Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 8. Тишина перед

Шла вторая неделя ноября. Хогвартс встретил её хмурым небом и холодом, от которого мантия не спасала.

На улице была осень. А в замке повисла такая тишина, что слышно было, как капает вода где-то в трубах.

Я просыпался по ночам в холодном поту и слушал темноту. Рядом мирно сопел Рон — и от этого привычного звука становилось ещё страшнее: будто нормальная жизнь шла где-то рядом, а меня от неё отделяла невидимая стена. Во рту пересыхало, язык казался чужим. А что, если я говорил во сне? Что, если из меня вырвались эти шипящие звуки и кто-то слышал?

Я садился на кровати, обхватывал колени ледяными пальцами и смотрел в темноту. В голове крутилось одно и то же: я слышу голос из стены. И я могу говорить на змеином.

Я боялся самого себя. Не Наследника. Себя.

-

В Большом зале за завтраком было тихо. Ученики перешёптывались, оглядываясь. Кто-то говорил, что Наследник вернулся. Кто-то — что в прошлый раз погибла девушка.

Первокурсник с рыжими волосами за соседним столом ковырял ложкой в тарелке, но почти не ел. Выглядел он бледнее обычного, но не дрожал.

Кто-то уронил вилку. В тишине Большого зала этот звук прозвучал неожиданно громко — несколько человек вздрогнули, но быстро успокоились.

Рон сидел, уставившись в одну точку. Ложка замерла на полпути ко рту. Он смотрел на неё, будто забыл, зачем она нужна. Потом поставил обратно и отодвинул тарелку.

— Слушай… — начал я.

— Хотел сказать «не обращай внимания»? — перебил он, не глядя на меня. — После того, что рассказал Биннс… про девушку… я уже не знаю. — Он наконец посмотрел на меня. — Кошка окаменела. И никто не знает, почему. Кто следующий? Ещё одна кошка? А если человек?

Он откинулся на спинку лавки и скрестил руки на груди. В Большом зале было тяжело дышать.

Я сидел рядом с Роном и Гермионой, слушал тишину и думал: я знаю, что голос был. Я его слышал. Но сказать не могу.

Гермиона сидела тихая, неподвижная, положив руки на колени. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем — она не сделала ни глотка. Лицо было задумчивым, но не испуганным. Она просто молчала и смотрела куда-то перед собой — обдумывала, просчитывала, искала выход.

Я перевёл взгляд на профессорский стол. Макгонагалл выглядела уставшей — она не прикасалась к еде, только поднесла чашку с чаем ко рту и поставила обратно. Снейп, напротив, ел механически, отрезая кусок за куском, но, казалось, не чувствовал вкуса. Глаза его ничего не выражали. Локхарт жевал с аппетитом — положил себе третью порцию — что-то говорил, жестикулировал, пытался шутить. Никто даже не улыбнулся. Дамблдор не обращал на Локхарта внимания — он смотрел куда-то вдаль и покусывал кончик пера.

На доске объявлений всё ещё висело расписание квиддичных матчей. На него никто не смотрел.

На слизеринском столе Драко сидел прямо, но напряжённо — как струна. Он не поднимал глаз, но спина оставалась ровной. Он боялся, но не показывал этого. Крэбб и Гойл ели как обычно — может, чуть медленнее, но без особых переживаний. Они то и дело переглядывались, но скорее недоумённо, чем испуганно. Остальные слизеринцы перешёптывались вполголоса, но в их голосах не было страха. Скорее любопытство. Или просто желание поговорить о чём-то новом.

А в дальнем конце стола Гриффиндора я заметил Джинни. Она сидела неподвижно, перед ней стояла полная тарелка. Пальцы теребили край мантии так сильно, что нитка вот-вот лопнет. Бледная, с синими тенями под глазами, она будто не замечала никого вокруг.

Я хотел подойти к ней после завтрака, но в толпе потерял её из виду.

-

После завтрака я поймал взгляд Драко. Короткий, быстрый. В нём не было ни насмешки, ни злости — только усталость и страх. Он отвернулся первым. И едва заметно кивнул.

Мы не сказали друг другу ни слова.

Но я понял: он тоже боится. И он тоже не знает, кто это делает.

-

Дни потянулись серые, одинаковые. В Большом зале по-прежнему было тихо, в коридорах эхо разносило редкие шаги, а в воздухе висело то самое напряжение, которое не проходило даже во сне. Страх притупился, но тишина осталась. Люди перестали вздрагивать от каждого шороха, но говорить громко всё равно не решались. И это стало привычным фоном.

А потом однажды после обеда, когда я шёл из библиотеки, Гермиона выследила меня в коридоре.

Она вышла из-за угла так внезапно, что я не успел свернуть. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела так, будто собиралась читать нотацию. Пришлось остановиться.

— Почему ты меня избегаешь? — спросила Гермиона. Мы стояли в пустом коридоре на третьем этаже, я как раз шёл из библиотеки, а она выскочила из-за угла и преградила мне путь. В руках она держала стопку книг — такие тяжёлые, что пальцы побелели. — Я не могу понять, Гарри. Ты что-то скрываешь.

— Ничего, — сказал я, отводя взгляд. Я смотрел куда угодно — на каменный пол, на трещины в стене, на факелы, которые горели слишком ярко, — только не на неё.

— Не ври мне, — голос её стал жёстче, почти как у Макгонагалл. Она шагнула ближе, и я почувствовал запах старых книг и чернил, которые въелись в её мантию. — Ты сам не свой, Гарри. И я хочу знать почему.

Я молчал. В горле пересохло. Я не мог сказать ей правду — про голос из стен, про змеиный язык, про то, что я боюсь самого себя.

— Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто-то ещё пострадает, — сказала она, перехватывая книги поудобнее. Одна из них, самая толстая, с золотым тиснением, съехала вниз, и Гермиона прижала её подбородком, чтобы не упала. — Мы должны что-то делать.

— Что мы можем сделать? — спросил я, наконец поднимая глаза. — Пусть учителя разбираются.

— Учителя ничего не делают! — Её голос дрогнул, но не сломался. Она смотрела на меня так, будто я сказал что-то глупое. — Кошка окаменела. А они просто сидят и ждут. Даже объяснений никаких.

Она говорила быстро, убеждённо, почти не дыша. Я чувствовал, как внутри поднимается раздражение — не на неё, на ситуацию, на то, что я не могу рассказать ей всё.

— И что ты предлагаешь? — спросил я. Голос прозвучал глуше, чем я хотел.

— Я наткнулась на рецепт Оборотного зелья, — она понизила голос, оглянулась по сторонам. В коридоре никого не было, но она всё равно говорила шёпотом, будто стены могли подслушать. — Если мы превратимся в кого-то из слизеринцев и проникнем в их гостиную… мы сможем узнать, что они знают. Может, выясним, кто Наследник.

Я покачал головой. Идея казалась безумной.

— Зачем? — спросил я. — Может, не надо лезть туда, куда не просят?

— Потому что это точно кто-то из них, — твёрдо сказала Гермиона. Она сделала ещё шаг вперёд, и книги в её руках угрожающе качнулись. — Легенда гласит: Тайную комнату может открыть только Наследник Слизерина. То есть слизеринец. Мы не знаем, кто именно, но искать надо среди них.

— А если это не ученик? — спросил я. — Если это Локхарт? Или кто-то из учителей?

— Локхарт — идиот, — отрезала она. — И он не слизеринец. Ты вообще читал его биографию? — Она дёрнула плечом, поправляя съехавшую книгу. — Снейп — слизеринец, но ему есть что терять. Он не стал бы рисковать карьерой.

— А Драко? — спросил я. Я сам не знал, зачем спрашиваю. Может, чтобы выиграть время.

— Драко — один из возможных, — ответила она. — Вот почему я и предлагаю пойти в их гостиную. Узнать, что они говорят между собой.

Я молчал. В голове крутились её слова. В них была своя логика.

— Может, это действительно кто-то из них, — сказал я нехотя, больше себе, чем ей.

— Конечно, из них, — Она смотрела на меня так, будто ждала этого. — Ты со мной?

Я опустил глаза. Смотрел на каменный пол, на трещину между плитами, на свои ботинки, которые стёрлись почти до дыр.

В приюте мы не лезли в чужие дела. Это было опасно. Всегда. За это били. За это можно было лишиться ужина. За это можно было стать изгоем. Но Гермиона — не чужая. Она была рядом, когда никто другой не был.

— Ты слышал, что они говорят? — сказала она тихо. — Слизеринцы. Что я следующая. Меня назвали… — она запнулась.

— Как назвали? — спросил я, поднимая голову.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — боль, злость, стыд. Смесь, которую я узнавал. Я видел её раньше — в зеркале своей комнаты, в приюте, когда кто-то называл меня «сиротой» и смеялся.

— Грязнокровка, — сказала она. — Это значит «с грязной кровью». Так они называют маглорождённых. Тех, у кого оба родителя не волшебники.

Я слышал это слово раньше и догадывался, что оно означает что-то плохое. Теперь узнал, что именно.

— Это оскорбление, — добавила она. — Самое обидное для таких, как я. Кто-то смеялся.

Она отвернулась, сжала губы так, что они побелели. Я никогда не видел её такой. Она всегда была сильной — знала всё, отвечала на любой вопрос, не боялась спорить с профессорами. А сейчас она просто стояла и сжимала книги, будто они были единственным, что держало её на ногах.

— Я не хочу ждать, пока это случится со мной, Гарри, — сказала она, всё ещё не глядя на меня. Голос её был тихим, но твёрдым.

Я поднял голову. Она всё так же смотрела на меня — выжидающе, требовательно, со страхом, который она прятала за злостью.

— Хорошо, — сказал я. — Давай попробуем.

Она кивнула, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся, когда она бралась за невозможное. Она выдохнула — не облегчённо, а скорее решительно, будто подбросила монетку и уже знала, что выпадет.

По её лицу я понял: она уже просчитывает этапы варки, уже перебирает ингредиенты в голове.

А я почувствовал, как внутри всё сжалось в холодный ком. Я не хотел этого делать. Я хотел, чтобы всё просто закончилось само. Чтобы кто-то другой всё решил. Чтобы не надо было ничего делать.

Но идти на такое ради неё… может, это и есть дружба. Я не знаю. В приюте у меня не было друзей. Я не умел отличать дружбу от страха, преданность от привычки.

Я чувствовал себя загнанным в угол. Но хотя бы не одиноким.