинными… Теперь у нас много покоя и тишины. Даже слишком много, на мой вкус. Но когда покой превращается в едкую пустоту, нас с Молли спасают наши внуки. Которых, слава небесам, тоже очень много. И любой из них, едва появившись на пороге, мгновенно заполняет любую пустоту и разгоняет любую тьму… Это наша жизнь, наше дыхание. Наше спасение.

Мне не хватит слов, чтобы описать свою благодарность Гарри за то, что теперь у нас есть возможность спокойно дожить свой век, балуя внуков, помня своих павших и создавая новый, более светлый и радостный мир. Мы не зря верили в него. Наши надежды не были напрасными. Такой юный, переживший столько бед и утрат, он показал себя, как настоящий мужчина и воин. И довел свое дело до конца. Выпив всю отраву до последней капли… Его храбрости хватило бы на четверых. А в его измученном, чистом сердце помещается целый мир.

Я счастлив, что он с нами. И горжусь тем, что Гарри считает «Нору» родным домом. Он — один из Уизли, наш дорогой мальчик. Впрочем, так было почти с самого начала.

Увидеть его мертвым на руках у Хагрида было почти так же ужасно, как потерять Фреда. Еще хуже была мерзкая ухмылка на физиономии Темного лорда, который с наслаждением глумился над ним, над всеми нами. Он надеялся, что смерть Гарри сломит нас, принудит к покорности. Но глядя на лежащее на траве тело, я подумал, что все равно хочу быть с ним. С моим Фредди. С Люпином и Тонкс. Нет смысла цепляться за существование, которое будет контролировать эта змееликая мерзость. Он наслаждается лишь жестокостью и враньем. Но это не жизнь — это медленное и позорное гниение. Гарри отдал жизнь, чтобы мы жили, а не гнили. Мой сын погиб, сражаясь за право дышать и смеяться свободно, без страха. И раз так распорядилась судьба, я пойду за ними следом. Лучше такая смерть, чем такая жизнь…

Если бы вы знали, как я горжусь своими детьми. В ту страшную минуту все они думали точно так же. Никто не дрогнул, не испугался, не сдался. Хотя Джордж от горя был похож на тень, Джинни, потеряв любимого, сгорала в молчаливой агонии, а Рон утратил способность дышать, мои ребята все равно стояли твердо. И когда драка вспыхнула с новой силой, мы все словно превратились в единый кулак. К замку подошло подкрепление, я увидел моего Чарли… Мы все вместе крошили ту плесень, как прогнившие доски. Внутри оставалось только одно желание — вычистить, выжечь всю грязь из Хогвартса, из всего мира. Невозможно описать то горе, которое обрушилось на нас в ту ночь. Но оно все же не сломало нас. Мы устояли. Боль лишь сильнее воспламенила все вокруг. Казалось, что даже воздух превратился в пламя. Моя Молли была, словно богиня мщения, пылающая гриффиндорская львица. Будто сама мать-природа приняла ее облик и сама решила вершить правосудие… О, она всегда была сильной, моя прекрасная мисс Пруэтт. Ни в чем не уступала своим легендарным братьям, даже когда была школьницей. Но в ту минуту, когда она убила Беллатрису, она была поистине великолепна. Всю нашу боль, страх, ярость она обратила в пламя. Что могло противопоставить этому огню безумное чудовище с изъеденной душой, похожей на трухлявый пень? Никаких шансов.

Они думали, что скорбь сломит нас, что смерть близких лишит нас надежды. Но наши павшие стали нашей отвагой. Нашим знаменем, нашим огнем...

Когда посреди хаоса и пламени вдруг возник Гарри, я подумал о фениксах. Он словно возродился из пепла, вышел из огня. Спокойный, наполненный светом и силой. Даже пространство вокруг него зазвенело от напряжения, пока они кружили, глядя друг на друга. Все ядовитые слова Темного лорда отскакивали от Гарри и бессильно падали, как хлопья сгоревшей бумаги. Гарри без колебаний шагнул навстречу смерти, чтобы спасти нас. И сама смерть склонила голову перед величием его жертвы. И стала ему щитом… Темный лорд тщетно искал малейшую зацепку, хотя бы крохотную щель, в которую можно было ударить и пробить эту невидимую защиту. Но Гарри был для него совершенно недосягаем. Ни волнения, ни тревоги, ни капли страха или даже гнева. Он был абсолютно свободен и спокоен, когда предлагал Темному лорду раскаяться. И так же спокоен, когда поднимал свою палочку…

Одним ударом он закончил многолетний кошмар, отдав все свои силы. До последней капли. Трудно сказать, сколько прошло времени после битвы за Хогвартс прежде, чем в его глазах снова появились искры радости, прежняя сила и воля к жизни. Да, это были нелегкие времена для всех нас. Признаться, в первые дни мне казалось, что мы не справимся. Мы с Молли решили, что будем бороться, пока будут силы. Но дом опустел и стал пристанищем мучительных воспоминаний, семья разваливалась. Бедняга Джордж заперся наверху и медленно сходил с ума. Молли жила от одного дня к другому, сжав зубы, а вечером закрывала дверь нашей спальни и рыдала в подушку, зажимая рот, чтобы никто из детей не слышал ни звука. Бедняга Перси буквально рвал себя на куски, изнемогая от чудовищной вины и горя. Мы с ним загружали себя работой до изнеможения, пропадали в министерстве с утра до ночи. Молчали или говорили только о делах. Перси тогда ютился в какой-то каморке в Косом переулке и наотрез отказывался возвращаться домой. Ему казалось, что Джордж ненавидит его и проклянет, едва увидев. Что ему больше нет места за тем столом, за которым сидел Фред. Что именно он виноват в гибели брата, что именно он сломал жизнь Джорджу… Пару раз в неделю мы просто ходили с ним в один маленький бар, где, пропустив рюмку-другую, то и дело пытались начать разговор. Он снова и снова просил у меня прощения, а я снова и снова пытался убедить его вернуться домой. Преодолеть свой страх и не воздвигать новые стены. Нас и так слишком долго разделяла пропасть…

Только через два или три месяца он решился переступить порог «Норы». Кажется, это был день рождения Гарри, который мы, несмотря на траур, все-таки решили отметить. Просто собраться вместе, съесть вкусный ужин, вспомнить, что значит быть семьей. В конце концов, мой озорной, остроумный и жизнерадостный Фредди никогда не простил бы нас, если бы бы мы впали в вечную унылую апатию и отчаянье. Мой мальчик умер с улыбкой на устах…

Перси пришел, когда все уже потихоньку собирались за столом. Не было только Джинни и Джорджа. Он молча обнял мать и сразу поднялся наверх. И через десять минут они с Джорджем спустились к столу вместе. Оба с чуть покрасневшими глазами, но внешне спокойные. Что произошло между ними? О чем они говорили? Не знаю. Главное, что эта стена рухнула. Они снова были братьями.

Именно в тот день мы вставили в наши волшебные часы стрелку с именем Гарри. Уверен, что Фред хотел бы именно этого… Гарри плакал, Молли рыдала навзрыд, обнимая его. Кажется, все тайком смахивали непрошенные слезы. Но это была минута невероятного облегчения. Как новое начало. Словно смертная тень покинула наш дом, освободив место для новых историй и радостей. Кажется, в тот день Джордж улыбнулся впервые после смерти Фреда, когда обнял Гарри и подарил ему кулёк конфет-пищалок. И за эту улыбку я был готов отдать всё, потому что каждый шаг, который Джордж делал обратно в мир живых, давался всем нам с чудовищным трудом. Были дни, когда я ловил себя на том, что обдумываю, как буду спасать жену после его смерти. Ситуация казалась безнадежной, он буквально угасал у нас на глазах. И если бы не Рон…

Я не знаю, что бы мы делали. Именно он оказался той скалой, которая удержала наш дом от распада. Вырвал Джорджа из лап смерти и безумия, потом вернул домой Гарри и был с ним рядом до тех пор, пока к нему не вернулась способность дышать… День за днем. Ночь за ночью. Ни одной жалобы, ни тени раздражения! Изнемогая от усталости, забыв о собственном горе. Однажды вечером мы молча стояли с ним на крыльце, подставив лицо теплому летнему дождю. «Ронни, сынок, ты тоже имеешь право горевать», сказал я и поперхнулся. А он вдруг ткнулся мне лбом в плечо… Мой хороший. Мы долго-долго сидели обнявшись, я гладил его по голове и вспоминал тот случай из детства, когда близнецы превратили его игрушечного медвежонка в огромного паука. Бедный Ронни даже кричать не мог, его просто парализовал ужас. И мы точно так же долго-долго сидели с ним. Я прижимал его к себе и что-то рассказывал, чтобы отвлечь, даже пытался что-то петь… Какое это было облегчение — знать, что я могу помочь своему сыну. Взять хотя бы часть той ноши, которую он тащит на своих плечах. В те дни Рон буквально держал на себе всю нашу семью…

С Гарри было почти так же тяжело, как с Джорджем. Он совершенно замолчал и затих, словно превратился в призрака. Днем передвигался по дому бесшумно, как тень, даже наша старая лестница не скрипела от его шагов. Ел так же беззвучно, не звякая ложкой о тарелку. Вообще жил так, будто опасался издать лишний звук, пробудить, расшевелить застывшую внутри тьму. Оберегая нас от нее. Лишь по ночам мы то и дело слышали его глухие вскрики — Гарри не мог спать из-за постоянно мучивших его кошмаров. Молли ухаживала за ним, как за малышом, вложив в заботы о Гарри всю свою тоску, всю боль и неизрасходованную нежность разбитого материнского сердца. Готовила какие-то фантастические пудинги и десерты, варила вкуснейший какао, сидела с ним рядом, гладя по голове, пока он засыпал. Рон тоже почти не отходил от него. Иногда, когда его мучительная бессонница затягивалась на несколько дней, даже ночевал с ним в обнимку, потому что лишь на его плече бедняга Гарри мог спокойно поспать…

Мы все заботились о нем, как могли. И когда Гарри понемногу начал оттаивать и приходить в себя, он начал по вечерам заглядывать ко мне в сарайчик. Сидел рядом и наблюдал, как я пытаюсь починить какой-нибудь сломанный тостер или приемник. Мне здорово помогала эта возня с отвертками и механизмами. Казалось, что таким образом я чиню свою сломанную жизнь… Гарри это понимал. Иногда он объяснял мне какие-нибудь магловские премудрости, но чаще мы просто молчали и крутили гайки… Однажды мы с ним долго возились с какой-то очередной штуковиной, и в конце концов она вдруг заработала. Включилась лампочка, что-то внутри щелкнуло, будто все детали наконец встали на свои места. И она зашумела. Я нажал на тумблер, отодвинул эту штуку в сторону и молча обнял Гарри. Он был как эта вдруг загоревшаяся лампочка посреди хаоса безнадежно испорченных приборов… И если я и смог что-то починить, — и ту магловскую железку, и собственную жизнь, — то только благодаря ему. Из всех нас мой мальчик заплатил за эту возможность самую высокую цену…

Когда он сделал предложение Джинни, это ни для кого не стало сенсацией. У них все происходило естественно и спокойно, без напряжения и суеты. Они слишком много пережили, наши дети. И им не нужны были эффектные взрывы эмоций — они искали друг в друге опору и надежное убежище. Целительную тишину и источник силы. Свет и постоянство. Все наши ребята нашли то, что искали. И, соединившись, создали то, что хотели. За что так отчаянно боролись. Лишь те, кто, подобно Гарри и Джинни, Рону и Гермионе, пережил тяжелые испытания и потери, по-настоящему умеет ценить то, что имеет. Признаться, Гарри всегда умел. Его и в детстве можно было порадовать самой пустяковой ерундой — намотав на шею шарф, сунув в карман пакетик карамелек и просто потрепав по волосам. Он вообще самый благодарный и отзывчивый парень, которого я знаю. Я рад, что иногда он приходит ко мне за советом, что я нужен ему, что все еще могу быть для него отцом.

Мы по-прежнему большая и шумная семья Уизли, где все стоят горой друг за друга. Боль утрат сломала немало ветвей, но все же не выкорчевала наше дерево с корнем. Оно по-прежнему растет и зеленеет назло всем черным ураганам. Жизнь продолжается. А значит, все было не зря.