Последний закат (гет)

“Минувшим вечером состоялся пренеприятнейший разговор с нашей сестрой. Разумом мы понимаем, что никто не сможет по-настоящему понять нашу боль, но вовсе не за сим было наше обращение. Иной пони подставляет плечо чужой беде, но только не сей кровный родственник, чей разум вечно ускользает от меня. Или сознательно избегает нашего общества?

Сие хлёсткие слова до сих пор звучат в нашей голове. Мы согласны, что сын наш более не дитя, и даже не отрок, но легко отринуть контроль и родительское волнение — выше наших сил. Она требует обратить наше внимание на старшего нашего потомка, совершенно не ведая ни о чём. Больнее слов от неё мы не слышали вот уже сотню лет.

Только лишь магия разума, уникальная по природе аликорнов, позволяет нам отвлечься от тяжёлых дум. Мы не перестаём совершенствовать заклинание сноходства, только бы сбежать от собственных грёз о младшем сыне, что преследуют нас во сне. Чужие мысли — зыбучий песок. Когда мы касаемся чужой боли во сне, мы обретаем сию упоительную силу. Во сне нет запретов. Там мы можем коснуться любого разума в Эквестрии. Ободрить. Упокоить. Забрать, если потребуется.

Магия разума истощает до капли, но мы ощущаем, что это только начало…”

* * *

Сансет ещё раз быстро пробежалась глазами по исчезающему тексту дневника. В конце было подробно описано заклинание сноходства, но её взгляд зацепился за конкретные строки.

“Магия разума, уникальная по природе аликорнов”.

“Забрать, если потребуется”.

“Разговор с нашей сестрой”.

Единорожка почувствовала, как холодеет у неё под рёбрами от жестокого осознания новых фактов.

Исходя из описанного в дневнике холодного поведения, было весьма очевидно, что речь шла о принцессе Селестии. Сансет просто не могла не узнать её. В одной из старых сказок какой-то неизвестный автор приписал Селестии родную сестру, которая была сослана на луну. Якобы именно поэтому на луне отпечатался лик кобылы. Но всё это было написано так по-сказочному, что ни один пони не воспринимал это всерьёз. Неужели на самом деле это никакая не сказка, и сейчас на луне действительно заточён аликорн, дневник которого она сейчас читает?

Но вовсе не это пугало её больше всего.

Магия разума — неужели действительно существует настолько могущественная сила, которой могут управлять лишь аликорны? Если это действительно так, то страшно даже представить, на что может быть способна её мать.

— Если её сестра могла без спроса проникать в чужие сны, то на что же тогда способна она сама? — прошептала Сансет в густую темноту комнаты. Рядом, на краю подоконника, тускло блеснуло стекло банки. Сидящая внутри Физалис заинтересованно шевельнулась, словно уловив нервную дрожь в голосе хозяйки. — Вряд ли у меня получится узнать правду, если я не спрошу у неё напрямик. — Сансет задумчиво прикусила губу, уставившись в пустоту. — Но ей это может сильно не понравиться. Она терпеть не может, когда я пытаюсь раскрыть её секреты.

Единорожка устало распласталась по подоконнику, который всё тусклее освещался лунным светом. Лик лунной кобылы медленно скрывался за облаками, ещё сильнее погружая комнату во тьму.

Личность пони, что звала себя Мисс Найт, наконец была раскрыта.

— Спасибо, что сообщила мне об этом, — сказала она, глядя на луну со смесью благодарности и тревоги.

Захлопнув потухший сонник, она прижала его к груди.

Если автор дневника действительно там, то она должна понять, как ей на самом деле непросто жить под боком у такой пони, как Селестия. Возможно, если бы не её заточение, они даже смогли бы подружиться.

Получается, у неё была бы тётя, которая искренне любила бы её, как свою племянницу?

Сансет вдруг подскочила от внезапного осознания.

— Если я потомок аликорна, то, возможно, я смогла бы опробовать это заклинание, — произнесла она вслух.

Мысль о путешествии по чужим сновидениям мгновенно вытеснила из головы остатки страха, превратившись в навязчивую, обжигающую идею. Совсем недавно единорожка впервые за долгое время вырвалась за пределы удушающих дворцовых стен, чтобы глотнуть настоящей свободы. Теперь же возможность покинуть тесную, серую реальность и заглянуть за грань чужого подсознания казалась ей идеальным побегом — побегом совершенно иного, колоссального масштаба. Это был вызов её собственным силам. Ей хотелось доказать себе, что она достойна большего, чем просто заучивать чужие инструкции.

Следуя детальным указаниям из дневника, Сансет забралась в постель и натянула одеяло до самого подбородка. Тело требовало расслабления, но разум кипел. Теперь оставалось самое сложное, то, чего не умел ни один обычный единорог во всей Эквестрии: соткать проекцию снов с помощью магии, чтобы попробовать попасть в чей-нибудь сон.

Сансет сделала глубокий, размеренный вдох, концентрируя всю волю на кончике рога.

Комнату тут же озарило неестественное, холодное голубоватое свечение. Магия Сансет, обычно горячая и огненная, под воздействием древней формулы изменила свою природу, став текучей и призрачной. Тонкие сияющие нити, похожие на светящиеся неоновые щупальца, медленно поползли от рога по воздуху, оплетая изголовье кровати и растворяясь в пространстве. Реальность вокруг начала неумолимо пошатываться и понемногу осыпаться мелкой серебряной крошкой.

Единорожка крепко зажмурилась. В ту же секунду в её ушах раздался оглушительный, звенящий гул, словно где-то в вышине раскололся огромный хрустальный колокол, и Сансет камнем рухнула вниз, окончательно проваливаясь в бесконечный, неизведанный мир чужих сновидений.

Падение завершилось неожиданно мягко. Золотистая единорожка открыла глаза и обнаружила, что её астральная проекция парит посреди странного, сюрреалистического пространства. Вместо неба над головой простиралось бесконечное полотно из переплетающихся серебряных коридоров, а под копытами клубился плотный, похожий на сахарную вату фиолетовый туман. Это была изнанка спящего Кантерлота — межсходовый узел, откуда открывались двери в чужие разумы.

Доверяя интуиции, Сансет двинулась вперёд, ведомая едва заметным, тусклым свечением. Она понятия не имела, что скрывалось за этими коридорами, в чьи сны они вели. Идеальная цель отыскалась сама собой. Прямо перед ней материализовался новый проход — похоже, кто-то только что заснул. Не долго думая Сансет нырнула в него и ощутила, как летит высоко над землёй. Поток воздуха бил ей в лицо, словно она и впрямь летела высоко в небе. Она расправила передние копыта, словно крылья, и лишь тогда заметила, что наравне с ней по небу летит один из пегасов-стражей, которого она видела сегодня буквально несколько часов назад у себя в замке.

Похоже, кое-кто самым наглым образом заснул на своём посту и теперь летал во сне.

Не сдержавшись, Сансет прыснула со смеху, но пегас её полупрозрачную проекцию так и не увидел, резво проскочив мимо неё. Однако отчего-то он быстро потерял высоту и пространство сна заволок густой жёлтый туман.

Единорожка испуганно огляделась по сторонам, как вдруг почувствовала, что врезалась во что-то жёсткое. Кажется, непутёвый страж проснулся и случайно скинул её в чей-то другой сон.

Сперва она услышала жуткий грохот, а когда открыла глаза, то увидела перед собой тяжёлую дубовую дверь, за которой, казалось, шла ожесточённая битва. Осторожно приоткрыв её, Сансет заглянула внутрь. В лицо ей прилетело несколько листов бумаги, судя по тексту, вырванных из смутно знакомых учебников. Отмахнувшись от них, единорожка вновь ощутила лёгкую вибрацию, но всё же решила взглянуть, в чём же дело.

На этот раз она оказалась в замке, но вовсе не том привычном Кантерлотском, а в каком-то незнакомом, вымощенным белым камнем. Стены башен были украшены красочными флагами с изображением одного очень хорошо знакомого ей жеребца.

“Ясно. Это сон Шайнинг Армора,” — подумала она. Ей вполне верилось, что эго юного кадета настолько раздуто, что даже во сне флаги в его замке изображают не абстрактный символ защиты, а портрет его самого.

Сансет обернулась на очередной грохот да так и застыла на месте — перед замком стояла гигантская лавандовая кобылка, из-под копыт которой в разные стороны летели не камни, а исполинские, многотонные учебники по высшей магии.

— Шайни-и-и! Поиграй со мной! — раскатистым громом, от которого закладывало уши, ревела огромная единорожка, протягивая огромное копыто к центральной башне цитадели, где как раз стоял кадет в непомерно огромной сверкающей броне.

— Назад, чудовище! Крепость Твинклшилд не сдастся без боя! — отчаянно кричал Шайнинг, выставляя перед собой мощный магический щит.

“Ну, хоть где-то этот щит ему пригодился,” — хихикнула про себя единорожка, однако поспешила покинуть место боя, опасаясь, что очередной учебник полетит уже в неё.

Захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь, она пошатнулась и, не устояв на копытах, рухнула куда-то вниз. Машинально поджав под себя ноги, Сансет вдруг ощутила обволакивающее тепло, будто с разбегу нырнула в чан с густым тёплым киселём.

Единорожка опасливо оглянулась.

Мир сновидений плыл и менялся прямо перед ней. Похоже, её заклинание теряло стабильность с каждой минутой, потому как не было больше ни привычных троп, ни дверей, ни коридоров, лишь туманная субстанция, искажающая пространство перед ней. Даже пока Сансет осознавала происходящее, облако под ней успело трансформироваться сперва в подушку, а затем в траву.

Рискнув встать, она вновь всмотрелась в окружающее пространство, ища что-то более-менее стабильное, куда ещё можно пойти. Перед золотистой пони выросли огромные заросли кустарника, так сильно похожего на кусты в Кантерлотском саду. Не раздумывая она нырнула в них, пробивая себе дорогу. Трава росла плотной стеной, но Сансет всё же без труда протискивалась сквозь неё, словно чей-то сон умышленно вёл её куда-то вперёд.

Вскоре кустарник сменился перелеском, и она пробиралась к просторной поляне уже сквозь высокие деревья. Остановившись на краю поляны, единорожка озадаченно замерла. Ничего необычного не было вокруг, если не считать распадающееся абстрактными осколками небо, мерцающее и переливающееся, словно никак не могло определиться, чем оно должно быть.

Резкий шорох травы позади заставил Сансет вздрогнуть. Она на мгновение словила ощущение, что уже бывала здесь, но не придала этому должного значения. Ровно до тех пор, пока не развернулась и увидела… себя.

— Папа! Папа, постой! — верещала маленькая золотистая единорожка. Ветки кустарника беспощадно хлестали её по щекам, пока она пробиралась через густые заросли. Она кубарем вывалилась из кустов и испуганно уставилась на Сансет. — Ты не папа, — констатировала кобылка то ли смущённо, то ли разочарованно. — Кто ты такая? И что ты делаешь в моём саду?

Сансет смотрела во все глаза на жеребёнка перед собой, не в силах произнести ни звука от пронзившего её шока. Было невыносимо, до дрожи странно видеть саму себя со стороны — тем более, настолько крошечную беззащитную версию.

Себя, которая ещё не знала предательства, не пережила все те унижения и ужасы, что позже выпали на её долю.

И тогда сквозь пелену оцепенения Сансет наконец вспомнила этот сон.

Ей было от силы лет семь. Тогда, засыпая в своей одинокой комнате, она часами фантазировала на тему того, каким бы мог быть её настоящий отец. В том сне ей показалось, что она наконец-то мельком увидела его силуэт среди деревьев. Но, погнавшись за призраком, маленькая Сансет нашла лишь себя — только повзрослевшую.

Сработало ли так её собственное заклинание сноходства, пробившее пространственно-временной барьер, или это было лишь жестокое воплощение пустых фантазий? Сансет не могла сказать наверняка. Она вообще не знала, что сказать этой маленькой кобылке перед ней.

Предостережения? Предупреждения? Советы?

Нет, всё это было не то. Ни одно слово мира не способно было исправить уже свершившееся.

Горячая жгучая слеза сорвалась с ресниц взрослой Сансет и скатилась по щеке, оставляя мокрый след на золотистой шерсти. За ней хлынула целая лавина безмолвных горьких слёз, которые она так долго сдерживала. На глазах у изумлённого жеребёнка Сансет сделала шаг вперёд и порывисто притянула маленькую себя к груди, заключая в крепкие отчаянные объятия.

Она уткнулась носом в огненную гриву, ещё подвязанную зелёным бантом, содрогаясь от беззвучных рыданий. Сейчас эту маленькую кобылку волновал лишь один-единственный вопрос на свете, но даже за все эти долгие мучительные годы Сансет так и не смогла найти на него ответ.

“Прости меня. Я так и не смогла тебе помочь”, — с глухой разрывающей сердце беспомощностью подумала она, крепче сжимая объятия, пока мир этого детского сна вокруг них не начал медленно растворяться в утренних сумерках.

Заклинание стремительно рассеивалось, и кобылка в её копытах превратилась в подушку, в которую Сансет так отчаянно вцепилась. Голова раскалывалась от боли, а по лицу растекались ещё совсем горячие слёзы.

Единорожка сонно поднялась на кровати, всё ещё не до конца понимая, проснулась она по-настоящему или нет. Рассвет заливал комнату тёплым медовым светом, и, глядя на эту беспощадную яркость материнского светила, Сансет ощутила вспышку боли из-за чрезмерной чувствительности.

С её носа всё ещё капала горячая жидкость, хотя золотистая пони уже не плакала. Вытерев лицо копытом, она вдруг заметила, что из её носа сочится кровь.

Кажется, заклинание оказалось для неё слишком тяжёлым, судя по такой чудовищной отдаче. Всё же у неё пока недостаточно сил, чтобы даже просто удержать сновидения, уже не говоря о том, чтобы вмешиваться в них. А под конец произошло вообще нечто невообразимое, что Сансет с трудом могла объяснить.

Интересно, что же это было? И почему ей всё ещё так горько на душе?

* * *

Весь последующий день Сансет чувствовала себя разбитой, будто вовсе и не спала. В общем-то, это действительно так и было — брожение по сновидениям с трудом можно было назвать полноценным отдыхом, к которому она обычно привыкла во сне. Этот же “сон” скорее принёс ей дикую усталость и головную боль на весь оставшийся день.

Занятия в школе пролетели мимо неё, совершенно не осев в голове. Все мысли единорожки были забиты тревожными мыслями об истинной природе аликорнов, и она просто не могла сосредоточиться на учёбе. Ещё и назойливые одноклассницы докучали её вопросами о Гала, но Сансет лишь отмахнулась от них. Поскорее покинув класс, она рванула навстречу к Шайнингу, которому, в отличие от них, ничего от неё не было нужно. Он сразу заметил её мешки под глазами, но единорожка решила ему ничего не рассказывать ни о дневнике, ни о заклинании. Незачем ему знать о том, что она видела в его странном сне. Достаточно было и того, что он любил проводить с ней время, даже когда она была усталой и раздражённой.

Они как раз направлялись в башню Сансет, когда Шайнинг вдруг резко перевёл тему. Казалось, его по-прежнему не отпускал чрезмерный фанатизм сестры, судя по тому, что она преследовала его даже во сне.

— Ты бы знала, как она меня замучила, — вновь пожаловался кадет, нервно мотая хвостом из стороны в сторону. — Она спрятала мои учебники, лишь бы я не мог ничем заняться и погулял с ней!

Единорожка устало закатила глаза. Уже который раз она слушала, как маленькая избалованная кобылка кошмарит её друга.

— Ты поэтому не сдал домашнее задание? — спросила она.

Шайнинг с досадой хмыкнул.

— Как я по-твоему должен был его сделать без учебников?

Сансет остановилась на развилке коридора и потёрла копытами виски.

— Но её же потом наказали за это родители? — поинтересовалась она, но ответом ей было гнетущее молчание. Единорожка оглянулась на кадета. — Наказали же?

Белый единорог закусил губу, глядя себя под копыта.

— Нет, — сердито буркнул он. — Но я наловил целую банку божьих коровок и насыпал ей в постель!

Впервые за день Сансет ощутила, как боль на мгновение отступила.

— Какая мерзость, — произнесла она, не сдержав ехидной улыбки.

Шайнинг хихикнул было в ответ, но осёкся и быстро стал серьёзен.

— Ты же не хочешь сказать, что это перебор? — робко поинтересовался он. — По крайней мере, я больше не запирал её в шкафу.

— Это жестоко, но, кажется, у тебя не было выбора, — пожала плечами единорожка.

Ей было не понять, каково это, расти с надоедливым жеребёнком под боком. Но она была уверена почти наверняка, что достаточно быстро потеряла бы самообладание и сделала бы нечто подобное тому, что сделал Шайнинг.

Внезапно белый единорог застыл посреди коридора, словно что-то услышал. Его уши напряжённо подрагивали, словно ища источник звука. Такое уже не раз случалось раньше, и Сансет всё списывала на его обострённый слух, что улавливал тихую болтовню стражи где-нибудь за дверью. Сама же она ничего не слышала.

И всё же, было в этом нечто тревожное, будто на какой-то момент её друг выпадал из реальности и слышал посторонние голоса. В эти секунды его взгляд стекленел, словно смотря куда-то в пустоту, и эта неестественность пугала единорожку.

— Ты чего застыл? — спросила она, чтобы сбросить с него это наваждение. Но в этот раз он будто бы не обратил внимания на её вопрос.

— А сейчас? — обратился он к ней, будто продолжая какой-то их предыдущий разговор. — Сейчас ты это слышишь?

По спине золотистой пони пробежал холодок.

— Слышу что? — осторожно спросила она и вновь почувствовала, как её виски сжимает тугая боль.

Как заворожённый, он прошёл мимо неё, совершенно в противоположную сторону, а не туда, куда им было нужно. Раньше Сансет всё списывала на защитное заклинание, которое не позволяло Шайнингу запомнить путь к её башне, но сейчас это было нечто иное.

Его будто кто-то звал.

Кантерлотский замок очень большой, и большая часть комнат в нём оставалась закрытой. Единорожка провела в нём всё своё детство и не раз бродила по его коридорам, заглядывая во все уголки. Но она никогда не интересовалась, что было там, за закрытыми дверями.

Именно к одной из таких дверей и направился Шайнинг Армор.

Сансет напряглась.

— Эй, стой! — окликнула она кадета. — То, что я позволила тебе ходить по замку, вовсе не означает, что я разрешила тебе ходить где вздумается!

Она рванула вслед за ним, но жеребец её вновь проигнорировал, даже не остановившись.

— Ты меня вообще слы…

Дверь перед ними резко распахнулась сама собой, и из комнаты вылетел взволнованный единорог в белом халате. Он стремительно пронёсся мимо них.

— Ваше высочество! — успел он выкрикнуть, прежде чем поспешно скрыться за поворотом.

Проводив его взглядом, Сансет вдруг осознала, что стоит в коридоре совсем одна. Махнув копытом, она ринулась в комнату, боясь, как бы Шайнинг не натворил чего-нибудь.

Переступив порог, единорожка резко затормозила, и весь её заготовленный гнев моментально испарился, уступив место крайнему недоумению. Комната внутри была совершенно не похожа на привычные роскошные залы дворца. Окна здесь были плотно занавешены тяжёлыми шторами, не пропускающими дневной свет, а воздух казался непривычно сухим и стерильным, насквозь пропитанным едким запахом антисептика.

Посреди помещения, прямо под тускло светящейся лампой, стояла больничная металлическая кровать, а на ней спала незнакомая единорожка. Её розовая шерстка выглядела бледной и безжизненной, а глаза были плотно закрыты. Но сильнее всего Сансет поразило то, как именно было обустроено это место. Спящая кобылка была буквально опутана сложной системой медицинских и магических приборов. К её вискам и основанию рога крепились тонкие провода. Рядом с кроватью с ритмичным писком пульсировал латунный аппарат: внутри стеклянных трубок переливалась густая жидкость. Каждый тихий вздох кобылки сопровождался едва слышным шипением каких-то трубок, уходящих под одеяло.

Шайнинг стоял у самого изголовья этой постели, застыв как вкопанный. Его взгляд был прикован к лицу спящей, а на лице читалось такое выражение, будто он действительно шёл сюда на чей-то беззвучный отчаянный зов. Сансет медленно сделала шаг вперёд, боясь нарушить эту стерильную больничную атмосферу, и почувствовала, как внутри неё снова зашевелился тот самый леденящий страх перед жуткими секретами Селестии.

— Сансет, кто это? — тихо прошептал кадет, боясь разбудить незнакомку.

Он выглядел не менее растерянным, чем золотистая единорожка.

— Я не знаю, — шёпотом отозвалась она.

Её сердце тревожно забилось, когда Сансет увидела, как жеребец тянет копыто к её лицу.

— Стой, не..

Стоило копыту Шайнинга едва коснуться бледной щеки спящей, как латунные приборы рядом с кроватью издали пронзительный гул. Провода у основания её рога вспыхнули яростным неоновым пламенем, и в следующую секунду комната до самого потолка заполнилась ослепительным режущим глаза сиянием.

Сансет зажмурилась, инстинктивно закрывая лицо копытом от этой невероятной магической волны. Неведомая сила — древняя, чистая и пугающе глубокая — хлынула во все стороны, заставив тяжёлые шторы на окнах взметнуться вверх.

Когда сияние из ослепительно-белого стало мягче, Сансет заставила себя открыть глаза и обомлела.

Тело незнакомки взметнулось в воздух, удерживаемое мощным потоком магии. Тонкие медицинские провода и датчики с треском отлетели от её головы, а латунные трубки аппаратов отвалились одна за другой. Больничное одеяло соскользнуло на пол, и у Сансет перехватило дыхание, а сердце совершило болезненный кувырок.

Из-под складок ткани с тихим шорохом расправились два розовых крыла.

— Аликорн... — одними губами прошептала единорожка, не веря собственным глазам.

Спящая кобылка, окутанная коконом из чистого магического света, сделала первый полноценный глубокий вдох. Её грива и хвост, прежде казавшиеся бледными, напитались цветом и стали яркими пурпурно-фиолетовыми со светлой прядью. На боках аликорна красовались кьютимарки в виде кристального сердца в золотой оправе.

Повисев в воздухе несколько секунд, крылатая единорожка начала медленно опускаться обратно. Её копыта коснулись постели так мягко, словно она ступила на облако. Магическое свечение вокруг неё постепенно угасло, впитываясь обратно в розовую шерсть, а приборы в комнате затихли.

Кобылка медленно пошевелила крыльями, складывая их на спине, и её ресницы дрогнули. Она открыла свои пронзительно-фиолетовые глаза, и Шайнинг, стоящий всё это время у её постели, присел на круп от удивления, не в силах отвести от неё взгляд.

— Во имя звёзд, что вы оба здесь… — В дверях показалась принцесса Селестия и тут же замолчала, увидев на кровати розового аликорна. — Кейденс, дорогая. — Её голос заметно дрогнул, растеряв всё своё былое величие.

Шайнинг опасливо взглянул на принцессу, наконец-то придя в себя, и попятился к двери, опасаясь, что его накажут за такое наглое вторжение, но Селестии было явно не до него — она торопливо подошла к кровати и осмотрела пробудившуюся кобылку, проверяя, всё ли с ней в порядке. Розовый аликорн в полном замешательстве смотрела на присутствующих. Казалось, она совершенно не понимала, что происходит.

— Кейденс, ты помнишь меня? — с надеждой спросила принцесса, заглянув ей в лицо.

Кейденс в замешательстве продолжала на неё смотреть, словно пытаясь вспомнить, что с ней произошло.

Тогда Селестия отстранилась от кровати, и Сансет сперва показалось, что она хочет позвать того единорога в халате, что минутой ранее выбежал из её палаты. Но принцесса лишь тихонько запела, пританцовывая.

Солнце, солнце,

Греется сверчок…

Взгляд розовой кобылки наконец-то приобрёл ясность. Она оживилась и откликнулась, покрутившись на кровати.

В копытца хлоп

И потрясись чуток!

Аликорн замер на месте. Её глаза вдруг наполнились слезами, и она кинулась в объятия Селестии.

— Тётушка!

Селестия крепко зажала Кейденс в своих величественных крыльях, тихо убаюкивая и бережно поглаживая по растрёпанной гриве. В этот момент великая и недосягаемая правительница Эквестрии выглядела просто как любящая пони, которая после вековой разлуки наконец-то вернула домой близкого члена семьи.

Сансет стояла, словно приросшая к полу, а в её раскалывающейся голове с бешеной скоростью крутились шестерёнки мыслей.

Тётушка? Кейденс? Но как?!

И вообще, откуда этот глупый танец из её детства знает какой-то розовый аликорн?

Селестия веками держала её здесь, опутанную проводами и медицинскими чарами, скрывая от всего мира сам факт существования ещё одного аликорна. И Шайнинг... Шайнинг, которого неизвестная сила вела по коридорам дворца прямо к этой закрытой двери, будто они были связаны невидимой ментальной нитью.

Сансет медленно перевела ошеломлённый взгляд на кадета. Шайнинг Армор замер в дверях, прижав уши к голове и во все глаза глядя на Кейденс. На его лице больше не было страха перед наказанием — в его глазах читалось странное и почти болезненное узнавание, словно эта розовая кобылка веками снилась ему в самых сокровенных снах.

Кейденс отстранилась от плеча Селестии, вытирая слезы копытом, которое всё ещё мелко дрожало.

— Ты спала почти тысячу лет, дорогая. Скажи, ты помнишь что-нибудь? — осторожно спросила принцесса, и в её ровном голосе прорезались глухие выстраданные веками нотки вины.

— Мы помним только, что Сомбра… О нет… Наши родители, они… — Голос Кейденс сорвался на беспомощный писк.

Большие крылья розового аликорна судорожно вскинулись и тут же бессильно опали. Образы далёкого, стёртого из истории прошлого, судя по её лихорадочно расширившимся зрачкам, обрушились на неё удушающей лавиной. Она задыхалась, хватая ртом сухой воздух.

— Тише, дорогая. Всё хорошо, ты в безопасности. — Спохватившись, Селестия шагнула вперёд, вновь укрывая племянницу своим огромным белоснежным крылом, словно пытаясь отгородить её от страшных воспоминаний.

Селестия медленно повернула голову в сторону застывших у двери друзей. В её величественном взгляде больше не было той тёплой снисходительной улыбки, которой она одарила их на Гала. Теперь на Сансет и Шайнинга смотрела суровая правительница Эквестрии, чьи древние тёмные секреты только что были бесцеремонно раскрыты. В этих глазах читалось глухое предупреждение.

— Пожалуйста, оставьте нас, — негромко, но достаточно строго произнесла принцесса.

Этот тон не терпел возражений. Сансет почувствовала, как под этим взглядом у неё окончательно перехватило дыхание, а Шайнинг, всё ещё заворожённый видом Кейденс, на ватных копытах сделал первый шаг назад, увлекая подругу за собой в полумрак коридора. Они прошли мимо единорога-врача, который всё это время стоял снаружи. Он тут же зашёл в комнату и захлопнул перед ними дверь, едва они переступили порог палаты. Сансет так и осталась стоять посреди коридора, пытаясь переварить увиденное.

— Сансет? — робко нарушил гнетущее молчание Шайнинг.

Единорожка подняла на него глаза. Он выглядел виноватым и очень потерянным.

Ещё бы, ведь эта розовая кобылица вторглась в его разум самым наглым образом. Вряд ли он даже осознавал, что делает.

“И эти две наглые пони — моя собственная семья,” — с горечью подумала она.

С тяжёлым вздохом она села возле двери. Голова всё ещё раскалывалась от боли, но она всё же попыталась успокоить Шайнинга.

— Всё нормально, просто иди домой, — устало произнесла Сансет. Она вновь потёрла копытами ноющие виски. — Мне нужно срочно поговорить с принцессой.

Кадет печально опустил уши.

— Прости, что так получилось, — внезапно начал извиняться он. — Не знаю, что на меня нашло.

Сансет раздражённо нахмурилась.

— За что ты извиняешься? — рявкнула она, но, увидев мелькнувший в глазах единорога страх, быстро смягчилась. Ей не хотелось срываться на том, кто пострадал от дворцовых тайн не меньше её самой. — Позже об этом поговорим.

Шайнинг Армор медленно и неохотно кивнул. Он выглядел как побитая собака, но уже ничего не мог больше сделать. Потоптавшись на месте и бросив последний, полный безотчётной тоски взгляд на закрытую дверь палаты, он развернулся и побрёл по длинному коридору. Провожая его взглядом, Сансет невольно подумала о том, что всё его желание пробраться в замок под любым предлогом было ничем иным, как любопытством, желанием разгадать загадку этого таинственного голоса, что звал его.

Но стоило ли оно того? И что вообще за розовый аликорн пробудился благодаря ему?

Сансет сидела коридоре, всё ещё обнимая себя хвостом, когда принцесса наконец вышла из палаты. Единорожка мрачно уставилась на мать, и та медленно и устало вздохнула. Селестия будто только что вспомнила, что задолжала ей объяснения.

— “Тётушка”, да? — язвительно произнесла Сансет, приподняв одну бровь. — И сколько ещё родственников ты от меня скрываешь?

Закрыв за собой дверь, принцесса прошла мимо неё.

— Я совсем не планировала, чтобы ты узнала об этом таким образом, — сказала Селестия, жестом указывая дочери в сторону витражного зала. — Что вы вообще здесь делали?

— Не важно, — поморщилась единорожка, но всё же отправилась вслед за ней. — Важно то, что в нашем замке стало на одного аликорна больше, и это даже не я.

— Идём за мной, я всё объясню, — кивнула принцесса, не оборачиваясь.

Они вошли в витражный зал, и на них обрушился сноп разноцветных лучей, проходящих сквозь стёкла окон. На этих витражах были запечатлены великие победы прошлого, но сейчас яркие картинки казались Сансет красивым фасадом, скрывающим уродливые дворцовые тайны.

Принцесса Селестия остановилась в самом центре зала, там, где на полу пересекались цветные тени от витражей. Её взгляд устремился на алый витраж, на котором была запечатлена победа над королём Сомброй, жестоким тираном из далёкого прошлого.

— Скажи, Санни, — негромко начала Селестия. — Ты помнишь что-нибудь о Кристальной Империи?

— Она была уничтожена королём Сомброй и стёрта с лица Эквестрии, — сухо отчеканила единорожка. Эта версия была единственной, которую позволяли читать в официальных учебниках.

— Видишь ли, это было не совсем так, — принцесса медленно покачала головой, и её крылья едва заметно дрогнули, словно отголосок древнего страха. — Король Сомбра захватил Кристальную Империю, но он не просто сверг правительницу, он хладнокровно уничтожил всю королевскую семью. Выжила только она — принцесса Ми Аморе Каденза.

— Но это было тысячу лет назад, — Сансет недоверчиво нахмурилась, переводя взгляд с одного витража на другой. — Как она вообще дожила до наших дней?

— Кристальная Империя не была уничтожена физически, — Селестия повернулась к дочери, и в её глазах, отражавших багровый свет, блеснула выстраданная веками печаль. — Вместе с тираном она была проклята и погружена в глубокий сон на тысячу лет. Это древнее заклинание должно было помочь нам в борьбе с Сомброй, стать щитом для Эквестрии, но мы жестоко ошиблись. Он не исчез. Его тёмная магия затаилась в ледяных пустотах Севера, и теперь он просто ждёт её возвращения. Тысяча лет ещё не истекла, Санни.

Уши единорожки едва заметно дрогнули.

“Нам”? “Мы”?

Похоже, принцесса совершенно не заметила, как оговорилась. Насколько помнила Сансет, она никогда не говорила о себе во множественном числе, как это делали великие правители прошлого. Значит, Селестия говорила сейчас о себе и своей сестре? Они вместе пытались одолеть короля Сомбру?

Заметив её замешательство, принцесса вопросительно склонила голову.

— Тогда почему Кейденс пробудилась сейчас? — лихорадочно спросила Сансет, делая вид, что не заметила её случайную оговорку.

— Что-то извне спровоцировало её пробуждение. — Селестия на мгновение отвела взгляд, и на её величественном лице отразилось искреннее смятение. — Какое-то мощное ментальное потрясение или резонанс аур. Я пока затрудняюсь точно сказать, что именно послужило катализатором.

“Это всё Шайнинг. — Внутри Сансет всё похолодело от внезапного и чёткого осознания. — Его прикосновение разрушило чары. Неужели они были связаны?”

Её лицо невольно исказилось от нарастающего подозрения. Селестия внимательно посмотрела на ученицу, заметив, как резко потемнел её взгляд.

— Сансет, ты снова чем-то недовольна, — мягко, но с лёгким укором вздохнула принцесса.

— Конечно, недовольна. Твоими нескончаемыми секретами! — выпалила золотистая единорожка. Ещё одно страшное предположение стало для неё последней каплей. — Сказка о спящей принцессе оказалась правдой, и на самом деле в нашем замке укрывался спящий аликорн. Что дальше? Кобыла на луне окажется твоей отправленной в изгнание сестрой?

Это было лишь мгновение слабости, но она тут же поняла, что перегнула палку и едва не выдала уже собственные секреты. Матери вовсе не обязательно знать ни о дневнике, ни о том, что Сансет известно о магии аликорнов.

Единорожка резко замолчала, прикусив язык. Липкая подспудная тревога, что тенью преследовала её с прошлой ночи, вспыхнула в ней с новой силой под внезапно потяжелевшим взглядом Селестии. Багровые и фиолетовые блики от витражей на полу застыли, словно само время в замке замедлило свой ход.

“Вот дура, — обругала она себя. — Чуть не выболтала ей всё”.

Принцесса долго смотрела на неё. Было трудно понять, о чём она думала. Неужели она догадывалась, что Сансет о чём-то известно? Или у неё просто разыгралась паранойя на фоне усталости?

— Думаю, нам ещё многое предстоит обсудить с тобой, Сансет, — ровным тоном произнесла она наконец, и единорожка, незаметно для неё, облегчённо выдохнула.

Перед ней стоял аликорн, что тысячу лет назад так играючи и безжалостно избавился от собственной родной сестры.

Повелительница, которая лишь одним мощным заклинанием легко погрузила в многовековой сон целую Кристальную Империю.

Принцесса, управлявшая колоссальными небесными объектами, словно уличный жонглёр разноцветными мячами.

На что ещё она способна?

И насколько она опасна для самой Сансет?

— Я вспомнила, что мне нужно кое-что подготовить для тебя. Поговорим об этом позже, хорошо?— негромко произнесла Селестия, но её голос прозвучал на удивление поспешно, словно правительница Эквестрии искала любой благовидный предлог, чтобы прервать этот опасный разговор и уйти от неудобных вопросов.

Не дожидаясь ответа ученицы и даже не взглянув на неё, принцесса плавно развернулась. Она стремительным шагом покинула витражный зал. Тяжёлые резные двери за её спиной закрылись с раскатистым стуком, эхом разнесшимся под высокими мраморными сводами, оставив за собой звенящую мертвенную тишину.

Сансет так и осталась стоять посреди огромного помещения, оцепеневшая в лучах алого света, пробивающегося сквозь мозаичное окно. Паника, ещё секунду назад сжимавшая её горло ледяными тисками, медленно отступала, оставляя после себя лишь колоссальное опустошение и пульсирующую боль в висках.

Принцесса сбежала от разговора. Она предпочла спрятаться за дежурными поручениями, лишь бы вновь не выдать своих секретов. И это бегство могущественного аликорна пугало единорожку сильнее, чем любая вспышка королевского гнева. Она осталась одна среди цветных теней, и пути назад, к прежнему слепому доверию, для неё больше не существовало.

* * *

В этот раз Сансет решила лечь спать пораньше, не дожидаясь заката. Измученное заклинанием сноходца, её тело отчаянно требовало отдыха.

В спальне её взгляд упал на книгу с меткой в виде солнца и, помня о словах матери, она решила спросить её через книгу, что именно та хотела для неё подготовить. Неужели очередной список литературы? Наскоро записав свои вопросы, единорожка тут же забралась в постель, где заснула беспокойным сном без сновидений.

Однако когда, проснувшись поутру, она вновь заглянула в книгу, то увидела, что её вопросы так и остались неотвеченными. Вполне закономерный результат, к которому Сансет уже давно привыкла.

Наскоро покидав школьные принадлежности в сумку, она небрежно причесалась, глядя на своё измождённое лицо. Сказывался магический откат и волнения последних дней — она по-прежнему выглядела дико уставшей, но была хотя бы уже выспавшейся и без головной боли.

Но отчего-то её не покидало смутное ощущение надвигающейся бури. Ни длительный сон, ни замечательная летняя погода не могли развеять это тревожное чувство, пока она спускалась к завтраку.

Распахнув дверь в обеденную залу, Сансет удивлённо застыла на месте.

По левую сторону от Блюблада сидела Кейденс собственной персоной, которая тут же радостно вскинула подбородок, увидев в дверях единорожку.

— О, не та ли это кобылка, кою пожаловали нам в сопровождение? Чудно, — воскликнула она настолько слащаво, что Сансет передёрнуло. — Прими наши седельные сумки, дитя, и веди же к сему вашему училищу.

Розовый аликорн приподняла левитацией сумки из-за стола, с явным намёком на то, что не притронется к ним сама.

— Твои сумки? — мгновенно вспылила Сансет. Она так резко скинула с себя собственную седельную сумку, что по залу раздался громкий грохот, подхваченный эхом. — Боюсь, ваше розовое высочество, если ты умеешь только хлопать крыльями и раздавать приказы, то ты ошиблась дверью. Я не твой личный ишак. Хочешь тащить баул — используй левитацию.

Она резко отодвинула стул и села на своё место. От нахлынувших эмоций у неё совершенно пропал аппетит, но просто так уйти было бы непозволительной слабостью.

Шокированная её дерзостью Кейденс испуганно взглянула на принцессу. Селестия же, привычная к подобным вспышкам гнева, казалось, даже не обратила внимания на слова Сансет. Лишь Блюблад с ухмылкой взирал на происходящее, элегантно попивая чай из фарфоровой чашки.

— Познакомься, Кейденс, — чинно произнесла принцесса, как ни в чём не бывало. — Это моя дочь — Сансет Шиммер.

Розовый аликорн издала звук, похожий то ли на вздох, то ли на писк, и спрятала моментально зардевшееся лицо в копытах.

— Кейденс, дорогая, — мягко сказала Селестия, глядя на неё поверх чашки чая. — Эквестрия сильно изменилась за тысячу лет. Перед тобой не прислуга, а моя личная ученица и член нашей семьи. И в нашей академии пони носят свои сумки сами. Я верю, что вы обе способны проявить благоразумие и начать этот день заново.

Этот доброжелательный тон по отношению к другой пони был словно ножом по сердцу.

Кейденс отняла копыта от лица и повернулась к Сансет, нарочито грубо поедающей свою кашу. Аликорн всё ещё выглядела до ужаса смущённой, отчего её лицо приобрело достаточно забавный вид. Но единорожка не стремилась признавать, что её непреднамеренный конфуз выглядел мило. Её в принципе раздражало, насколько очаровательно пыталась себя вести кристальная принцесса.

— О, прости нас… — начала Кейденс.

— “Меня”, — терпеливо поправила её Селестия.

— Прости меня, я нимало не желала уязвить тебя, — исправилась розовый аликорн. Она вежливо поклонилась, но Сансет даже не потрудилась поклониться в ответ, и лишь вопросительно на неё посмотрела. — Ты, верно, крайне утомлена, у тебя столь измученный вид… — сказала было Кейденс, но осеклась на полуслове, увидев как нахмурилась золотистая пони.

— Зато ты отлично отоспалась за тысячу лет, я погляжу, — огрызнулась единорожка.

Такого не выдержал даже Блюблад.

— Каковы манеры, — протянул он со слащавым вздохом, бросая на Сансет высокомерный взгляд.

Допив свой чай, принцесса тяжело вздохнула и поставила чашку на стол. Невооружённым взглядом было заметно, что она сдерживается, чтобы не отчитать свою ученицу. Сансет чувствовала это, но предпочла бы скорее выслушать очередную нотацию, чем молча проглотить унижения в свой адрес.

— Я уверена, когда вы познакомитесь поближе, вы обязательно найдёте общий язык. — твёрдо произнесла Селестия и перевела заметно потеплевший взгляд на розового аликорна. — Верно, Кейденс, дорогая?

Словно ещё один удар под дых.

Сансет скривилась, ковыряя ложкой свою кашу.

— “Верно, Кейденс, дорогая”, — передразнила она мать вполголоса, и на этот раз она всё-таки это заметила.

— Прошу, Сансет, отнесись к этому серьёзнее, — строго произнесла принцесса. — Для Кейденс прошло немало времени, мир сильно изменился и ко многим вещам ей придётся заново привыкать. Чтобы ей было легче адаптироваться в современном обществе, она будет ходить в школу вместе с тобой.

Единорожка едва не поперхнулась своей кашей.

— Что? — От возмущения Сансет подскочила на месте, поставив оба копыта на стол. — С какой стати я теперь нянька этой пернатой зефирки?

— Я не о многом тебя прошу, — медленно прошипела Селестия, сдерживаясь из последних сил.

Блюблад, молча наблюдавший за их перепалкой, смерил их обоих холодным взглядом, после чего произнёс:

— Вся эта буря в стакане, конечно, интересна, тётушка, но меня вот что интересует. Вы уже успели выяснить, что спровоцировало пробуждение? Тысяча лет ещё не истекла, и это вызывает некоторое беспокойство.

Внутри у единорожки будто что-то оборвалось.

Даже такой напыщенный петух как Блюблад знал об аликорне, что веками скрывался в недрах Кантерлотского замка, но не она, такая же принцесса, что ничем не хуже никого из них.

Возможно, они просто считают её недостойной?

— Даже Блюблад об этом знал? — Её голос затих, хотя ей хотелось кричать. — Я что, какая-то шутка для вас?

— У нас есть некоторые предположения, и… — с готовностью начала Селестия, привычно проигнорировав дочь, но внезапно голос подала сама Кейденс.

— Тётушка, — твёрдо произнесла она, наградив принцессу суровым взглядом. — Сия беседа не для чужих ушей.

Очередные хлёсткие слова ударили её, словно звонкая пощёчина.

— Чужих?! — задохнулась от возмущения единорожка, переводя полный боли взгляд на мать. — Мама, ты слышала, что она сказала?! Я живу в этом замке всю свою жизнь! Я твоя ученица!

— Довольно, Сансет. — Голос Селестии прозвучал как раскат грома.

Сама того не желая, единорожка опустилась на стул. Принцесса крайне редко кричала на неё, но каждый раз, когда это случалось, что-то болезненно сжималось внутри. Но на этот раз это была вовсе не боль.

Она поймала себя на том, что испугалась. Никогда раньше она не испытывала страха перед матерью, но на этот раз что-то изменилось. Нет, вовсе не в Селестии, а в ней самой. Сансет вдруг поняла, что перестала воспринимать принцессу как свою защиту, потому что теперь у неё появилось желание защититься от неё. Было ли это следствием открывшихся ей недавно знаний? Вполне возможно.

— Кейденс права. Этот вопрос касается только её самой. И мы обсудим его позже, — жёстко отчеканила Селестия, глядя в упор на дочь, отчего у Сансет невольно пробежал по спине холодок. — А сейчас вам пора. Вы уже опаздываете в школу.

Не в силах более выдерживать этот холодный взгляд, золотистая единорожка встала из-за стола.

— Сансет. — Селестия по-прежнему не сводила с неё проницательных глаз, и ей пришлось вновь взглянуть на неё в ответ. Отвратительное ощущение, которое в панике кричало ей поскорее сбежать, но Сансет лишь замерла. — Пожалуйста, покажи Кейденс дорогу. И позаботься о том, чтобы в школе ей было комфортно. Это моё прямое поручение тебе как моей ученице.

Снова этот запрещённый приём: когда она не может нормально договориться и начинает давить авторитетом.

Сансет сжала зубы так, что в ушах зазвенело.

Мать снова использовала свой статус, снова отгородилась от неё обязанностями.

“Это не я трусиха, это ты — трусиха!” — подумала единорожка.

— Как пожелаете, ваше высочество, — ледяным тоном отозвалась Сансет.

Она резко развернулась и, захватив магией свои сумки, направилась к выходу из столовой, даже не оглядевшись. Она услышала как Кейденс засеменила вслед за ней.

Уже в коридоре, вдали от внимательного взора Селестии, единорожка тщательно прислушалась к своим ощущениям.

Было ли это сейчас, за столом, тем самым контролем, которого она так опасалась?

Она глянула через плечо на Кейденс, молчаливо сопровождающую её. Судя по её блуждающему в глубокой задумчивости взгляду, та отчаянно размышляла над тем, как заговорить с ней.

Ничего особенного. Она по-прежнему раздражала Сансет одним своим зефирным видом. Если бы Селестия действительно запрограммировала бы её на защиту своей племянницы, ей вряд ли прямо сейчас хотелось бы лягнуть наглую кобылку в лицо, пока та отвлеклась.

Единорожка медленно вздохнула, отгоняя это заманчивое желание.

Она дождалась, пока её взбешённое несправедливостью сердце перестанет стучать так сильно, прежде чем замедлить шаг. Видимо, Кейденс расценила этот жест по-своему.

— Спасибо тебе, что не отказалась быть мне спутницей, — произнесла она настолько жалобно, что Сансет невольно скрипнула зубами.

— Первый и последний раз, зефирка, — отозвалась единорожка, оглянувшись через плечо. Шёрстка на её загривке всё ещё топорщилась от раздражения. — В дальнейшем даже не надейся на моё общество. Запоминай дорогу, она здесь одна.

Выйдя из замка, они направились в сторону школы через небольшой скверик, как обычно охраняемый королевской стражей. Сансет молча прошла мимо них; Кейденс — напротив, остановилась поболтать и справиться об их самочувствии, будто сейчас для этого было самое время.

Золотистая единорожка хмуро остановилась, нервно раскачивая хвост из стороны в сторону. Розовая принцесса тут же поспешно извинилась перед гвардейцами и поторопилась догнать спутницу. В этот раз Сансет не проронила ни слова, лишь наградила её злобным взглядом.

Под лепет её бесполезных извинений они наконец оказались возле главного школьного корпуса. Это было массивное здание из белого мрамора, украшенное тёмным деревом и цветными стеклянными витражами. Оно возвышалось неподалёку от замка, и спутать его с чем-либо другим не представлялось возможным. У входа учеников встречали две резные скульптуры единорогов по обеим сторонам от каменной дорожки. Даже корпус кадетов был куда скромнее, чем здание, которое всем своим видом указывало на то, насколько это элитное учебное заведение.

Сансет на мгновение остановилась, окидывая школу взглядом. Она бывала здесь почти каждый день и, казалось, запомнила чуть ли не каждый камешек в брусчатке по пути сюда. Однако нечто по-прежнему отталкивало её, будто нечто недружелюбное таилось в этих стенах. Ежедневно единорожка чувствовала на себе взгляд сотен глаз, что следили за каждым её шагом, жадно вглядывались в каждую её ошибку, оценивали каждое её слово.

Сансет ненавидела оценки.

Неподалёку прозвучал горн, призывающий кадетов на общее построение, и она вдруг подумала о том, что Шайнинг наверняка сейчас спешит занять своё место в строю, прежде чем начнутся очередные учения, а затем уроки. От этой мысли ей стало немного спокойнее. Всегда приятно знать, что не ты один страдаешь от ежедневной рутины, но и тот, с кем можно разделить это неприятное ощущение.

— О, что за птица так чудесно поёт? — мечтательно произнесла Кейденс, услышав кадетский горн.

Всё спокойствие Сансет тут же рухнуло под давлением приторно-нежного голоска.

— Серьёзно? — язвительно отозвалась она. — Тысячу лет назад не было кадетского горна?

Аликорн растерянно похлопала ресницами.

— Что ты хочешь сим сказать?

Золотистая единорожка раздражённо тряхнула гривой. Позади них на дорожке скопилось несколько учеников, шумно о чём-то переругиваясь, но у неё не было ни малейшего желания в это вдумываться. Скоро начинались уроки, и следовало бы уже поспешить.

— Не важно. Мы пришли, — громко произнесла она, стараясь перекричать расшумевшихся придурков.

Обернувшись в сторону Кейденс, она заметила, что та вовсе не слышала её слов. Вместо этого розовая принцесса взволнованно наблюдала за двумя старшими учениками-единорогами, которые устроили бурную сцену на глазах у проходящих мимо жеребят. Кобылка, нервно подёргивая ушами, сердито топала копытом по брусчатке, а стоящий напротив жеребец хмурился, упрямо вскинув подбородок, и прижимал к себе школьную сумку, будто пытаясь отгородиться от сыпавшихся на него упрёков. Они стояли так близко, что их гривы едва не соприкасались от яростных жестов.

— Ты обещал вчера заплатить за мой обед, но сбежал не заплатив! Мне пришлось платить за нас двоих! — в сердцах выкрикнула единорожка, и её голос эхом разнёсся по школьному двору.

— Всё потому что из-за тебя я выронил кошелёк из моей сумки! — моментально огрызнулся жеребец.

— Нахал!

— Дура!

Они одновременно отвернулись друг от друга, тяжело дыша от ярости, пока несколько испуганных младшекурсников поспешно обходили их по широкой дуге.

— Какое несчастье! Эти пони повздорили, — всплеснула копытами Кейденс, словно для неё это действительно было огромной трагедией.

Сансет устало вздохнула.

Почему любая повседневная вещь вызывала у древней принцессы такой неподдельный интерес? Это было странно, противно и.. ненормально.

Точно. Ненормальная. Самое верное определение для такой пони как Кейденс.

— Идём, это не наше дело, — снисходительно-мягко произнесла золотистая единорожка, словно та действительно немного тронулась умом.

Но, к её глубокому удивлению, розовый аликорн вдруг отмахнулась от неё крылом, направляясь прямиком к ссорящейся парочке.

— Полагаю, в настоящую минуту им не повредит капля волшебства, — произнесла Кейденс, и её рог вдруг озарило розовое сияние.

Между обиженными пони вдруг вспыхнули алые искры, которые затем расцвели яркими огоньками в форме маленьких сердечек, рассыпавшись красочными осколками, словно небольшой фейерверк. Оба единорога озадаченно замерли, словно внезапно вспомнили нечто важное, затем вдруг кинулись друг к другу в объятия.

— Я люблю тебя, милая!

— Обожаю тебя, любимый!

Наблюдая эту умопомрачительную, во всех смыслах, сцену, Сансет раскрыла рот от удивления.

Буквально несколько секунд назад эта парочка готова была порвать друг дружку в клочья, а теперь они, позабыв обо всём, лобзались на глазах у всей школы. Какого уровня магия должна быть, чтобы ни много ни мало переписать их эмоции и чувства и заставить любить друг друга?

Единорожка почувствовала, как у неё подкосились копыта, и рывком села на прохладную брусчатку.

Неужели она только что увидела в действии ту самую магию разума? Опасную вещь, напрямую влияющую на поведение пони.

Кое-как совладав с накрывшим её страхом, Сансет перевела испуганный взгляд на Кейденс. Та как ни в чём не бывало радостно улыбалась, точно всего лишь подняла с пола обронённую салфетку, а не вероломно вторглась в чужой разум.

— Что ты наделала? — вырвалось у единорожки с таким надрывом, что она сама испугалась своего голоса.

Розовый аликорн лишь беспечно махнула крылом, возвращаясь к массивным дубовым дверям.

— То было лишь скромное содействие с моей стороны, — объяснила она, и прежде чем Сансет успела ей что-либо сказать, распахнула двери школы. — Какое прелестное место! — Кейденс обвела взглядом просторный школьный холл, полный учеников. — Я непременно должна со всеми отрекомендоваться, — объявила принцесса.

— Что? Эй, подожди!

Сансет едва успела нырнуть в закрывающиеся за ней двери и ввалилась в холл как раз тогда, когда Кейденс, распахнув роскошные розовые крылья, взвилась в воздух, зависнув над широкой лестницей, покрытой красной ковровой дорожкой, ведущей на второй этаж.

— Приветствую вас, почтенные обитатели обители знаний! — громко обратилась она к присутствующим, отчего заслужила несколько удивлённых и явно шокированных взглядов. — Позвольте представиться: имя моё — принцесса Ми Аморе Каденза, и отныне мне суждено разделять с вами труды учения. Сердце моё искренне желает сойтись в тёплой дружбе с каждым из вас.

Лучезарно улыбнувшись, Кейденс опустилась на ступеньки, явно наигранно оттопыривая свои крылья. Зрелище это было настолько странным и неестественным для повседневных школьных будней, что Сансет невольно залилась краской от нахлынувшего стыда за это розовое недоразумение.

— Вот идиотка, — прошипела она, хлопая себя копытом в лоб.

Это тебе не тронный зал и даже не светское мероприятие, чтобы вот так врываться, показывая себя во всей красе, выпячивая оба своих пернатых достоинства. Наверняка её сейчас освистят и отведут на разъяснительную беседу, где объяснят, что так делать не стоит.

Однако спустя долю секунды всеобщего недоумения холл взорвался радостными криками. По лестнице потянулись многочисленные младшеклассницы, которые хотели поскорее посмотреть на настоящую принцессу вблизи. Кто-то уже заводил с Кейденс непринуждённый разговор, щупал её крылья и поздравлял с поступлением в школу. Розовый аликорн вежливо отвечала каждому и, казалось, купалась во всеобщем внимании как рыба в воде.

Сансет замерла в дверях, чувствуя, как мимо неё проносятся любопытные ученики, чтобы поскорее пообщаться с новой принцессой. И никому уже не было дела до какой-то там ученицы принцессы. Внутри нарастала обида от такой вопиющей несправедливости, но с этим единорожка уже ничего не могла поделать.

В конце-концов, это же просто толпа несмышлённых жеребят, которая и так никогда особо не ценила её. Сансет готова была поспорить, что пройдёт неделя и все позабудут о новой необычной ученице, и всё вернётся на круги своя.

Поджав губы, золотистая единорожка понуро поплелась в свой класс, пока к аликорну через весь коридор уже торопились несколько учителей.

“Просто оставлю её здесь, всё с ней будет нормально,” — подумала Сансет и зашла в класс.

И вроде бы всё было по-старому, но атмосфера в школе будто поменялась. Единорожка точно не могла сказать, что именно изменилось и была ли в этом замешана магия Кейденс. В любом случае от начала до конца она просидела в мрачно-меланхоличном настроении, глядя на то, как в нескольких местах от неё беззаботная принцесса с интересом впитывала новые знания.

Сансет напряжённо ждала, когда та наконец ошибётся — всё же мимо неё пронеслась почти тысяча лет и она много чего попросту не могла знать, — но та не просто не ошиблась, но ещё и поправила учителя истории, который как раз рассказывал о событиях, что происходили тысячу лет назад. Как оказалось, Кейденс множество раз гостила в Эквестрии и воочию застала несколько важных для страны перемен.

Забавно, что Кейденс определили в тот же класс, что и её. Сансет предпочла бы не пересекаться с ней хотя бы во время учёбы, но, к сожалению, её миновала сия участь, а потому ей приходилось терпеть общество пони, что так сильно её раздражала.

После уроков её ждал Шайнинг, которому она собиралась излить свою душу, но, к огромному сожалению, в дверях её остановил учитель и ей пришлось задержаться.

Приближалась очередная научная конференция, и Сансет в этом году снова попросили поучаствовать в ней. Она уже хотела было отказаться, но темой в этот раз стали магические артефакты — одно из её любимых направлений в области магии.

Из-за чрезмерной изоляции по наставлению матери, она никогда не бывала в музеях с магическими артефактами. Из всего наиболее полезного на территории замка была лишь библиотека, где она и так уже зачитала до дыр любимые томики и энциклопедии. Но даже так Сансет вполне могла найти что-нибудь похожее на артефакт в подвале замка, где этой весной нашла дневник принцессы Луны. Почти наверняка найдётся что-нибудь подходящее, сойдёт даже самый обычный свиток с информацией об артефакте, нужно только поискать.

Воодушевлённая и с большой надеждой в сердце, она вышла в коридор, где её должен был ждать Шайнинг, но вдруг натолкнулась на Кейденс, которую плотным кольцом окружили одноклассницы. Пытаясь прорваться наружу, Сансет вдруг заметила по другую сторону от неё знакомую синюю гриву. Она уже подняла над головами учеников копыто, чтобы позвать его, как Кейденс вдруг встрепенулась и направилась в его сторону.

— Юный служивый, позволь минуту твоего внимания! — громко произнесла она.

Толпа жеребят моментально отступила, освобождая ему путь, и растерянного Шайнинга буквально вытолкнули перед принцессой.

— А? Я… — Белый жеребец поглядел по сторонам, будто ожидая, что обращались вовсе не к нему.

— Могу ли я узнать, как именно ты отыскал мою опочивальню минувшим днём? — спросила розовый аликорн, глядя на него в упор. — Тётушка уверяла, что сие крыло замка было надёжно сокрыто от лишних взоров.

Ученики вокруг радостно загалдели, наперебой выкрикивая похабные шутки, отчего Шайнинг раскраснелся от смущения.

— Ваше величество! То есть, ваше высочество… — С самым что ни есть глупым выражением лица он принялся яростно кланяться, пряча глаза. — Вы.. нет, ваш голос. Он звал меня по имени! Время от времени я слышал его из замка, — сбивчиво объяснил он, сгорая от стыда.

Кейденс в замешательстве склонила голову на бок, не обратив ни малейшего внимания на суматоху вокруг.

— Мой голос? — переспросила она.

Жеребец робко поднял на неё взгляд.

— Верно, — кивнул он. Понизив голос, Шайнинг тихо добавил: — Я слышал его не первый год, но когда я поговорил об этом с семьёй, мне сказали, что это не очень хороший знак. Даже сестра посмеялась надо мной и сказала, что наверное я ударился головой на тренировке.

Последние его слова Сансет плохо расслышала, но почему-то была уверена, что он вновь завёл свою шарманку про надоедливую сестру. Расталкивая учеников на своём пути, она медленно продиралась к ним сквозь толпу.

— Чудная у тебя сестра, — хихикнула Кейденс и едва не задела подошедшую наконец единорожку своим крылом. — Ты обязан познакомить меня с сей потешной кобылкой. Возвести твоим родителям, что всё благополучно и ты здравствуешь. Сие — лишь следствие моей магии, — успокоила она кадета.

— Ну потрясающе, — ядовито процедила единорожка, становясь между ними и оттесняя Шайнинга. — Какие ещё “следствия” ты за собой оставляешь? Промываешь тут мозги всем подряд, будто для тебя это привычное дело.

Розовая принцесса с непониманием посмотрела на Сансет.

— Я отнюдь не… — начала было она, но единорожке не хотелось оставаться рядом с ней ни единой лишней секунды. Мало ли, что она учудит своей магией.

— И захлопни уже свои опахала! — Оттеснив её крыло с пути, она двинулась в сторону выхода. — Идём, Шайнинг.

Погрустневыший Шайнинг бросил последний взгляд на принцессу.

— Д-да. До свидания, ваше высочество! — выкрикнул он, прежде чем последовать за Сансет.

Школьный дворик встретил единорожку удушливой полуденной жарой. Материнское светило нещадно поливало лучами каменную брусчатку, и многочисленные студенты бродили прямо по траве, не желая обжигать копыта на раскалённой на солнце дорожке. Сансет же спокойно ступала по ней, а вот Шайнинг быстро свернул в тень под деревом, спасаясь от жары. Всё ещё раздражённая, она нехотя двинулась за ним.

— Не понимаю, за что ты с ней так? Она же ничего плохого не сделала, — недоумевал он, уводя её всё дальше в тень. Или от посторонних глаз?

— Это только тебе так кажется, — сердито буркнула единорожка и прикусила язык. Она ещё не до конца решила, стоит ли Шайнингу рассказывать, что она увидела сегодня утром у дверей школы. Вероятно, стоит пока попридержать эту информацию. — Ты же сам видишь, как все радостно скачут под её дудку, а она и рада, — сказала Сансет ровно столько, чтобы не выдать самого важного. — Держись от неё подальше.

Её просьба потонула в напряжённом молчании между ними, и золотистая единорожка заподозорила что-то неладное. Белый единорог замер спиной к ней, поэтому она не могла видеть его реакции на свои последние слова.

— Сансет. — Когда он наконец заговорил, единорожка почувствовала лёгкий укол тревоги.

Неужели его так сильно задело то, как она обращалась с Кейденс?

— В чём дело? — спросила Сансет.

— Нам надо поговорить.

Шайнинг медленно развернулся к ней лицом, непрошибаемо серьёзным, словно речь шла о чём-то действительно важном.

— О чём? — осторожно поинтересовалась единорожка. Ей всё меньше нравилось происходящее.

Кадет нерешительно переступил с ноги на ногу, уронив взгляд куда-то под копыта.

— Тогда, на Гала… — тихо произнёс он и вновь замолчал.

Его глаза блуждали по траве, словно он не мог подобрать нужных слов. Это мучительное напряжение длилось так долго, что единорожка больше не могла этого выносить.

— Шайнинг, не тяни резину! — выпалила Сансет. — Говори, что ты хотел?

Белый жеребец вздрогнул от её голоса и обнял себя копытом, словно пытаясь защититься от её гнева.

— В общем, я не считаю, что это было чем-то правильным. Если ты понимаешь, о чём я… — сказал он наконец, после чего снова затих.

Сансет посмотрела на него так, словно он заговорил на совершенно другом языке.

И вообще, что именно было для него таким неправильным?

— Нет, не понимаю, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подбирается ком обиды.

— Думаю, нам больше не стоит этого делать.

Слова Шайнинга ударили наотмашь, мгновенно выбив опору из-под копыт. Пошатнувшись, Сансет упала крупом в траву и застыла, словно её посреди жаркого летнего дня внезапно сковало ледяной стужей. Её взгляд устремился куда-то в пустоту от абсолютного парализующего неверия.

— Что? — одними губами спросила она.

Её нижняя губа едва заметно дрогнула, но Сансет тут же с глухой яростью стиснула зубы до скрежета, отчаянно пытаясь удержать ускользающее самообладание.

Вся та нежность, что он подарил ей в той смотровой башне, прямо сейчас на глазах превращалась в разъедающий сердце яд.

Неужели всё это было одной большой ложью?

Её верный Шайнинг, друг и защитник — берёт слова своей клятвы обратно?

Кадет смотрел на неё с каким-то непостижимым холодом, точно не понимал, как сильно её ранил. Точно всё произошедшее тогда не имело для него никакого значения.

Сансет устремила на кадета потемневший ледяной взгляд, в котором искреннее подростковое горе пополам смешалось с зарождающейся глухой ненавистью.

— Шайнинг, ты издеваешься? — угрожающий голос Сансет сорвался на свистящий шёпот.

Белый жеребец от этого тона мгновенно отпрянул назад, и в его глазах промелькнул самый настоящий неподдельный страх перед её назревающим гневом.

— Нет, вовсе нет, я… — лихорадочно забормотал он, примирительно вскидывая передние копыта и часто дыша.

— Тогда объясни мне, что происходит! — резко перебила его единорожка, делая шаг вперёд.

Ком удушающей обиды в горле всё ещё мешал дышать, но на смену парализующему ступору уже приходила чистая обжигающая злость.

— Прости, Сансет. Прости меня, это была неудачная шутка, — Шайнинг виновато опустил уши, и вся его напускная серьёзность окончательно рассыпалась. Он судорожно сглотнул, пряча глаза, и нервно посмеялся. — Я всего лишь пошутил. Всё нормально, ясно? Всё как прежде.

Золотистая кобылка наградила его долгим тяжёлым взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Напряжение, сковавшее её тело, начало медленно отпускать, оставляя после себя лишь давящую усталость.

Подозрительно легко он пошёл на попятную. Слишком быстро сменил настроение. Буквально секунду спустя он буднично улыбался, будто это не он только что растоптал её чувства в прах.

Сансет наверняка не знала, чего он на самом деле добивался этим разговором, но была твёрдо намерена это узнать. Не сейчас, но со временем.

— Больше никогда так не делай, — процедила она сквозь зубы, но её взгляд по-прежнему оставался ледяным и предостерегающим.

— Больше не буду, честно, — кадет облегчённо выдохнул, поспешно поправляя съехавший ремень школьной сумки, словно это могло спасти его от неловкости момента. Он нервно переступил с ноги на ногу и сделал ещё один шаг назад, прочь от неё. — Мне.. мне пора. Пока.

Резко развернувшись, Шайнинг Армор поспешил скрыться за воротами школы, а Сансет так и осталась стоять на месте, пытаясь унять всё ещё бешено колотящееся в груди сердце и смутно понимая, что эта “шутка” была слишком похожа на правду.

Понимая, что никакой совместной тренировки сегодня, видимо, уже не будет, единорожка понуро поплелась в замок. Тяжёлые мысли тучами роились у неё в голове, одна хуже другой, и под этой тяжестью ей хотелось поскорее вернуться в башню и немного выспаться перед бессонной ночью с дневником Луны. Слишком много волнений на сегодня.

Но, к своему огромному разочарованию, на пути в башню Сансет встретила в коридоре принцессу Селестию. Помня утренний инцидент, единорожке не особенно хотелось разговаривать с матерью, но та была явно чем-то озабочена и несла в магическом захвате большой деревянный сундук, украшенный потемневшим от времени серебром.

— Я как раз искала тебя, Санни, — негромко произнесла белый аликорн, и звук её мягкого голоса заставил Сансет внутренне подобраться, натягивая привычную защитную маску невозмутимости. — Помнишь, я обещала, что подготовлю для тебя кое-что важное? Время пришло. Нам нужно место, где нас никто не побеспокоит.

Сансет мрачно скользнула взглядом по загадочному сундуку, чувствуя, как под рёбрами вновь зашевелилась глухая тревога. На мгновение ей захотелось развернуться и уйти, сославшись на усталость, но упрямая гордость и жгучее любопытство перевесили страх.

— Ладно, идём в мою башню, — сухо ответила единорожка, холодно и официально склонив голову.

По крайней мере, ей не придётся потом куда-то идти после очередного сложного разговора, ведь в любой момент можно просто вытолкать мать за дверь, ведь здесь только её владения, хоть и небольшие.

Поднявшись в гостиную, Селестия водрузила сундук на широкий белый стол. Она замерла, не отводя от него взгляд. Отчего-то сейчас мать была на редкость молчалива. Плотно прижав к спине сложенные крылья, она медленно обернулась, и лишь тогда Сансет заметила тень печали на её лице.

— На самом деле, я давно должна была тебе об этом рассказать, — сказала она с какой-то странной смесью меланхолии и вины.

Сердце Сансет подскочило и тревожно забилось в груди.

— Об отце… — невольно вырвалось у неё.

Селестия с непониманием подняла на неё глаза, и она прикусила язык.

Она снова ошиблась. Да и на что, собственно, она надеялась? Единорожка сама попросила её молчать, если эта тема так травмирует мать. Крайне маловероятно, что после такого она сразу захочет о нём рассказать.

— В любом случае именно ты должна принять на себя эту ответственную ношу, — продолжила принцесса, и её голос дрогнул. — Спасти… мою сестру.

По спине Сансет пробежал холодок.

Она решила рассказать ей о Луне, своей сестре, дневник которой единорожка читала ночами. Но что ей в таком случае нужно от самой единорожки?

Её захлестнула новая волна паранойи, но, стараясь не показывать своего страха, Сансет насмешливо фыркнула.

— Ну приехали, — язвительно произнесла она. — Сказка о спящей принцессе оказалась правдой. Сказка о лунной кобыле оказалась правдой. Какую ещё сказку ты планируешь воплотить в реальность? — нервно спросила кобылка, чувствуя как всё её тело напрягается, словно взведённая пружина, готовое в любой момент обратиться в бегство.

Селестия шагнула вперёд, и Сансет машинально отшатнулась от неё, но та, нагнувшись, лишь мягко положила крыло ей на плечо.

— Послушай меня, Сансет, — приглушённым голосом заговорила принцесса. — Моя сестра, она…

Аликорн на секунду осеклась и её глаза стали заметно влажными, но, решительно совладав с собой, она продолжила:

— Она — мой самый главный и самый важный секрет. И я вверяю его в твои копыта. Не Кейденс, не Блюбладу, не кому-либо ещё. Тебе, — тихо, но отчётливо сказала Селестия, и её голос слегка задрожал. — Пожалуйста, спаси её.

От такого внезапного проявления эмоций единорожка совсем растерялась. Ещё ни разу она не видела мать на грани слёз.

На смену страху пришло полнейшее смятение, и Сансет даже не знала, чем успокоить принцессу.

— В каком смысле — спасти? — беспомощно выдавила она. Ещё минуту назад единорожка думала, что матери на неё плевать, а тут, оказывается, для неё есть целая миссия, с которой совсем непонятно, что теперь делать.

Селестия присела рядом с растерянной единорожкой. Её взгляд устремился в пустоту, словно она вновь окунулась в старые воспоминания, полные горечи и взаимных обид.

— Через тысячу лет в самый длинный день в году звёзды помогут ей сбежать, и тогда на Эквестрию опустится вечная ночь, — произнесла принцесса, цитируя старую легенду. Однако из её уст она звучала достаточно устрашающе.

Но почему Луна захотела вечной тьмы?

Вспомнив о дневнике, в котором может найтись ответ на этот вопрос, Сансет взволнованно заёрзала на месте.

Только бы мать внезапно не вошла в её спальню, ведь дневник так и остался лежать на прикроватном столике. Но единорожка тут же отогнала от себя тревожные мысли: дневник зачарован и замаскирован под нелепую книжонку, на которую при дневном свете не падут подозрения. Всё было сделано лишь для того, чтобы такая пони, как Селестия, не совала нос в чужие дела.

“Спасибо, Луна,” — мысленно поблагодарила она автора дневника и вновь повернулась к матери.

— Её сердце заражено тьмой, и имя ей — Найтмер Мун. — При звуке её имени, крылья принцессы нервно дрогнули. Вряд ли она желала показать дочери своё истинное беспокойство, но язык тела всё сказал за неё.

Сансет тяжело сглотнула. От волнения у неё совершенно пересохло в горле.

— И ты хочешь, чтобы я очистила её? — с сомнением в голосе поинтересовалась единорожка. — Боюсь, что я не экзорцист, чтобы с этим справиться.

Но Селестия с готовностью кинула, будто уже ждала от неё этих слов.

— У нас уже есть всё необходимое для её очищения, — произнесла она и открыла сундук перед озадаченной Сансет.

Внутри оказались пять увесистых каменных сфер, на которых красовались неизвестные символы. Старинные артефакты, что считались давно утерянными, если судить по той же легенде.

Глаза Сансет расширились от восторга — это были идеальные объекты исследования для научной конференции. Вот только…

Единорожка опасливо покосилась на мать. Позволит ли она использовать настолько древние реликвии в обычном школьном проекте? Что-то подсказывало Сансет, что не стоило делать этого втихаря.

Белый аликорн отошла от стола, позволяя ученице внимательнее осмотреть артефакты.

— Это — Элементы Гармонии, — объяснила она. — Древние столпы Эквестрии завещали нам эти артефакты для борьбы со злом.

“Со злом”.

С неудобной сестрой, которую не слышали и не хотели слышать.

Наверное, вопрос времени, когда сама Сансет станет такой неудобной дочерью.

Золотистая пони скривила губы.

— Что же ты не воспользуешься ими сама? — вырвалось у неё не без издёвки. Она слишком поздно сообразила, что вопрос был слишком грубым и наглым, хоть и логичным.

Однако, вместо ожидаемой вспышки раздражения, Селестия вновь потупила взор.

— Я не могу, — с некоторой заминкой призналась она. — Они мне больше не подвластны.

Сансет удивлённо вскинула бровь.

С какой это стати всемогущий аликорн, жонглирующий чужими разумами, не может обуздать великое древнее оружие, которым ранее без проблем убирал всех неугодных со своего пути?

— Почему?

Не выдержав её пытливого взгляда, Селестия отвела глаза. Она медленно вздохнула, словно раздумывая, стоит ли что-то рассказывать, затем прикрыла глаза.

— Я… сама заточила свою сестру на луне, — сказала наконец принцесса. — Сотворив с их помощью зло однажды, навсегда теряешь возможность их использования. Это была минутная слабость, но даже её мне хватило. Я почти сразу же пожалела о содеянном.

Даже открыв глаза, аликорн всё ещё избегала смотреть на неё, и впервые за долгое время Сансет увидела перед собой не суровую правительницу, а обычную пони, пристыженную за грубую ошибку.

Конечно же, древние артефакты не могли сами отправить Луну в изгнание. Они могли излечить её душу, но Селестия, что их направляла, пожелала вовсе не избавления от теней. Она пожелала единолично править как небесными телами, так и всей Эквестрией. Вот он, великий тёмный секрет, самый чудовищный и самый постыдный в жизни идеальной солнечной правительницы.

— И почему я не удивлена, — тихо произнесла единорожка, обращаясь скорее к своим мыслям, чем к принцессе, но та всё же услышала её.

— Я поделилась с тобой сокровенным, Сансет. Твоя ирония здесь не вполне уместна, — с укором произнесла Селестия, и золотистая пони, спохватившись, поспешила оправдаться.

— Прости, я всё ещё немного шокирована твоими очередными тайнами, — вскинула она копыта в примирительном жесте.

Принцесса лишь вновь вздохнула, повернувшись в сторону открытого сундука. Она печально посмотрела на артефакты, словно ища у них поддержки, и единорожке показалось, что та снова погрузилась в тяжёлые мысли.

Встав на копыта, Сансет подошла ближе к столу.

— Элементы Гармонии, значит… — задумчиво произнесла она и левитировала из сундука один из камней, рассматривая его вблизи.

Обычный камень, каких немало в той же мостовой. Пустая оболочка, вместилище для магии, но без самой магии. Сансет ясно это ощущала, просто держа его в магическом поле.

Обведя взглядом остальные четыре сферы, она вернула камень в сундук, после чего твёрдо произнесла:

— Здесь чего-то не хватает.

Уши принцессы заинтересованно дрогнули. Она удивлённо посмотрела на дочь.

— Признаться, я поражена твоей догадке, — произнесла она. — Как ты поняла это?

— Очень просто, — ответила Сансет. — Сами по себе, каждый из элементов бесполезный камень, который ничего в себе не несёт. Отсутствует главный катализатор, который их объединяет. Что-то должно направлять магию, — объяснила она.

— Всё верно, — согласно кивнула принцесса. — Веселье, Щедрость, Доброта, Верность и Честность. Главный элемент — Элемент Магии, — исчез после последнего использования.

Сансет удивлённо моргнула.

Похоже, сама магия воспротивилась воле Селестии, раз уж даже один из Элементов гармонии предпочёл исчезнуть, лишь бы более не помогать солнечному тирану. Впрочем, это лишь лишний раз доказывало гнилую сущность принцессы.

— Что нужно сделать, чтобы он вновь смог появиться? — спросила единорожка, не особо надеясь на однозначный ответ. Всё-таки за столько времени Селестии так и не удалось реанимировать артефакты своими силами.

Белый аликорн устало присела, и вместе с ней будто упал тяжёлый груз ответственности. Даже её грива слегка обмякла и поникла, заструившись вниз по плечу. Селестия выглядела утомлённой, словно действительно выбилась из сил, решая всевозможные проблемы.

— Боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос, — призналась принцесса. — Многие века мы строили теории и без конца пробовали их на практике. Чего-то не хватает, но я пока не понимаю, чего. Возможно, это твоя судьба — заставить ожить Элементы Гармонии.

Голос Селестии звучал очень вымученно, словно она и не надеялась на быструю разгадку, но что-то в её словах заставило Сансет напряжённо думать.

“Ожить,” — мысленно повторила она.

Что если катализатором магии должны выступать живые пони? Их тела полны магии, и было бы глупо отбрасывать такую возможность.

Вот только…

Насколько вообще этичным будет подобный эксперимент? Нельзя было сказать наверняка, что принцесса одобрит такой подход.

Так и не заметив минутную заминку единорожки, Селестия закрыла сундук с элементами гармонии, который тут же окутало золотистое сияние её магического захвата.

— Пока что я оставлю их у себя, но если тебе потребуется более доскональное их изучение, ты можешь в любой момент спросить меня об этом, — сказала она, и лицо её вновь приобрело то непроницаемое выражение, что и всегда, будто и не было того эмоционального разговора между ними. — У нас осталось ещё несколько лет до возвращения Найтмер Мун. Не подведи меня, Сансет Шиммер, — твёрдо произнесла принцесса, будто вгоняя последний кирпич в стену между ними.

Сансет, не совсем понимая, с чего вдруг произошла такая разительная перемена настроения, покорно опустила голову.

— Да, ваше высочество, — эхом отозвалась она, подражая её тону.

Это словно отрезвило мать, и она поспешила дотронуться кончиком крыла до её щеки.

— Тебя что-то терзает, Санни? — Её тон показался единорожке скорее снисходительным, чем мягким.

Сансет дёрнула щекой, сбросив с себя её мягкие перья.

Слишком много секретов. Слишком много лжи и недоговорок.

Всего одна откровенность не исправит уже пошатнувшееся доверие.

— Скажи, почему ты скрывала всё это от меня? — спросила единорожка тихо, почти жалобно.

Белый аликорн выпрямилась во весь рост. Похоже, она наконец-то поняла, что привычные жесты успокоения с ней больше не работают. Сансет готова была поклясться, что в её глазах мелькнуло раздражение, но мать успешно это маскировала.

— Слово “скрыла” здесь не совсем подходит, — терпеливо ответила принцесса. — Бремя правления подразумевает множество тяжёлого багажа, что тянется за мной всю мою долгую жизнь. Скажем так, весь этот багаж я раскрываю тебе дозированно, чтобы всё это разом не раздавило твои хрупкие плечи.

Единорожка мысленно усмехнулась. Такими темпами очень скоро она превратит Сансет в ездовую лошадь, что будет тягать чужие тайны до скончания веков.

— Поэтому ты не рассказывала мне о Кейденс? — хмуро поинтересовалась она, и белый аликорн покачала головой.

— У этой пони своё особое предназначение, а у тебя — своё, — объяснила Селестия. — Подумай сама, для чего возлагать на тебя это знание, если ты ничем не можешь помочь в её тяжёлом пути?

Она сразу представила, как розовая принцесса снова приказывает ей нести её сумки, и лицо единорожки ту же сморщилось от отвращения.

— Мне совсем не хочется ей помогать, — призналась Сансет.

— Тем более, — отозвалась принцесса. — Если не считать долгого сна, вы примерно одного возраста с Кейденс.

Аликорн опустила сундук на пол и внимательно посмотрела на дочь. Под её взглядом Сансет стало не по себе. Ей тут же вспомнился утренний разговор, и она уже ожидала, что её снова начнут отчитывать за грубость, но мать вдруг вновь сделала долгий и усталый вздох, будто на мгновение вернулась та измученная её часть, что отвечала за искренность.

— Я не прошу тебя оберегать её, — она сильная кобылка, несмотря на свой юный возраст, — но мне очень хочется, чтобы вы поладили. Для меня это важно, понимаешь?

Селестия замерла, глядя в упор на дочь с какой-то странной непоколебимой надеждой, будто Сансет действительно могла на что-то повлиять.

Не выдержав, золотистая единорожка снова опустила голову.

— Понимаю, — ответила она. Усилием воли Сансет заставила себя вновь поднять глаза на мать. — Но и ты должна меня понять, — твёрдо произнесла она. — Могла бы хоть раз встать на мою сторону.

— Я всегда на твоей стороне, Сансет, — с готовностью произнесла принцесса. — Даже когда тебе кажется, что это не так.

“Да, я заметила,” — ядовито усмехнулась про себя единорожка, однако решила благоразумно промолчать.

Она заметила, как Селестия привычно протянула к ней крыло, но быстро отдёрнула его, словно вспомнив, что пытаться обниматься теперь бесполезно и ничем не поможет ей.

— Раз уж мы заговорили о древней магии... — Сансет постаралась, чтобы её голос прозвучал как можно более деловито, сглаживая эту странную неловкость с несостоявшимися объятиями. — Могу ли я использовать свои наработки по изучению Элементов Гармонии? Скоро Кантерлотская научная конференция, и мой доклад о структуре их связей мог бы…

— Нет, Сансет. Исключено.

Селестия перебила её мягко, но свинцово-тяжело. В её приглушённом голосе больше не было слезливой слабости — в нём мгновенно прорезался тон монументальной правительницы, которая не терпит возражений.

— Ты не должна выносить эти исследования на публику, — тихо, но с пугающей настойчивостью продолжила аликорн, глядя Сансет прямо в глаза. — Элементы Гармонии — это не просто тема для академических споров высшей школы и не повод для демонстрации твоего выдающегося таланта. Это главное оружие Эквестрии. Оружие, которое уже один раз раскололо мою семью надвое.

Селестия сделала шаг назад к столу, и её тень снова накрыла оцепеневшую единорожку.

— Если кантерлотская знать, Совет или, что ещё хуже, те, кто затаился в темноте, поймут, как именно работают эти артефакты и насколько уязвима сейчас наша защита... последствия будут катастрофическими. Я вверяю тебе судьбу моей сестры, но я умоляю тебя: запри все свои наработки об Элементах в самый дальний ящик. Пообещай мне, что мир никогда не услышит об этом.

Сансет судорожно сглотнула, чувствуя, как под этим давящим взглядом её упрямая гордость окончательно дала трещину. Селестия не просто запрещала ей выступить — она удушающей волной обрушивала на неё ответственность за безопасность целой страны, связывая по копытам обязательствами. Но сильнее страха её обжигала разрывающая сердце обида. Мечты о триумфе на научной конференции рассыпались в прах. Теперь нужно срочно искать другой объект изучения, что было не так-то просто и требовало гораздо больше времени.

Золотистая единорожка растерянно посмотрела на свои копыта. Осознание новой реальности ударило под дых: теперь она сама, против собственной воли становилась частью этой лживой системы. Хранить вековые тайны, прятать истину от чужих глаз, натягивать фальшивую маску безмятежности и молчать, молчать, молчать — она была обязана поступать точно так же, как её скрытная, погрязшая в недомолвках мать.

— Я... я обещаю, — едва слышно прошептала Сансет. Голос её надломился, а уши виновато и бессильно прижались к огненной гриве. — Обещаю, что никто ничего не узнает.

Когда Селестия со спокойной душой покинула башню, левитируя за собой сундук, единорожка наконец смогла нормально выдохнуть. Вместе с этим надрывным выдохом из её глаз хлынули горячие слёзы.

Ей было невыносимо, до дикой дрожи в теле обидно за всё, что принёс этот кошмарный день. Обидно за Шайнинга, который так трусливо отмахнулся от неё своей нелепой «шуткой», напрочь растоптав то хрупкое тепло, что зародилось между ними. Обидно за растоптанные амбиции и доклад для конференции. И самое главное — было больно от понимания, что её, дочь принцессы, в очередной раз использовали как удобный инструмент, заставив взвалить на хрупкие плечи груз чужих многовековых грехов. Она плакала от бессилия, от злости и от удушающего одиночества, которое теперь казалось ей абсолютным.

Когда буря внутри неё начала утихать, Сансет подняла голову, вытирая мокрые щеки. Она посмотрела на пустой стол, где ещё минуту назад стоял сундук, и её потемневший взгляд неожиданно приобрёл холодную острую ясность. Паника и жалость к себе мгновенно отступили, когда она вдруг осознала одну простую вещь.

Мать ушла, твёрдо уверенная в своей очередной победе, даже не подозревая, что Сансет так и не обмолвилась ни единым словом о своей революционной догадке. О том, что древние Элементы Гармонии должны ожить через живых чувствующих пони.

Да, её заставили играть по дворцовым правилам и хранить секреты, но теперь у неё появилось кое-что получше. У неё были свои собственные опасные для Дневного Престола тайны. Дневник Луны, заклинание сноходства, понимание того, как аликорны манипулируют чужим разумом, и, наконец, её личная теория о реанимации великого оружия Эквестрии.

Информация — вот что отныне становилось для Сансет главным и самым мощным оружием. И до поры до времени, пока не пробьёт нужный час, она будет держать эти козыри при себе, глубоко в душе, надёжно заперев их от чужих глаз под замком собственного разума. А уж как именно это можно использовать, она обязательно придумает.

В какой-то мере она начинала понимать брата. Каким бы честным и благородным ты ни был, всегда найдётся тот, кто попытается сломать тебе жизнь. И сбор провокационной информации теперь казался ей не подлостью, а единственным способом обезопасить себя от проблем.

* * *

“Сестра снова назвала нашу скорбь эгоизмом, а нашу ярость — гордыней. Они требуют от нас смирения, пока дневное солнце купается в лучах чужой любви, оставляя нашу ночь в абсолютном леденящем одиночестве. Но как можно усмирить пожар в груди, когда каждый вдох причиняет физическую боль? Как заставить их считаться с нами, если наша слабость — это то, чем они питаются?

Мы устали взывать к их милосердию. Если этот мир не желает принимать нашу боль, мы переплавим её в то, пред чем они склонят копыта — в абсолютную силу.

Древние тексты не лгали: магия Теней — это не порча, это великий щит для разорванной души. Это заклинание делает то, на что не способна светлая магия сестры. Оно берёт обиду, невыносимую душевную муку, бессилие и жгучую злость — и превращает в чистую неиссякаемую магическую энергию.

Внутренний огонь больше не жжёт нас изнутри. Тень забирает эти деструктивные чувства, становясь надёжной опорой. Впервые за долгие годы в нашей голове воцарилась звенящая тишина. Нам больше не больно. Наш разум чист как никогда, а сила растёт с каждым часом, подпитываясь каждым их косым взглядом. Пусть теперь попробуют назвать нас слабой”...

* * *

Ночь опустилась на Кантерлот, укрывая замок тяжёлым чернильным покрывалом, но в комнате Сансет сна не было и в помине. Единственным источником света служил дневник принцессы Луны, чей текст светился тусклым голубоватым светом. Единорожка сидела на кровати, жадно вчитываясь в едва проступающие на пергаменте строчки дневника Луны. Текст блекнул на глазах, словно таял от тепла её магии, перелистывающей страницу за страницей, но Сансет успевала ловить каждое слово.

В этот раз её взгляд намертво зацепился за новое заклинание, что было не так подробно описано, но выглядело лёгким и вполне безобидным.

Не давая сомнениям закрасться в душу, она сосредоточилась, перестроила ментальные потоки согласно инструкции и принялась колдовать. Воздух вокруг рога на секунду стал густым, а сияние изменило цвет, превратившись в грязный, чернильно-фиолетовый сполох. Тень Сансет на стене неестественно удлинилась и на мгновение словно зажила собственной жизнью. Единорожка затаила дыхание, ожидая колоссальной трансформации или резкой вспышки силы, но сияние угасло и комната снова погрузилась в привычный полумрак. Сансет удивлённо опустила глаза и осмотрела свои копыта. Тщательно прислушавшись к своим ощущениям, она пожала плечами — особой разницы она не заметила.

Единорожка разочарованно вздохнула, решив, что заклинание сработало не до конца из-за нехватки сил.

Устало потерев ноющие виски, она перевела взгляд на подоконник. Там, в стеклянной банке, освещённая блёклым светом далёких звёзд, сидела её единственная верная слушательница.

— Ну что, Физалис, скажешь, я снова занимаюсь глупостями? — тихо обратилась Сансет к гусенице, осторожно придвигая банку ближе к себе.

Маленькое существо не двигалось. За последние часы Физалис упрямо закрепилась на сухой веточке вниз головой. Прямо сейчас, на глазах у единорожки, её мягкое зеленоватое тельце покрывалось тонкой нитью. Гусеница окукливалась, медленно, но верно замуровывая себя в тесный кокон.

— Решила спрятаться от этого мира в своей собственной броне? — Сансет грустно улыбнулась, аккуратно коснувшись кончиком копыта прохладного стекла. — Понимаю тебя. Мне и самой иногда хочется запереться в таком коконе, чтобы никто не лез со своими секретами. Но ты-то оттуда выберешься бабочкой. Свободной, с красивыми крыльями. А вот мне свои крылья, кажется, придётся выгрызать у этой королевской семейки зубами.

Сансет со вздохом откинулась на подушки, уставившись в тёмный потолок. Вокруг неё сгущались тайны, её магия менялась, а верный питомец погружался в глубокий сон ради будущей трансформации. Единорожка закрыла глаза, унося за собой в мир снов твёрдое решение: она дождётся своего часа, чего бы ей это ни стоило.