Сказание о Неоскверненном (гет)

«Узы брака у Эльдар нерасторжимы, и нет среди них такого понятия, как развод; ибо супруги соединены не только плотью, но и духом (феа), и связь эта длится до тех пор, пока существует Арда. Даже смерть не разрывает этих уз, ибо души их остаются верны друг другу в Чертогах Мандоса и за их пределами»

Эссе «Законы и обычаи Эльдар», Толкиен.

Разум и чувства.

Горячее сердце и холодная голова.

Логика и эмоции.

Две неразрывных черты, две грани одной монеты, два полюса, присущие всем разумным существам, обладающим душой: людям, эльфам, гномам и даже оркам, несмотря на их неполноценность и искренность, которую в них заложил их создатель.

За свою долгую жизнь, как на Земле, так и в Арде, я встречал много людей, имеющих свой, уникальный взгляд на эту двойственность. Кто-то считал это частью одного целого, разделенного на части глупой людской софистикой. Кто-то считал, что чувства — это лишь позывы тела, в то время как разум — это воля нашей бессмертной, возвышенной души. Кто-то — что чувства источник наших позывов, благодаря которым душа может творить, а разум — это лишь инструмент, с помощью которого эти порывы приобретают форму.

Сколько людей, столько и мнений, как говорили у меня на родине.

Как человек практичный, живущий в мире сухих цифр, перемен и постоянного выживания, я был сторонником именно второго утверждения, считая, что любые желания — лишь остатки животных порывов, доставшихся нам от предков. Да-да, Белетель в моем прошлом мире считали, что их род произошел от обезьяны, и у них даже были определенные доказательства, но для моего рассказа это роли не играет.

Будучи жестким прагматиком, привыкшим все измерять в категориях выгоды и убытков, для меня новый мир стал настоящим испытанием. Я не верил в его искренность, не верил, что подобный рай может взаправду существовать, что кто-то может давать и не просить ничего взамен, не ожидая помощи в будущем или зарабатывая расположение. Просто давать, искренне, от чистого сердца.

Поступок Скрипа, когда он отказался сообщать Манве о моем существовании, просто так, без задней мысли, что прекрасно чувствовалось благодаря осанве, стал последней каплей. Я впервые за много лет (может, с самого детства) начал жить, руководствуясь эмоциями.

Забыл про свет Ормала, забыл про грядущую катастрофу, забыл про поиск возможных союзников или убежища. Просто жил, получая искреннее удовольствие от общения с моими новыми друзьями.

Это помогло мне принять себя, морально подготовиться к грядущему потрясению. Тогда время казалось мимолетным, ничего не значащим, неуловимым из-за стабильности и гармоничности той эпохи, но сейчас, записывая эти строчки, я понимал: прежде чем мое сердце кольнуло от боли, я провел со Скрипом и Топом несколько солнечных лет, открыв им большую часть собственных тайн и секретов.

Именно эта невольная "подготовка" позволила мне не запаниковать от внезапно нахлынувших чувств, доселе мной невиданных, а сразу рвануть на юг, не разбирая дороги. Ибо всем своим феа я чувствовал: там, за тысячи миль, меня ждала она, моя вторая половина, одинокая и незаслуженно забытая.

Естественно, мои новые друзья меня не оставили.

— Мы с тобой! — воинственно чирикнул Скрип, выпятив грудку. — Я укажу короткий путь.

— М-м-м-м… — Топ, как всегда, оказался "молчалив", но одно его действие говорило лучше тысячи слов. Он наклонился передо мной и кивнул назад, на свою спину, предлагая мне его оседлать.

Ты точно уверен, Топ? Тебе точно не тяжело? — сразу спросил я у своего друга-носорога, чьи короткие, но крепкие ноги сразу понесли меня вперед, сквозь бесконечные горы, пустыни и леса.

— Н-н-н-н… — недовольно промычал здоровяк, еще сильнее ускорившись.

— Он говорит, не недооценивать его! — чирикнул летевший впереди Скрип, прокладывающий кратчайший путь через лес, в котором мы на тот момент гуляли. — Это он еще не разогнался! Дальше будет больше!

Птиц не обманул. Не знаю, на какой скорости могли бежать носороги в моем мире, но размявшийся и раздухарившийся Топ мог спокойно соревноваться по скорости с ветром, несясь так быстро, что даже лучшие кони на его фоне показались бы хромоногими осликами.

Зеленые леса, кажущимися бескрайними луга, горячие пустыни, прохладная тундра и дождливые джунгли… Все они, прекрасные и неповторимые в своем великолепии, пролетали мимо нас, почти не оставаясь в памяти. Раньше мы с ребятами обязательно бы остановились, понаблюдали, полюбовались видами, попробовали местные деликатесы, может, покупались в протекающих здесь реках или озерах, но сейчас у меня, Скрипа и Топа была иная цель.

Место, которого мы должны были достигнуть, несмотря ни на что.

Те дни запомнились мне натуральным кошмаром. Я не пил, не ел, не спал, только смотрел на юг и корил себя, что оставил ее одну. Что не дождался ее пробуждения и в одиночку отправился исследовать Арду.

Не буду лгать. Какая-то малая, совсем незначительная часть моей души спрашивала: "Откуда у тебя такая тяга? Почему ты так стремишься туда, к существу, которого ты даже в глаза не видел?". Я не мог дать ответа, поэтому она переходила в наступление. Твердила: "Эти чувства навязаны". Что это ловушка, устроенная неизвестно кем. Может, Валар, а может, самим Морготом. Что мне нужно развернуться и бежать. Так далеко, настолько это возможно, главное — подальше от этого странного, взявшегося из неоткуда чувства.

И будь я человеком, то обязательно дрогнул бы. Поддался бы собственному страху и недоверию, прихватив с собой Скрипа и Топа и сбежал, стараясь заглушить страдания собственного сердца. Однако я был, есть и навсегда останусь эльфом. Одним из первых детей Эру. Тем, кто способен видеть то, что перед остальными скрыто, и чувствовать оставшееся Эхо великой Музыки.

Я видел, как в Мире Духов от моей души в небо стремилась тонкая, подрагивающая струна, становившаяся день ото дня всё прочнее и прочнее. Само по себе это не было для меня достойным аргументом, но даже эха тех эмоций, которые я ощущал с той стороны…

Запомни, Белетэль: ни один язык, ни одна баллада, ни одна песня не сможет отразить даже толики той нежности, понимания и любви, которую я чувствовал тогда. А уж по прибытии…

То, что мы близко, я понял сразу. Тот самый лес, где я попробовал те прекрасные бананы, та самая чаща, где я сделал свое первое копье, и следующая за ней поляна.

— Друг, осторожней! Шагай медленнее! Ты устал! — кричал Скрип, едва удерживаясь у меня на плече.

— М-м-м… — Топ тоже говорил что-то подобное, шагая рядом, не давая мне разбить нос о случайное дерево, однако я их даже не слушал. Лишь бежал вперед, не смотря под ноги. Спотыкался, разбивал колени в кровь, царапал кожу, прикусывал щеку, но ничто из этого не могло сравниться с той тоской, которая разрывала мне сердце.

Пока наконец, в высокой траве, не увидел её.

Это трудно описать словами, но я попробую.

Она всё ещё спала, и в её прекрасном, безмятежном лице я увидел отражение той самой Музыки, эхо которой я слышал в Мире Духов. Её волосы, длинные и вьющиеся, были похожи на застывший поток чистейшего золота, разметавшийся по изумрудному ковру Арды. Каждый её локон, каждый её волосок словно ловил свет Иллимна и Ормала, превращаясь во что-то светлое, неземное, неприкасаемое, отчего я боялся даже коснуться ее, чтобы не разрушить это хрупкое видение.

«И это только волосы», — думал я, с трудом опуская взгляд ниже.

Открывшееся мне в тот момент лицо больше напоминало совершеннейший, белоснежный мрамор, впитавший сияние самих Светильников. В ту эпоху мир ещё не знал пыли и увядания, её кожа светилась изнутри мягким, молочным светом, словно вобрав в себя белизну облаков Манвэ, а изгиб её бровей — тонкий и точный, как почерк мастера на чистом пергаменте, — казался мне воплощением той самой гармонии, ради которой Эру создал мир из Пустоты. Её ресницы, длинные и тёмные, едва заметно подрагивали и бросали на скулы слабо заметные тени. Тени не пугавшие меня или наводящие мысли об одном древнем злом боге, а манившие своей мимолётностью, своей незримой тайной.

Особое внимание хотелось уделить её ушам — острым, изящным, чутко ловящим каждый звук, начиная шелестом далёкой листвы, заканчивая мощными, тяжёлыми шагами Топа.

«Словно лепестки, дрожащие на ветру», — подумал я, нежно проводя по ним пальцами и едва не тая от умиления, когда её брови наморщились, а на тонкой, лебединой шее выступили мурашки. Её ладони, до этого безвольно прижатые к груди, но теперь воинственно сжавшиеся в кулачки, казались почти прозрачными в этом первозданном свете, но я видел, как под бледной кожей бьётся жизнь — ритмичная, мощная и чистая, как истоки Великого Озера.

Но всё это было второстепенно. Простая обертка, скрывавшая внутренне совершенство.

Знаешь, Белетэль, в моём первом мире когда-то жил человек, создавший картину, в которой эльфы были изображены предельно достоверно: высокие, статные, волевые, полные внутренней, первозданной грации и возвышенной, духовной красоты. Именно такими я думал увидеть наш народ и в этом мире, не особо обращая внимания на собственную внешность.

Теперь же я понял, насколько сильно ошибался. Ни один человек, насколько бы чарующе и слаженно он ни выглядел, никогда не сможет отыграть настоящего эльфа. Дело даже не в нашей легендарной пластике или внешности, а в другом, более феноменальном аспекте, который я понял, только увидев свою вторую половину.

Мы, первые дети Иллуватара, сияем.

Не в прямом смысле этого слова, хотя в бою со злом мы и вправду можем выпускать свой внутренний свет наружу. Сияет сама наша душа, чья мощь пробивается даже сквозь телесную оболочку. Именно она пленила меня с первого взгляда, заставив замереть, подобно каменной статуе. Я даже дышать ненадолго забыл, опомнившись лишь в момент, когда загорелись лёгкие.

— Это она? Твоя вторая половина? — спросил приземлившийся на правое плечо Скрип, пока на левое оперлась задумчивая морда Топа.

Да, — ответил я, всего одним словом через осанве передавая все испытанные мной чувства, отчего двух моих друзей отчётливо передёрнуло. Не от омерзения, не дай Эру, а от той гаммы чувств, которые я им передал. Та ещё смесь из восторга, нежности и восхищения от увиденного, приправленная толикой страха перед неизвестностью и опасением за её жизнь. Рай раем, но я привык отвечать только за свою жизнь. Не за чужую.

— Она красивая, — сказал Скрип, наклонившись вперёд. — Я понимаю, зачем ты сюда так спешил.

— Угу, — поддакнул ему Топ, заставив меня слегка улыбнуться.

Ведь они не имели в виду именно внешность в классическом её понимании. Как птице и носорогу им было глубоко по барабану, как я или она выглядели. Главное — душа. Чистая. Горящая. И такая светлая, что от неё просто невозможно отвести взгляд.

Тем удивительней, что первые признаки пробуждения заметил Скрип, а не я.

— Она просыпается! Она просыпается! — радостно зачирикал он, когда ее пушистые ресницы дрогнули: медленно, почти неощутимо, словно крыло бабочки, коснувшееся глади стоячей воды. И когда ее веки наконец поднялись, все мои опасения, все догадки, расчеты и планы разом рухнули, обнажив мое истинное, голое нутро.

Я ожидал увидеть привычный зрачок, радужку и последующее за этим легкое удивление, после чего должно было произойти первое, неловкое знакомство. Но вместо этого я провалился в океан первозданного серебра.

В ее глазах не было вопросов, спешки, непонимания или личностного, второго дна, присущего всем, без исключения, людям, с которыми я когда-либо был знаком. Там была бездна, полная яркого, всепрощающего света, неуловимо напоминающего тот, который я видел при первом погружении в Мир Духов. Не замутненный, чистый, не запятнанный ни единой темной и серой эмоцией. Я, как и любой человек моего времени, которому с детства твердили никому не доверять и везде искать двойное дно или скрытый мотив, внезапно обнаружил себя абсолютно безоружным перед этой чистотой.

Я тонул в ней, но это не было привычным падением в пропасть. Наоборот, это было погружение в глубину, где давление света выжимало из меня остатки прежнего, человеческого "я". В тот момент мне казалось, что в ее взгляде отражалось все величие Арды, которое я еще не успел осознать, но даже оно казалось вторичным по сравнению с тем живым, острым разумом, который наблюдал за мной в ответ.

Какое значение имели те планы, которые я строил раньше? Какое значение имели все эти волнения, переживания, бессмысленное самоедство, когда я корил себя за отсутствие каких-либо результатов? Все мои знания о том, как устроен мир, как будут развиваться дальнейшие события, как извлечь из них наибольшую пользу, казалось, стоили меньше, чем этот серебристый отблеск.

Впервые в жизни мне не хотелось ничего делать, ни о чем думать, ничего не предпринимать. Гонка с жизнью, в которой участвовал любой человек, от мала до велика, наконец закончилась. Можно просто отдохнуть… Дать себе вздохнуть спокойно…

Так я и стоял, оглушённый этим взглядом, чувствуя, как внутри заживают шрамы, о существовании которых даже не подозревал. Мое сердце, годами работавшее как безотказный, холодный механизм ради быстрого результата, карьеры, уважения коллег и родителей, а затем надломанное их внезапной смертью, наконец пришло в порядок, забившись в ровном, спокойном ритме.

И все это благодаря ей. Ее прекрасным серебряным глазам.

В этот момент мои губы сами разомкнулись и произнесли первое мое слово в этом мире:

— Анариэль.

«Солнечный луч. Как же ей подходит...», — подумал я, на инстинктивном уровне понимая значение этого имени, параллельно помогая ей сесть и тоже опускаясь на колени.

— Жена моя, — прошептал я, встречаясь с ней взглядом.

Та ничего не ответила. Лишь улыбнулась и, погладив своей мягкой ладонью по щеке, осторожно постучалась в мой разум.

На мгновение я даже опешил.

Что? А так можно было?

Но затем вспомнил, что любой разум может уйти в аванир (квенья — нежелание), закрывшись от чужих мыслей. Я это делал неосознанно, боясь, что какой-нибудь Валар или Майар сможет вторгнуться в мой разум, разложив его по полочкам, как в книгах делал Мелькор, но сейчас это было бессмысленно. Ведь если не она, то кто сможет понять и принять творящееся на моей душе?

Аванир был снят, разум вернулся к латиэ (квенья — открытости), после чего в разум Анариэль хлынуло всё: все мои знания, переживания, мечты, эмоции. Всё, до чего она хотела дотянуться, я без сомнения открывал ей. Ибо каким-то шестым чувством верил… нет, знал — она сможет всё осознать и принять меня.

На то, чтобы вникнуть в воспоминания человека XXI века, у Анариэль ушло много времени и сил. Где-то она улыбалась и смеялась, завораживая подобно легендарным сиренам, где-то плакала и грустила, заставляя меня до хруста сжимать кулаки, а в некоторые моменты её лицо резко бледнело, а глаза тускнели.

К сожалению, я понимал, на каких моментах это происходило: жестокость, жадность, зависть, ложь, предательство, похоть… Полный набор человеческих пороков, где я не всегда выступал в роли жертвы. Однако её свет не просто не мерк или серел, приобретая тёмные, грязноватые оттенки, а наоборот — становился еще ярче и сильнее. Она не просто впитывала зло, а выжигала его на корню, подпитывая этим свою душу.

Это восхищало, подкупало и успокаивало. Ведь если сможет она, смогу и я? Верно?

Так мы и сидели, прислонив лоб ко лбу, пока она не узнала всё, что нужно, и не разорвала контакт.

Её серебряные глаза встретились с моими, после чего она с улыбкой произнесла:

— Эстандир. Муж мой.

Мужчина, обретший исцеляющий покой. Хорошее и простое имя, полностью описывающее мою суть.

Мне нравится, — с помощью осанве ответил я, заключая её в крепкие объятия.

Да, нам хватило одного взгляда, дабы понять, кто мы друг другу. Не просто муж и жена, если мерить это категориями, которые вкладывают простые люди, а буквально продолжения друг друга. Два тела, одна душа, одна цель, одна жизнь. Громкие слова, но они лучше всего отражают ту самую истину.

Отныне мы не могли жить друг без друга — ни разумом, ни телесно. Каждая минута вынужденной разлуки будет причинять невыносимую боль. Каждая рана на моём или её теле будет приносить страдания обоим, но зато та радость и счастье, которые мы испытаем вместе, тоже окажутся сильнее в несколько раз.

На мой взгляд, это равноценный обмен, за который я был искренне благодарен Эру.

Мне, лишившемуся всего, забытому и отчаявшемуся, он подарил настоящий Рай, где я встретил ее. Мой солнечный луч во тьме, мой маяк в ночи, давший мне силы жить и принять себя как есть. Да, может, это звучит слишком высокопарно, возвышенно и слащаво, но это лишь из-за ограниченности пера. Невозможно описать чувства, испытываемые мной на тот момент, не прибегая к подобным эпитетам, ибо фразы "влюбился с первого взгляда", "полностью ей доверился" и "получили друг от друга имена" не передают и толики тех ощущений, той магии, что стояла за происходящим.

Ничего удивительного, что в тот день я принял решение: не просто выжить, а защитить мою Анариэль от всего, что может ей угрожать. Мелькор, Саурон, Унголиант, Саруман, короли-чародеи смертных. Всех порву, вне зависимости от того, Валар это, Майар, монстр или какая-то неведомая сущность, которую боялись все вышеперечисленные.

Из мыслей о будущем кровопролитии меня выдернула ладонь. Женская ладонь, нежно огладившая мое лицо, а затем направившаяся к ее губам, намекая на один важный момент.

"Наши феа оказались сплетены, но теперь пришла очередь хроа" — говорила она одними глазами, на что я не стал возражать. Когда такое сокровище само падает тебе в руки, нужно быть полным дураком, дабы отказаться от подобного.

Небольшое примечание.

Уж извини, дорогая, но описывать то, что творилось дальше, я не буду. Да, ты девочка взрослая, уже сама излишне ретивых женихов мечом охаживаешь, но некоторые моменты я унесу с собой в могилу.

Скажу лишь, что в порыве радости и страсти, от обретения друг друга, мы с твоей прабабушкой слегка забыли про двух других наблюдателей, присутствовавших тогда на полянке. До сих пор помню их слова, которые ловил краем уха. "Спасибо" острому эльфийскому слуху.

— Какое бесстыдство! Какое бесстыдство! — возмущался Скрип, сидя в отделении на роге Топа.

— Брму-у-у-у… — ревел тот, качая головой.

— Не волнуйся! Придет твое время, и ты тоже найдешь свою любовь! — подбадривал он нашего товарища, яростно подпрыгивая на месте. — Клянусь тебе, мы найдем тебе лучшую носорожиху из возможных! Иначе меня звать не великолепный Скрип!

— Ну-у-у-у… — На что Топ лишь устало вздохнул, благодарно принимая слова своего товарища, а затем развернулся и пошел в лес, подальше от нас, за что ему огромное спасибо. Видимо, в отличие от Скрипа, у него было чувство такта.