Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

— Ну ты и тварь, редактор… чтоб тебя… чтоб тебя грузовик переехал! — процедила я проклятье сквозь зубы, пытаясь поджечь сигарету. Кремниевое колёсико выдавало искры и не давало огня, хотя газа в зажигалке ещё больше половины. — Ублюдок…

Поход в метро увенчался успехом, хотя всё и пошло не по плану: вместо корпения над тетрадкой и выжимания из себя последних крупиц вдохновения, я умудрилась проспать всё на свете и найти вдохновение у Морфея. Он послал мне крайне бредовый сон:

Советский Союз вполне себе цел и даже не думает разваливаться. На дворе знойное лето. Меня чудом занесло в пионерский лагерь с самыми разными детишками, медсестрой с завидным бюстом и бесящей вожатой. Ко всему этому мне будто бы снова шестнадцать.

Шестнадцать… мне было снова шестнадцать. Я часто воображала себе, что если при жизни появится машина времени, то я вернусь в прошлое и покажу молодой версии себя, как не допустить моих ошибок и жить иначе, жить по-другому. Я бы уберегла саму себя от всех совершённых когда-то мной ошибок… лишь за тем, чтобы найти грабли поинтереснее и с размаху наступить на них, расквасив черенком нос.

Сон был не сколько интересным, сколько бредовым, но всё же любопытство сон мне пощекотал — я бы очень хотела узнать, чем это всё могло бы закончиться, но, увы, я уже не сплю вторые сутки, а сон мне досмотреть не дали. Меня разбудил очень и очень злой обходчик, бранивший своего коллегу, а тот не переставал твердить, что «я всё тщательно проверил три раза! Её здесь не было!».

Мне пришлось рассыпаться в извинениях и чуть ли не умолять не вызывать полицию. Надо мной сжалились и отпустили на все четыре стороны, попросив впредь быть более внимательной и спать всё же дома, а не где вздумается.

Я вернулась домой, а потом… потом провал. Села за ноут и забыла о еде, воде, да и сон мне был не особо нужен.

Нужно всё записать! Если упущу хоть одну, даже самую незначительную деталь, то картина того мира развалится!

Чистое вдохновение. Я уже и забыть успела, как оно умеет вырывать из реальности, так что очнулась я только на следующее утро, а там и редактор объявился со своим извечным вопросом: «Где материал?» Я не обещала притащить ему бомбу, но наивно предположила, что уж это ему точно понравится и он даже гонорар увеличит.

Реальность… она в очередной раз разошлась с моими фантазиями:

— Твоими каракулями даже жопу цивильно не подотрёшь! — процитировала я слова редактора, рыча.

Прохожие обернулись. Кто-то негодовал, кто-то злился, а кто-то, подняв глаза и прочитав вывеску, грустно вздыхал.

Сука!

Ненавижу!

Я пнула мусорный бак и жалобно заскулила, почувствовав в ноге дикую боль. Прихрамывая пришлось покинуть крыльцо издательства и пойти домой ни с чем.

* * *

Боль в ноге становится всё сильнее — ещё немного, и она станет почти невыносимой. Кое-как пытаюсь доковылять до ближайшего травмпункта, надеясь, что я просто ушибла ногу, а не сломала её. Если перелом, то я могу назвать себя «победительницей» по жизни: денег почти не осталось, за квартиру платить нечем, есть тоже особо нечего, в это издательство я больше ни ногой, а ещё и ножку сломала.

Комбо, блин.

Невольно закрадывается мысль о том, что редактор, возможно, прав и я просто очередная бездарность, возомнившая о себе, будто она пуп земли, непризнанный обществом гений и вообще принцесса.

Пришлось присесть на скамейку и перевести дух. Мои сигареты куда-то мистическим образом пропали вместе с пачкой — я это заметила ещё вчера, когда вернулась домой. Может, один из обходчиков их стащил как «компенсацию» или я случайно выбросила, посчитав, что в пачке больше сигарет нет, хотя я точно помню, что там ещё должны были остаться штуки три. Ну хоть зажигалка осталась, а достать сигареты не так уж и сложно — мир не без добрых людей.

Я достала из-за уха сигарету, которой со мной любезно поделилась сотрудница издательства, зажала её между губ и в этот раз зажигалка послушно дала мне огня. Лёгкие наполняют тяжёлые, почти душащие, ноты красного «Собрания».

Список контактов… ага, вот. Палец нажал на «Мама», показывая на экране всю информацию о контакте.

Я, будто загнанная в угол мышь, окружённая дюжиной одичавших котов.

Маленький человечек, окружённый кучей проблем, и решить их сама я, увы, не смогу.

Протяните мне руку и помогите.

Вытащите меня из этой пучины, в которую я с каждым днём погружаюсь всё сильнее.

Прошу, помогите, а не тычьте в меня пальцем и не обзывайте дурой.

Я знаю… знаю, что дура. Знаю, что у меня нет права просить помощи, ведь я сама решила прожить остаток жизни в одиночестве. Быть одиночкой, полной одиночкой, значит то, что в самый трудный час тебя из дерьма никто не вытащит — лишь ты сама себя за шкирку из него потащишь.

Закрыла книгу контактов и сделала музыку погромче в наушниках.

Не хочу никого собой обременять.

Я как-нибудь сама решу свои проблемы.

— Трудности в жизни, девочка? — ко мне на скамеечку подсел дедушка с тростью и в старом пальто. Возле него легла собака, положив голову на скрещенные лапы.

— Жизнь и есть трудность, — прошептала я на выдохе. Ещё немного посижу и пойду дальше.

Старичок ловким движением достал сигарету из кармана пальто и зажал между губ. Я протянула ему зажигалку и прикурила сигарету.

— Спасибо, внучка, — поблагодарил он. — Жизнь — это долгий путь к Смерти, хотя для Богов жизнь человека не более, чем краткий миг.

— Ага.

Морозный воздух, смешанный с табачным дымом, щекочет мои лёгкие. Дедуля немного странный, но вполне приятный. Рядом с ним меня наполняет странное чувство. Липкое, давящее, стискивающее горло своими мощными пальцами чувство будто… будто путь, начавшийся с самого рождения, вот-вот подойдёт к концу.

— Какие планы на будущее?

— Планов нет, дедушка, — пожала я плечами. — Моя жизнь стремительно летит в Тартарары и тащит меня за собой. Я даже… даже…

К горлу подступил ком, а на глазах чуть не проступили слёзы. Я прикусила губу с внутренней стороны. Нет, не могу, не при людях — приду домой и осушу море слёз, сорву себе горло от крика, может даже что-то сломаю в порыве злости.

Это мои проблемы.

Только мои.

Люди меня непременно осудят, если я позволю себе здесь вывалить всю ту боль, что меня терзает изнутри.

— День-два и снова соберусь с силами, — вымученная улыбка скривила мои губы.

Мне просто нужен повод, чтобы сбежать от реальности в свой собственный идеальный мир, где нет этих душащих чувств, где нет взрослых, где есть только радость и веселье, а не ответственность и необходимость.

Взрослые в детстве меня обманули. Они говорили мне, что я вырасту и смогу себе позволить всё, что захочу.

Ну и?

Где это всё, что я хочу?!

Нет у меня ничего, да и не было никогда.

У меня и желаний настоящих-то никогда не было — одни лишь иллюзии. Я смотрела на других и хотела что-то лишь потому, что это было у других.

Я пуста внутри. Я мертва давно, но моё сознание наивно продолжает верить в то, что тело ещё живо, подкидывая мне бытовые потребности.

— Снова ступаешь на путь саморазрушения?

— Почему снова? Я никогда с него и не сходила.

Как зерно промалывают через жернова, так и я всю жизнь себя прокручиваю через мысли, измельчая себя до молекул.

— Ты сошла с него лишь на краткий миг, лишь на шесть часов, — дедуля, опираясь о трость, встал со скамейки. Окурок он затушил об урну и выкинул туда же. — И пути назад уже нет.

— Нет? А был ли он, этот путь?

— Был, — дедуля слабо кивнул. — Но ты с него сошла, посчитав всё происходящее сном и теперь… боюсь теперь тебе уже никто не поможет. До скорой встречи, Чехова.

Он ушёл, прихрамывая и опираясь о трость. Собака бодро медленным шагом пошла за ним.

Я докурила сигарету, затушила окурок и встала со скамейки. Нога тут же выразила ноту протеста, будто умоляя меня посидеть ещё немного, но я не могу. Я хочу побыстрее со всем закончить и вернуться домой. Терпи, бедная нога, немного осталось — пару улиц пройти, а там ещё и длинную очередь отстоять.

«Терпила», — вспыхнули слова той девушки из сна.

Кажется, её звали Алиса?

Или Лена?

А может Ульяна?

А какая к чёрту разница?! Это был всего лишь глупый бредовый сон, каких я уже не одну тысячу за всю свою жизнь видела!

* * *

Я уже вижу его! Вижу вывеску! Осталось преодолеть последний пешеходный переход и я на месте, но боль в ноге, кажется, достигла апогея. Похоже, моё невезение сегодня тоже достигло апогея, и мусорный бак нокаутировал ногу, сломав в ней кость.

Ай… переключайся давай, чёртов свето… фор…

Что? Боль… больно теперь не только в ноге, но и во всём теле. Я будто куклой тряпичной лечу по воздуху и всем весом приземляюсь на расчищенную от снега тротуарную плитку. От удара весь воздух вышел из лёгких, а новый был уже с привкусом железа и хрипом.

Больно… откуда такая боль? Вокруг меня засуетились люди. Они краткими вспышками бегают вокруг, а я вижу их размыто и в красных тонах.

Привкус железа и красные тона? Неужели кровь?

Кровь?

— Скорую! Скорую вызовите!

Скорую? А кому-то плохо?

— Что там с водителем того грузовика?

— Тормоза, говорит, отказали.

В груди всё сжимается. Боль куда-то ушла, но думать стало тяжело, как и дышать. Пальцы холодные… надо было нормальные перчатки купить, а не ходить с обрезанными… пальцами…

— Он же сигналил. Почему она не отбежала?

Кажется, они говорили о грузовике?

— Где же скорая?!

А, точно… грузовик… сбил… и кровь это моя.

Пытаясь хоть как-то отвлечься от боли, я включила музыку на полную и, при всём желании, не услышала бы сигнала, а даже если бы и услышала, то не успела бы отскочить из-за ноги.

Паршивый день. Мне не повезло во всём, а моё проклятье, похоже… хех, похоже вернулось мне обратно.

— Да едет она, едет, но вряд ли они успеют — это и дураку понятно.

Грузовик. Так начинается большинство исэкаев: глупого человечка насмерть сбивает Грузовик-кун, а дальше встреча с Богом, реинкарнация и жизнь. Новая жизнь в другом мире.

Боги, прошу, если вы намерены меня запихнуть в другой мир, то оставьте эту мысль — есть люди, которым второй шанс нужнее, а я?

Кхе-кхе-кхе… чёрт!

Холодно… надеюсь хоть в адском котле я… отогреюсь.

Боги… я лучше… лучше умру… моя жизнь и… и гроша ломанного не… не стоит…