Осколки в кубке (гет)

Она бежала по коридорам, не разбирая дороги.

Халат был накинут наспех, волосы мокрыми прядями били по лицу, но Гермиона не чувствовала ничего, кроме паники. Одна мысль стучала в висках: «Найти Рона. Спросить. Объяснить. Нет — не объяснять. Просто понять».

Она нашла его в гостиной Гриффиндора. Он сидел в кресле у камина, чинил вратарские перчатки и что-то жевал.

— Рон.

Он поднял голову. Увидел её — растрёпанную, в халате, с красными глазами. Нахмурился.

— Ты чего?

— Почему ты не пришёл? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В башню старост. Я ждала.

Рон моргнул. Потом его лицо вытянулось.

— А, та бумажка… — Он полез в карман, но карман был пуст. — Я думал, это просто мусор. Какая-то реклама. Я смял и…

— И что?

— И выбросил, наверное. Не помню. — Он пожал плечами. — Герм, ну извини. Я правда не понял.

Она смотрела на него. На его веснушки. На его равнодушное лицо.

Он не знал. Он понятия не имел, что произошло. Что его девушка час назад целовала голым Драко Малфоя в ванне, полной лепестков роз.

И он никогда не узнает. Потому что она не скажет.

— Ладно, — выдавила она. — Бывает.

Рон кивнул и вернулся к перчаткам.

Гермиона поднялась в спальню, переоделась в сухое и спустилась обратно. Гарри уже ждал их у выхода.

— В Большой зал? — спросил он. — Говорят, сегодня дурмстрангцы привезли свой знаменитый мясной пирог.

— Идём, — сказала Гермиона без энтузиазма.

Зал гудел.

Все четыре школы смешались за столами — формальное разделение исчезло. Дурмстрангцы сидели рядом с когтевранцами, американцы обнимались с хаффлпаффцами, африканцы вежливо беседовали с профессором Флитвиком.

Гермиона села между Роном и Гарри. Она почти не смотрела по сторонам.

Но из всех людей в зале — сотни учеников, гостей, профессоров — она сразу же увидела его.

Драко сидел за дальним столом, рядом с Амандой. Американка что-то шептала ему на ухо, он слушал с лёгкой улыбкой. Чёрная форма сидела на нём идеально. Волосы зачёсаны назад. Он поправился за месяц тренировок — не разжирел, а набрал мышечную массу, плечи стали шире, руки — сильнее.

Он был красив. По-опасному.

Гермиона отвела взгляд. Ровно на секунду.

Но этого хватило.

Драко, будто почувствовал её взгляд через весь зал, медленно повернул голову. Их глаза встретились.

Он ухмыльнулся.

И, не отрывая взгляда, поднёс руку к губам. Поцеловал кончики пальцев. И отправил ей — сквозь свечи, сквозь шум, сквозь сотни людей — воздушный поцелуй.

Гермиона замерла.

Кровь прилила к щекам. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

Она попала в ловушку.

Теперь он знал то, что она хотела забыть. Он чувствовал её губы. Он знал, как пахнет её кожа. И он использовал это — не как оружие, а как игрушку.

— Ты чего покраснела? — спросил Рон, жуя картошку.

— Жарко, — соврала Гермиона.

Она больше не смотрела в сторону Драко. Но чувствовала его взгляд — на себе, на своей шее, на своих губах.

«Он издевается», — поняла она. — «И я ничего не могу с этим сделать».

Турнир приближался.

До первого матча оставалось пять дней. Последние тренировки были изнуряющими — мадам Хуч гоняла команду до седьмого пота, требуя синхронности, скорости, безумства.

Гермиона почти не спала.

Она сидела в библиотеке до полуночи, зарывшись в учебники, но не училась. Она просто пыталась не думать.

О Роне. О Драко. О том, как её жизнь превратилась в комок стыда и невысказанных слов.

Иногда — с ужасом — она ловила себя на мысли, что скучает по крестражам.

«Тогда было проще», — думала она, глядя в потолок спальни. — «Там был враг. Понятный. Чёрный. А здесь… здесь я сама не знаю, кто враг, а кто союзник. Уничтожить Волдеморта было легче, чем быть с Роном».

И это было самое страшное признание.

--

Рон опять прекрасен

На следующее утро Рон проснулся другим.

Он принёс ей завтрак в постель — подгоревший тост и тыквенный сок, но она почти заплакала от умиления. Он обнял её перед занятиями, долго, крепко, и прошептал в волосы: «Ты моя умница».

Он был нежен. Заботлив. Идеален.

Но Гермиона чувствовала пустоту.

Он обнимал её, а сам смотрел на расписание тренировок. Гладил по спине, а пальцы выстукивали ритм квиддичного марша. Говорил «люблю», а думал о снитче.

Она стала второй. А может, и не первой.

«Но он старается, — убеждала она себя. — Он меня любит. Просто по-своему».

Ложь становилась всё слаще.

Драко не отходил от американки.

Аманда была прекрасна — белые волосы до плеч, ровная улыбка, идеальные зубы. Она носила короткие мантии, открывающие длинные ноги, и смеялась так громко, что слышно было на другом конце замка. Она была похожа на черлидершу из магловских фильмов — та, которую все хотят, но никто не получает.

И она была с Драко.

Они держались за руки в коридорах. Целовались у окон. Сидели на тренировках в обнимку.

Все девочки в Хогвартсе тайно ненавидели Аманду.

Гермиона не ненавидела. Но внутри что-то неприятно сжималось каждый раз, когда она видела их вместе.

«Это отвращение к публичной нежности», — убеждала она себя. — «А не ревность. Конечно, не ревность».

Драко в тренировочной форме был необычайно хорош. Он набрал мышечную массу, поправился, перестал быть тощим слизеринским подростком. Теперь он был мужчиной — широкие плечи, узкие бёдра, уверенная походка.

Гермиона ловила себя на том, что смотрит на него во время тренировок. На то, как он держит метлу. Как напрягаются мышцы на руках, когда он резко разворачивается.

Она отворачивалась. Краснела. И ненавидела себя за это.

--

Гарри и Джинни ходили обнявшись так плотно, что между ними не пролезла бы даже фестрала. Они шептались, смеялись, целовались в углах. Джинни поправляла Гарри волосы. Гарри держал её за талию даже во время еды.

Гермиону это бесило до зубовного скрежета.

— Они не могут отлипнуть друг от друга хотя бы на минуту? — спросила она у Лаванды за завтраком.

— А ты просто завидуешь, — ответила Лаванда с лёгкой усмешкой.

— Чему?

— Тому, что у них есть страсть. А у тебя с Роном — нет.

Гермиона не нашлась, что ответить.

Потому что это была правда.

-

Она начала ходить на тренировки других команд.

Не из интереса к квиддичу — из интереса к ним. К их свободе.

Американцы тренировались как танец. Они смеялись, падали, помогали друг другу встать. Их ловец Смит делал сальто на метле, и вся команда свистела.

Африканки двигались как единый организм. Они не говорили — они пели. Низкие, горловые звуки, похожие на клекот птиц, разносились над полем, и каждый игрок знал, куда лететь, когда уворачиваться, когда атаковать. Гермиона смотрела на Амару — та летала босиком, и ветер облизывал её ступни — и чувствовала зависть.

«Они знают, кто они. А я — нет».

Дурмстрангцы были машиной. Виктор Крам командовал, не повышая голоса. Его игроки подчинялись мгновенно. Ни улыбок, ни ошибок.

Гермиона подумала: «Мы проиграем. Если Рон не соберётся, если Гарри будет отвлекаться на Джинни, если Драко — на Аманду… Мы проиграем».

И почему-то эта мысль её не расстроила.

-

Она сидела на трибуне, наблюдая за тренировкой африканцев, когда рядом опустился Драко.

Она не слышала, как он подошёл. Просто почувствовала — холодок по спине, мурашки на руках.

— Не бойся, Грейнджер, — сказал он, глядя на поле. — Она так яростно не целуется, как ты.

Гермиона вздрогнула.

— Что ты сказал?

— Аманда. — Он кивнул на американку, которая отрабатывала удары внизу. — Целуется прилично, но без огня. А у тебя там был пожарный колокол.

Она посмотрела на него с яростью.

— Малфой, если ты пришёл издеваться…

— А если я пришёл поговорить? — Он повернулся к ней. Серые глаза смотрели спокойно, без насмешки. Но губы чуть изогнуты.

— О чём?

— О тебе. О нём. О том, что я думал, что Уизли — козёл, когда принижал тебя при всех. А теперь понял, что ты ещё та штучка.

— Что это значит?

— То и значит. — Он пожал плечами. — Ты готова была отдаться ему в ванне с лепестками, а он даже не пришёл. Ты любишь того, кто тебя не ценит. Это не трагедия, Грейнджер. Это диагноз.

Гермиона сжала кулаки.

— Ты ничего не знаешь о моих чувствах.

— А ты о своих — знаешь? — Он наклонился ближе. — Тогда почему ты краснеешь каждый раз, когда я рядом?

Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов.

Драко откинулся назад.

— Ладно, расслабься. Это было случайно. Я не скажу никому. Но если хочешь, чтобы тайна была ещё крепче, нужно закрепить её.

— Как?

— В том же месте. Только без воды и пены.

Она уставилась на него.

Он смотрел на неё в упор. Серьёзно? Шутит?

А потом резко рассмеялся — громко, по-настоящему.

— Твоё лицо, Грейнджер! — Он едва не давился смехом. — Я пошутил!

Она вскочила.

— Ты — невыносимый, самовлюблённый, наглый…

— А ты — зубрилка с мокрыми волосами и красивыми губами. — Он всё ещё улыбался. — Мы квиты.

Она бросила в него книгу, которую держала в руках. Он поймал, даже не поморщившись.

— Пожалей фолианты, Грейнджер. Они не виноваты, что у тебя кризис среднего возраста в девятнадцать лет.

Она развернулась и ушла, чеканя шаг.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Он просто дурак, — думала она. — Дурак, который нашёл новый способ издеваться».

Но почему-то эти издевательства нравились ей больше, чем нежность Рона.

-

В библиотеке она просидела до вечера. Учебники не лезли в голову, но она делала вид, что учит трансфигурацию.

В восемь пришёл Рон.

— Герм, у меня для тебя сюрприз, — сказал он, довольно улыбаясь. — Вечером увидишь.

— Какой?

— Увидишь! — Он чмокнул её в щёку и ушёл.

Гермиона посмотрела ему вслед. Что-то было странное в его улыбке. Но она уже устала удивляться.

Она собрала книги и пошла в башню Гриффиндора.

--

Джинни встретила её у входа в спальню, прыгая на месте.

— Гермиона! Ты только посмотри! Это шедеврально! Рон, наконец-то, молодец!

Гермиона зашла в комнату — и замерла.

На её кровати стоял огромный букет. Белые розы. Сто штук, не меньше. Свежие, пахнущие утром и снегом. Они были расставлены в хрустальной вазе, перевязаны серебряной лентой.

У неё перехватило дыхание.

— Рон прислал? — прошептала она.

— Кто же ещё! — Джинни сияла. — Открывай записку!

Гермиона взяла конверт, приколотый к ленте. Пальцы дрожали.

Наконец-то. Наконец-то он понял. Наконец-то он показал, что любит.

Она открыла записку.

Прочитала.

И застыла.

Почерк был не Рона.

Аккуратный, летящий, с наклоном вправо. Драко.

«Конечно, Уизли не подарит тебе даже гвоздики. Но на тебя невозможно смотреть, Грейнджер. Твоё лицо полно страдания и отравляет всю нашу команду. Поэтому держи эти цветы — тебе в утешение. Хотя лучшего утешения, чем мой поцелуй, у тебя не будет. Не грусти, Грейнджер. Обрати внимание на Крама. Или приходи ко мне за очередной порцией страсти. М.»

— Ну что там? — спросила Джинни.

Гермиона подняла голову. Улыбнулась. Лукаво, насколько могла.

— Это Рон, — сказала она. — Он… он очень старается.

Джинни радостно взвизгнула и выбежала из комнаты — наверное, рассказывать Гарри.

Гермиона осталась одна.

Сто белых роз от Драко Малфоя.

Её тело показало отвращение — и тут же трепет. Пальцы дрожали, но не от гнева. Она провела по лепесткам. Мягкие. Холодные.

«Он дурак, — подумала она. — Он нашёл новые виды издевательств».

Но в глубине души, в самой тёмной и запретной её части, она знала правду.

Эти издевательства ей нравились.

Слишком сильно.

—

Она уже хотела лечь спать, когда заметила у кровати потрёпанную спортивную сумку. Не свою.

Она открыла молнию. Внутри лежала гриффиндорская форма — старая, выцветшая, в пятнах от травы и грязи. Сверху — записка.

Почерк Рона. Корявый, круглый, с кляксами.

«Моя дорогая. Перепробовал все заклинания — не смог отстирать форму. Может, ты попробуешь сделать это по-магловски? С любовью, твой Рон».

Гермиона сжала записку в кулаке.

Он прислал ей грязную форму. В подарок. Как домовику. Как служанку.

Она посмотрела на сто белых роз. На серебряную ленту. На изящный почерк Драко.

И на грязную форму Рона.

— Вот тебе и сюрприз, — прошептала она в пустоту.

Слёз не было. Только холодная, тяжёлая пустота.

Она легла в постель, отвернулась к стене и долго смотрела на лепестки роз, отражающиеся в окне.

Белые. Как снег.

Как волосы Драко.

Она заснула с этой мыслью.

И не знала, радоваться ей или бояться.