Свобода бывает разной... (гет)

Первородный просыпается резко, вздрагивая всем телом от непонятного чувства. Сразу моментально застывает от шока, Фрея спит, укутавшись в его объятия так уютно и мило. Ее русые волосы рассыпались по подушке, и солнце с больших окон придает им оттенок жидкого золота. За такое зрелище можно и душу отдать, ведь она выглядит впервые за все время их знакомства счастливой и умиротворенной. Ничего ее не беспокоит, и очевидно его тепло ей приятно, раз так тесно они делят постель. Элайджа не решается разбудить, ведь так хорошо. Мысли о крови и зверствах отпустили его, и ему ничего не мешает вспомнить ночной рассказ. Фрея не его сестра, данный факт даже нравится, потому что внутри все рвется быть к ней ближе. Он испытывал такое чувство не раз, оттого хмурится. Не будет ли она еще одним мотыльком?

— Доброе утро, кузина — выдыхает он все же тихо, и едва касается губами ее волос.

Фрея хочет потянуться, но сразу чувствует горячие объятия, от которых по телу бегут забытые мурашки. Её растерянность отражается скованностью и боязнью поднять взгляд. Элайджа улыбается, она станет снова холодной или же нет? Отчего-то ему кажется будет очень больно, если она вновь обратиться в Снежную Королеву.

— Доброе утро, — Фрея спешно поправляет сорочку, прикрывая оголившееся бедро во время сна. Слышно, как громко бьется ее сердце, а шея покрывается румянцем смущения. — Тебе лучше?

Она оглядывается, чтобы посмотреть на него. Элайджа видит ее эмоции, все же осталась живой и такой манящей. Оттого он не теряет момента, просто тянется к ее губам, хотя знает реакцию. Фрея отворачивается моментально, будто от испуга. Поцелуй, предназначенный ее устам, ложится на шею, туда, где бьется отчаянно жилка пульса. Манит к себе но не не клыки, а губы.

— Я могу нормально думать — выдыхает Элайджа, притягивая ее еще ближе.

— Элайджа, нам нельзя быть так близко — Фрея садится на кровати, вырвавшись из его рук и тянется за халатом. — Будет лучше если все останется, как было прежде. Ты многого не понимаешь, но так проще.

Она старается не смотреть в глаза, куда угодно — только не видеть отражение своей боли. Они могут починить друг друга, но пока только губят и причиняют дискомфорт. Фрея обнимает свои плечи, желая защититься от таких моментов. Её слишком часто бросали и предавали, чтобы вновь играть в бессмысленную любовь, что слишком не живучая и ненадежная.

— Почему? — спрашивает Элайджа, тоже садясь на постели — Я могу служить тебе даже испытывая чувства. Вечность — долгий срок, чтобы коротать ее в одиночестве.

Фрея резко оборачивается на его слова, и во взгляде только боль. Она отрицательно качает головой, и проводит руками по плечам, будто защищаясь от таких признаний. Элайджа касается ступнями нагретого солнечными лучами пола и притягивает ее к себе за талию, не давая времени накинуть халат.

-Я умею причинять только боль, лучше не начинать отношения, которые закончатся драмой. Мое сердце не просто так одето в лед — говорит Фрея, ведь знает секрет проклятия первенцев. — Все мы могли не знать жуткой реальности, которая сделала нас монстрами. Не забери меня Далия у Майкла, его родные дети не познали бы жестокости.

— Ты говоришь загадками — первородный вновь ведет ладонями по бокам, будто не может поверить, что ему позволено касаться так.

— Дело не в силе первенцев, Элайджа — Фрея накрывает его ладони, останавливая — Проклятие первенцев тоже извратила история и люди. Дело в том, что мы все рождены от боли, причиненной другим. Все началось с меня, и этого не изменить. Ты должен знать, ведь видел, каким стал Финн. Не важно, ребенок Эстер или Далии, но мы рождены в ненависти и разочаровании. Ты меня плохо знаешь, я могу быть жестокой и невыносимой. У меня темноты через края, а пустоты еще больше. Любить меня, значит — гореть в Аду.

— Все началась с Далии — не соглашается первородный. — Ты еще любишь Майкла, иначе бы не попросила у меня заклинание способное его вернуть в мир живых.

— Я уже не знаю, чего хочу! Смогу ли я отогреть его ожесточенное сердце, вернув? Или я запущу новый виток боли? — на эмоциях повышает голос почти до истерики Фрея, и отворачивается, потому что по щекам текут соленые капли ее боли. Так давно не позволяла себе плакать, что не пытается даже стереть мокрые дорожки. — Я хотела тебе дать шанс стать свободным, но привязала к себе. Прости меня, я эгоистка. Лучше уходи пока не поздно… Я сотру твою клятву «Всегда и навеки», тебе нужна свобода…

Элайджа разворачивает Фрею резко к себе, и его злой взгляд останавливает от дальнейших слов. Он смотрит на нее, и у него ходят желваки на скулах от такого хлесткого удара. Так больно не было слишком давно.

— Не смей так говорить, слышишь — произносит он, сжимая несильно ее запястья — Ты можешь всё! Можешь еще спасти нашего отца, и дать шанс Хоуп не быть такой, как мы все. Она может не знать жестокости, и видеть мир не только в багровых тонах. Нас всех что-то калечило и ломало, но мы всегда находили силы бороться. Ты можешь еще стать частью семьи, что потеряла тысячу лет назад! Только не давай клятвы «Всегда и навечно», она тебя пожрет…

— Я не умею любить — Фрея переходит на шепот, ее бьет легкая дрожь от переживаний.

Элайджа вдруг становится прежним, уже не злым и раздосадованным. Смотрит несколько мгновений на нее, а затем крепко обнимает. От его поддержки, ведьма прижимается сильнее, утыкаясь лицом в его надежное плечо. Действительно ее страж, в объятиях которого ей спокойно и так хорошо.

— Кажется, мы испортили прекрасное утро — со смешком говорит Элайджа, но не спешит отпустить. Ведьме спокойно в его объятиях, как и ему.

— Его еще можно спасти — откликается Фрея, и вытирает слезы ладонью. Она отстраняется и все же накидывает халат на плечи, отчего Элайджа грустно вздыхает.

Ему нравится видеть ее домашней и такой уязвимой, ведь обычно она не показывает эмоции. Он должен ее защищать, ведь женщины не должны видеть жестокость, войну и кровь. Создания для любви, чтобы привносить в мир свет, где перечисленного предостаточно. Боль приносят лишь те, кого искалечила жизнь, но и она иногда дает шанс.

— Ты задумчив или огорчён? — спрашивает ведьма, не решаясь уйти в ванную комнату.

Так непривычно, и приятно от ее нерешительности и видимо тяги быть ближе. Боги, как же ей было тяжело скрывать от него чувства два месяца! Не смотреть, отдавать жестокие приказы — Фрея права, она может быть жестокой к себе в первую очередь.

— Скорее первое, — Элайджа улыбается, и отворачивается чтобы заправить постель.

— Так, о чем ты думаешь? — Фрея переминается с ноги на ногу, и все-таки их тянет к друг другу.

— Мои мысли очень неприличные, и тебе лучше закрыться в ванной — Элайджа старается говорить серьезно, но в конце не удерживает смех.

Его неожиданный маневр быстр, но Фрее удается отпрянуть чисто машинально, не думая. Столько лет она защищалась, что стало делом привычки на уровне рефлексов.

— Тебе лучше, — улыбается она, и заливается смехом.

Уже не высказывает из его рук, когда Элайджа притягивает к себе ближе. Уступает ему даже поцелуй в шею, но останавливает, когда его губы стремятся к ее устам. В глазах появляется что-то напоминающее боль, потому спешит сменить тему.

— Тебе будет хуже вечером снова, — шепчет Фрея, прикладывая пальцы к его гладко выбритому подбородку. — Давай будем осторожными, победа еще не одержана.

Элайджа кивает, и отпускает ее в душ. У них есть время, есть желание попробовать излечить раны друг друга. Может когда-нибудь и семья проявит к ним терпение и понимание. Тут же первородный отдергивает себя, клятва, данная им еще тысячу лет назад, все также терзает сердце, облаченное в гранит. Только рядом с Фреей оно еще бьется и просит чего-то для себя.

* * *

Хороший день быстро заканчивается, скрываясь вместе с солнцем за горизонтом. Элайджа наблюдает за тем, как Фрея гадает на рунах. В ее ладонях они рассказывают тайны, что не подвластно другим. Искусством можно назвать многое, в том числе умение читать будущее в простых деревянных плашках. Первородный любуется ведьмой, как она прикрывает глаза, и медитация уносит все переживания прочь. Он бы многое отдал, чтобы уметь так же, потому что ему тяжело. В момент, когда Фрея наклоняет голову, чтобы размять затекшие мышцы и снять напряжение с позвоночника, Элайджа может думать только о бьющимся пульсе. Тот буквально оглушает, давит ему на виски. Так громко... Бьётся тук-тук... Отмеряет ее жизнь, и первородный неосознанно начинает тереть виски.

— Тебе плохо? — спрашивает Фрея, отвлекаясь от своего занятия.

Элайджа кивает, и откидывается на спинку кресла. Ему нравится, что она спешит сделать отвар, заботится о нем. Такие мгновения слишком редки, чтобы их не ценить.

— Может сразу ляжешь в постель? Слабость будет сильнее, чем прошлый раз.

Элайджа собирается занять свой диван, но только делает несколько шагов к двери.

— Я думаю мы поделим постель. Тебе не нужно оставаться одному в такие моменты — останавливает Фрея, и спешит протянуть ему пиалу с отваром.

Первородный пьет залпом, потому что достаточно противно. Успокаивает одно — его ведьма тут не причем, просто травы горчат. На языке оседает вкус мяты, шалфея, полыни и непередаваемый привкус крови. Ее крови, что Элайджу резко начинает трясти от жажды.

— Твоя кровь? — спрашивает он, хватаясь за край дубового стола. — Зачем?

Отчего-то бросает в жар, при этом мышцы становятся непослушными, но Фрея не дает ему упасть. Поддерживает под плечо своей хрупкостью и ведет к кровати.

— Так нужно, чтобы ты не голодал. Я же вижу, что ты не отлучаешься, просто боишься себя отпустить. Значит голодаешь, что плохо для того, кто хочет избавиться от легендарного монстра.

Элайджа садится на кровать, и пытается развязать узел галстука. Не получается, пальцы не слушаются, но разум абсолютно ясен. Так не похоже на опьянение, скорее напоминает действие неизвестного недуга.

— Давай помогу — шепчет Фрея, смотря на его попытки. Она спешит развязать узел, быстро стянув шелковую ленту с его шеи, после расстёгивает пуговицы рубашки. Не удержавшись, проводит робко пальцами по коже в районе ключицы. Она не скромница, но с ним почему то не может по другому. Что-то чувствует. Приятно и тепло, что Элайджа чуть сильнее сжимает попавшую под руку подушку от ощущений. Так нерешительно Фрея заглядывает ему в глаза, чтобы увидеть там эмоции. Боги, как они похожи. Ищут в друг друге признаки того, что еще способны чувствовать.

— Твои прикосновения приносят с собой огонь, но он совсем не жжёт — выдыхает Элайджа, накрывая ее пальцы своей ладонью, он притягивает ее запястье к своим губам и целует. — Так приятно греет, но мне всегда будет мало.

Фрея улыбается ему, не известно о чем думая. Стоит отпустить ее руку, как она вновь прикасается к его плечам. Дарит ему тепло, но греется и сама. Чуть прикусывает губу, смотря на него открыто с нежностью. Так легко читать ее желания, жажду поцелуев и ласк. Она по ним истосковалась, говорит ему язык ее тела.

— Боже, как ты смотришь — Элайджа притягивает Фрею к себе, вынуждая занять место на его коленях. Он слаб, тело не слушается только губы все равно тянутся за поцелуем. Получает его с такой нежностью и желанием, что по коже бегут мурашки, будто тысячи иголок вырастают под ней. Тепло мягких губ дурманит и пьянит лучше любого виски.

— Ты слаб, нужно отдыхать — шепчет Фрея, она хочет встать.

Ей не дают сильные руки первородного, что охватывают талию, и уже забрались под тунику. Она смеется, когда очередная попытка убежать заканчивается провалом.

— Хей, ты сегодня не в форме для продолжения банкета — Фрея дарит очередной поцелуй, чтобы отвлечь. — К тому же я отвыкла от этого всего — выдыхает она, когда губы хватают спасительный воздух, давая им передышку.

— Я не понимал, что чувствую. Твоя неприступность и холодность сбивали меня с толку. Только после отвара, я все ясно смог почувствовать и разобраться в себе — Элайджа дает ей возможность встать, и как только Фрея ей пользуется, ложится в постель.

— Ты же не думаешь, что я тебя опоила зельем для любовных утех? — ведьма не может удержать смешок.

— Нет, тогда бы я был скорее одержим овладеть тобой. Точно не слаб настолько, что не могу устоять на ногах — отвечает первородный, откидываясь на подушку, и накрываясь простыней.

Он прикрывает глаза, и засыпает под ее взглядом, полным нежности. Уже в полудрёме думает о том, что ему нравится быть рядом с ней. О семье думает реже, и начинает чувствовать на кончике языка что-то необъяснимое. Может быть обещанную свободу...