Зеленые деятели (джен)

Ребро срослось. Криво, как и всё в его жизни, но срослось. Нос тоже — Алексей сам вправил его на второй день, когда опухоль немного спала. Колян смотрел на это с ужасом, но Алексей даже не поморщился. По крайней мере, снаружи.

Внутри он улыбался.

Боль была старым другом. Она приходила, когда хотела, и уходила, когда ей надоедало. Он научился не спорить с ней. Он научился принимать её, как принимают дождь или холод. Она была частью его мира. И он был благодарен ей за то, что она делала его сильнее.

В школу он вернулся в старых очках — треснутых, склеенных прозрачным скотчем посередине. Новые он нашёл в кабинете физики, чистые, без диоптрий, но решил их не надевать. Пусть видят треснутые. Пусть думают, что он всё тот же сломленный очкарик, у которого даже очки разбиты.

Пусть думают, что я слаб.

Он шёл по коридору, опустив голову, руки в карманах, рюкзак на одном плече. Никто не смотрел в его сторону. И это было правильно.

Я тень. Я воздух. Я никто.

Именно так и надо.

Коридор у столовой.

Марина Сергеевна ждала его. Стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела, как он идёт.

— Алексей, — окликнула, когда он поравнялся.

Он остановился. Поднял глаза — на секунду, не больше. Потом снова уставился в пол.

— Вызывали? — спросил он тихо.

Она помолчала. Рассматривала его лицо — зажившие синяки, кривой нос, треснутые очки.

— Ты три недели не заходил ко мне после уроков, — сказала она. — Я волновалась.

Не надо врать. Ты не волновалась. Ты просто хочешь чувствовать себя хорошим человеком. Поставить галочку: «я попыталась».

— Болел, — ответил Алексей.

— Я видела, как ты держишься за стену. Ребро болит?

— Нет.

— Алексей, пожалуйста...

— Всё нормально, — перебил он. — Можно идти?

Он не смотрел на неё. Играл роль. Покорный, забитый подросток, который боится лишний раз открыть рот. Она должна была увидеть страх. Или хотя то, что похоже на страх.

На самом деле внутри меня — штиль. И холод. И тихая, спокойная радость от того, что я снова здесь. Среди них. Среди врагов.

Марина Сергеевна вздохнула.

— Хорошо. Иди. Но если захочешь поговорить...

— Я знаю, — сказал Алексей и пошёл дальше.

Поговорить? О чём? О том, как я считаю удары? О том, как радуюсь, когда они тратят силы? О том, что я жду не дождусь, когда они встретят настоящего бойца и проиграют?

Нет. Я ни с кем не буду говорить. Только с книгой.

После уроков. За школой.

Алексей вышел через чёрный ход, как всегда. Влад и Данил ждали у гаража. Влад — с кривым носом и злыми глазами. Данил — с бычьей шеей и кулаками, которые стали тяжелее за этот год.

— О, Зелёный ожил, — Влад сплюнул. — А мы думали, ты сдох.

Алексей молчал. Остановился в десяти шагах, опустил рюкзак на землю.

Сегодня они злые. Влад не выспался — видно по мешкам под глазами. Данил на взводе — может, дома поругался с кем. Это хорошо. Злые бьют сильнее. А чем сильнее бьют — тем больше тратят сил.

— Подойди сюда, — сказал Влад.

Алексей подошёл. Без слов. Без вызова. Как собака, которую позвали.

Внутри — улыбка.

Первый удар пришёлся в живот. Он согнулся, выдохнул, но не издал ни звука.

— Молчишь? — Влад схватил его за волосы, задрал голову. — А ну скажи что-нибудь! Извинись!

Алексей посмотрел на него. Сквозь треснутые очки, сквозь боль, сквозь унижение.

Извиниться? За что? За то, что ты — трус? За то, что твой отец называет тебя ничтожеством, а ты вымещаешь злость на мне? Нет, Влад. Я не извинюсь. Но и не скажу тебе этого вслух.

— Извините, — прошептал он.

Ложь. Но им нужна ложь. Я даю им ложь. А внутри — считаю.

Второй удар — в челюсть. Вкус крови.

Третий — в ухо. Звон.

Данил подключился — ногой под колено, и Алексей рухнул в грязь.

— Не нравишься ты мне, — сказал Данил, нависая сверху. — Улыбаешься много. Что ты там разулыбался, ботаник?

Он заметил? Нет. Не мог заметить. Я не улыбаюсь снаружи. Только внутри. Наверное, просто кажется.

— Ничего, — ответил Алексей, глядя в землю. — Я не улыбаюсь.

— Мне показалось? — Данил пнул его в бок. — Мне не кажется. Ты какой-то... другой стал.

Безумный. Я стал безумным, Данил. Но ты об этом не узнаешь. Никто не узнает.

— Просто болел, — сказал Алексей. — Сил нет.

Влад подошёл, наступил ему на руку, придавил.

— А теперь сил нет? А когда нос мне сломал — силы были?

Тот нос — лучшее, что я сделал для твоего роста. Ты стал осторожнее. Ты стал злее. Ты стал тратить больше сил, потому что боишься, что я ударю снова. А я не ударю. Никогда больше. Зачем? Бить — это твоя работа. Моя — терпеть.

— Больше не буду, — прошептал Алексей.

— То-то же, — Влад убрал ногу. — Завтра принесёшь книгу. И мы, может, оставим тебя в покое.

Книгу? Никогда. Она — моё всё. План, память, обещание. Но я скажу «да». Потому что так надо.

— Хорошо, — сказал Алексей. — Принесу.

Они ушли. Сначала Влад, потом Данил, кинув на прощание: «Смотри, чтобы книгу».

Алексей остался лежать в грязи. Нос не сломан — на этот раз. Ребро ноет, но цело. Рука — на неё наступили — болит, но работает.

Хороший день. Они ударили пятнадцать раз. На три больше, чем в прошлый раз. Они потратили больше сил. А я потратил только боль — а её у меня много.

Я выиграл.

Он сел, достал из рюкзака книгу. Огляделся — никого. Открыл на чистой странице.

Писать вслух было нельзя. Но он уже и не писал. Он — чувствовал. И переносил чувства на бумагу через карандаш.

«Они не знают. Никто не знает.

Влад думает, что я сломлен. Данил думает, что я блюю.

Они правы — в том, что видят.

Я — сломлен. Я — никто. Я — грязь под их ногами.

Но это только снаружи.

Внутри я — тишина. Я — холод. Я — тот, кто ждёт.

Им кажется, что они бьют меня. А на самом деле они бьют по стене, которую я строю.

Я не злюсь. Я не ненавижу. Я не боюсь.

Я — пустота.

А пустоту нельзя сломать.

Пустота просто есть. И ждёт.

Она ждёт часа, когда они устанут. Когда их кулаки станут мягкими. Когда их сила иссякнет.

Тогда пустота наполнится.

Мной.

Зелёными деятелями.

И они узнают, что такое страх.

Но не сейчас.

Сейчас — я молчу. Я терплю. Я считаю.

Тихий безумец.

Это моя роль.

И я буду играть её до конца.»

Он закрыл книгу, сунул под рубашку и поднялся. Грязь отряхнул. Очки поправил — трещина стала чуть больше.

Ничего. Скоро новые будут. Или не надо. Пусть видят треснутые. Пусть думают, что я — никто.

Он пошёл на теплотрассу.

Теплотрасса.

Колян курил у входа, грея руки о зажигалку.

— Живой? — спросил, увидев Алексея.

— Как видишь.

— Тяжело сегодня было?

Алексей сел на картонку, прислонился к трубе. Боль отдавалась в позвоночнике, но он не подал виду.

— Нормально. Пятнадцать ударов. На три больше, чем в прошлый раз.

— Ты считаешь? — Колян скривился. — Ты чё, ненормальный?

Да. Ненормальный. Но если я скажу — он испугается. Или посмеётся. Или уйдёт. А Колян — единственный, кто есть. Хоть какой-то человек рядом.

— Отвлекаюсь так, — ответил Алексей. — Считаю — и боль не такая сильная.

— Врёшь, — Колян затянулся. — Но хрен с тобой. Слушай, может, свалим отсюда? Нахер эту школу. Нахер этих уродов. Есть один город, там нормально. Замутим чё-нибудь...

— Не могу, — сказал Алексей.

— Почему?

Потому что я должен закончить. Потому что они — моя стройка. Потому что я построил их слабость годами, и я должен увидеть, как она рушится.

— У меня здесь дело, — сказал Алексей.

— Дело? Какое дело, Лёх? Тебя бьют каждый день. Ты спишь на картонке. У тебя ни хрена нет. Какое, нахер, дело?

Алексей помолчал. Посмотрел на Коляна — странного парня, который появился из ниоткуда и почему-то решил заботиться о нём.

Сказать или нет? Сказать, что я строю империю? Что я — архитектор конца их мира? Что я — сумасшедший, который радуется каждому удару?

Нет. Не сейчас. Не ему. Не вообще никому.

— Просто не могу, — ответил Алексей. — Прости.

Колян вздохнул, докурил, затушил бычок.

— Ладно. Ты чудной, Лёха. Но я рядом, если чё.

— Знаю, — сказал Алексей. — Спасибо.

Колян ушёл в свою нишу. Алексей остался один.

Он достал книгу. Не для того, чтобы писать — просто держать. Обложка была тёплой от тела, близкой, родной.

Ты — единственная, кто знает правду. Ты — мой штаб. Моя память. Мой приговор.

Я — тихий безумец. Я — пустота. Я — терпение.

Они даже не подозревают.

И это моя главная победа.

Он лёг, положил книгу под голову и закрыл глаза.

Капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Как время, которое работает на него.