Тебе чертовски повезло (гет)

Простые радости жизни (для тех, кто в бегах)

Не то чтобы у нас имелось право привередничать, но добыча из фургона оказалась более чем достойной наших мытарств. Пока варево лениво бурчало на огне, его запах заставлял невольно почувствовать себя живым, а главное, голодным существом; на бобы смотреть не хотелось, но пришлось, поскольку каждый кусок был ценен, а мясные консервы так вообще стали деликатесом.

Обед был готов. Я толкнула дверь и, ступив на крыльцо, тут же остановилась, едва взгляд, — будто так и надо, — тотчас нашёл Артура.

Он спал под деревом. Не дремал, не отдыхал в полудрёме, а крепко спал: его фигура обмякла в ложбине меж корней — одна нога вытянута, другая согнута в колене; правая рука безвольно соскользнула на траву, а вот левая застыла в неуклюжем положении — наверное, болевая судорога; его голова была запрокинута назад — похоже, шляпа самовольно слетела, и теперь по спокойному лицу бродили солнечные блики, а ветер шарил невидимой пятернёй в его волосах. Он дышал медленно и глубоко, и на какое-то время меня заворожило простое ритмичное движение его груди.

Меня вдруг ожгло от осознания, что я смотрю на него. Смотрю, кажется, безо всякого умысла, не ищу того, о чём он молчит, не угадываю того, о чём следует молчать мне самой. И в груди…

Я резко тряхнула головой, избавляясь от глупостей. Но продолжила смотреть. Это, разумеется, было неподобающе, неправильно, неразумно… и, по всему, в конечном итоге неизбежно для почти порядочной женщины. И уж всяко достойнее, чем следовать заветам О’Дрисколлов.

Подумалось, сколь цинично я рассуждала о том, чтобы заплатить жизнью Артура за свою собственную. Наверное, настолько же, насколько отчаянно затем боролась за эту самую жизнь. Так всё же ради чего? Ради него или своей совести? Или… Я поёжилась. Или ради этого момента? Момента, когда буду смотреть на человека, которого нарекла презираемым врагом, смотреть — и видеть кого угодно, но не врага, и испытывать что угодно, но не презрение. А он будет просто спать под деревом. Без следящего сквозь ресницы взгляда, без револьвера наизготовку. Словно бы доверяет — в том самом ужасном, настоящем смысле.

Я вновь затрясла головой. Чёртовы домыслы! Артур всего лишь измотан настолько, что сил не осталось на бдительность. Всяко его бравады крепче его тела. Да и пара глотков виски пришлись кстати.

Когда я принесла еду, Артур даже не среагировал на звук моих неуклюжих шагов. Я примостила котелок на пень неподалёку и присела к Моргану. Мой сдавленный стон от боли в ноге его не потревожил. Стало не по себе. Я кашлянула раз, другой, а потом с некоторой тревогой тронула его за руку. Он дёрнулся, резко сел и на несколько секунд уставился на меня в полной растерянности. Затем сон наконец разжал на нём свою хватку.

Артур поглядел по сторонам, щурясь и поскрёбывая щёку.

— Долго я спал?

— Два дня, — беззаботно бросила я.

Он тут же встрепенулся; заспанное лицо вытянулось в негодующем изумлении.

— Два… два чёртовых дня?! — прохрипел он, порываясь вскочить.

Я помешала ему, опуская руку на плечо.

— Тише, тише… — Меня пробрало сдавленным смехом. — Я пошутила. Сейчас всё ещё сегодня, ранний вечер.

Артур шумно выдохнул через нос, раздражённо закатывая глаза.

— Чтоб тебя. — Он отклонился назад и устало провёл рукой по лицу. Затем ткнул в меня взглядом исподлобья. — Я почти поверил, — пробурчал он: всё ещё недовольно, но беззлобно.

— Значит, спалось хорошо.

— Хотела, чтоб меня удар хватил?

Я тихо усмехнулась: бравого Артура Моргана хватил удар от неожиданности!

— Да, было бы забавно, если бы тебя прикончила не рана от пули, а моя безобидная шутка. — Я протянула ему шляпу в качестве жеста примирения.

Трапезу начали там же, в тёплой тени раскидистого дерева, черпая похлёбку из одного котелка и неуклюже притворяясь, что нам есть дело до хороших манер.

Артур в очередной раз поёрзал, не зная, куда пристроить левую руку. Спешно проглотив еду, я сняла свою косынку, затем, став на колени, подалась к нему. Он тут же отклонился, клацая зубами по ложке. Но мои пальцы уже поймали платок на его шее и начали развязывать узел. Я связала два платка за самые кончики, накинула повязку на его здоровое плечо и бережно уложила локоть раненой руки в мягкую петлю.

Когда я отстранилась, Артур так и остался сидеть, замерев, с ложкой в правой руке и с отблеском опасливости во взгляде.

— Это давно следовало сделать, — с виноватым вздохом заметила я.

Он наконец расслабился и коротко кивнул, позволяя руке лечь в повязку.

— Чёрт… И правда…

Возвращаясь на своё место, я иронично усмехнулась:

— А ты решил, я тебя душить кинулась?

Артур хмыкнул, наклоняясь к котелку.

— Нельзя быть слишком осторожным рядом с женщиной с твоими повадками.

— Да ты само благоразумие! — негромко воскликнула я с саркастичным восхищением. — А вдруг я действовала изящнее и подсыпала яду?

Он как раз положил в рот очередную ложку и тут же замешкался; его глаза насторожённо прищурились. Затем он смело проглотил и ухмыльнулся, посылая мне выразительный взгляд:

— Ну тогда мы умрём вместе, разве нет?

Я мысленно чертыхнулась. Подловил. Я хмыкнула, пережёвывая бобы, и пару раз кивнула:

— Что ж, из тебя весьма подходящий спутник для дороги в Ад.

— Приму за комплимент, — сухо усмехнулся Артур. — Полагаю, это самое лестное, что я могу услышать от тебя.

Я возмущённо вскинула брови.

— Я вовсе не скряга. Я бы сказала… — Я задумалась, но всего на мгновение, и легко продолжила: — У вас весьма приятный смех, мистер Морган.

Артур покосился на меня в красноречивом неверии и покачал головой.

— Больше сарказма, женщина, — упрекнул он, точно ментор. — Я смеюсь так, будто у меня в груди чёртов медведь застрял.

— Что ж, выходит, мне нравятся смеющиеся медведи, — пожала я плечами.

Его пробрал смех: недолгий, но искренний. И совсем не медвежий.

— Ты что-то, — фыркнул Артур, возвращая себе неубедительно угрюмый вид. — Разве леди предпочитают не более… эм… джентльменский смех? Не медвежий.

Я несогласно поморщилась.

— Джентльменский смех скучен, мне по душе что-то более... настоящее. Быть может, потому, что я почти порядочная женщина, а никак не леди.

Его изучающий взгляд задержался на мне, а я невозмутимо соскребала остатки похлёбки со стенок котелка.

Я и в лучшие дни не ощущала себя леди, а сейчас и подавно. Я была беглянкой. Выглядела, как беглянка, — засаленные волосы, затёртые рукава, потасканный подол; мыслила, как беглянка, — прячься, берегись, выживай; чувствовала… Об этом, пожалуй, рассуждать не стоило.

— Знаешь… — Голос Артура зазвучал очень вовремя. — Ты не так уж плоха.

Я приподняла брови в ироничном удивлении, растягивая лукавую ухмылку, и Артур тут же бросил:

— Ну, для О’Дрисколла.

— Да уж и впрямь — выстрели в кого-то, и он к тебе подобреет, — проворчала я. Что-то затрепетало в душе.

Похлёбка кончилась. Краем глаза я уловила, как Артур вытер губы тыльной стороной ладони, затем неловко замешкался и отёр руку о траву.

Я обернулась к нему и, склонив голову набок, заметила безмятежным тоном:

— Знаешь, ты тоже не похож на того, о ком травят байки парни Колма.

Его брови слегка сдвинулись к переносице, и глаза привычно посуровели.

— И что же они рассказывают? — поинтересовался Артур, искривив губу.

— Хм… Если упустить оскорбления и проклятья… — задумчиво протянула я, задерживая взгляд за его плечом. — Что ты злобный, бессердечный, несгибаемый, твердолобый, дерзкий, отчаянный и до безумия преданный. Словом, «Рука Дьявола», как кто-то сказал. — Я посмотрела на него и тихо хмыкнула. — Полагаю, титул «Дьявола» достался Датчу.

— Датч? «Дьявол»? — Артур хохотнул, прихлопнув себя по бедру. — Чего ещё ждать от этих трусливых болванов, — он качнул головой с презрительной усмешкой.

Я пожала плечами.

— О, ему приписывают много очаровательных черт. — Артур выжидательно приподнял брови, и я поделилась, хоть и с некоторой опаской: — Говорят, он труслив, потому всегда действует исподтишка и чужими руками, чтобы не запачкать свои. Что все, кто приходят в его банду, должны быть ему преданы, как Господу. Что он считает себя умнее других — своих людей, Колма, законников, а на деле — просто безумец, который слишком много мнит о себе, а все его заслуги — дело удачи.

Морган расхохотался пуще прежнего, словно услышал величайшую глупость в своей жизни.

— Да уж, этим поганцам не мешало бы укоротить языки. Вот что я тебе скажу… — начал он.

На моей памяти он был впервые столь красноречив. Его фигура выровнялась, но не грозно или воинственно, а горделиво; его глаза горели неподдельным восхищением, а голос звучал непоколебимо, при этом спокойно, полный стойкой уверенности. Он рассказывал не просто о лидере банды. И в его словах, и в том, как он их говорил, было искреннее уважение — причём не навязанное страхом или выгодой, а взращённое; не принятое как правило, потому что Датч этого требовал, а выданное ему, Датчу, за заслуги, и потому не нуждающееся в оправдании. Это были слова человека, преданного другому настолько глубоко, что вырвать эту верность можно было, пожалуй, лишь с сердцем.

У Колма бы тоже нашлась пара-тройка, может, десяток преданных ему парней. Но то была, скорее, животная преданность: ею движили выгода, страх, право сильного и инстинкт стаи. Эти несколько человек могли не глядя разменять свои жизни, чтобы вытащить вожака, — но только пока он оставался вожаком.

Датч ван дер Линде, о котором говорил Артур, был уникальным примером человека, которого принято прилюдно осуждать — за поступки, за идеи, за дерзновение против общества, а на деле — разумеется, втайне, — хочется, чтобы таких людей было чуточку больше: тех, кто руководствовались справедливостью, а не законом, даже если справедливость оказывалась грязной и кровавой. Этот Датч ван дер Линде был преступником в самую последнюю очередь.

— …В общем, Датч — хороший человек, — подытожил Артур.

Воцарилось молчание.

— Ого… — наконец обронила я.

Артур кашлянул и потёр шею, будто смутившись то ли моего удивления, то ли собственного порыва. Мне же подумалось о другом.

— А что же насчёт тебя?

Он словно бы смутился ещё больше, хотя в моём тоне было лишь праздное любопытство.

— Ну про меня всё в целом так и есть.

— Неужели?.. — протянула я, вновь перебирая в голове все качества, что якобы принадлежали ему. — Мне вот кажется, что у тебя большое сердце.

— Ага, — насмешливо согласился Артур, — большое уродливое сердце.

Я покосилась на него с ироничной улыбкой:

— Я думала, все сердца выглядят одинаково.

— Извини, вскрыть себя я не дам. Придётся поверить на слово, что там у меня, — Артур небрежным жестом указал на свою грудь, — просто уродливый кусок мяса. Если оно вообще есть.

И вновь — ни горечи, ни стыда, ни гордости, ни сожаления. Его непринуждённый тон лишь озвучивал рядовую данность, а лицо хранило привычное сдержанное выражение. И я задавила в себе желание спорить. В конце концов, Артур знал себя лучше, разве нет?..

Я сменила позу, вытягивая больную ногу, и между делом заметила:

— Если так, ты выбрал не ту банду. Бессердечным место среди «Парней О’Дрисколла» или с теми из Толл-Триз, полагаю.

Артур негромко фыркнул.

— Я ещё не пал так низко.

Он пересел ближе к дереву, вновь устраиваясь у корней, как в кресле. Поёрзал там, подвигал рукой в повязке, и по его лицу скользнула тень удивления, будто оттого, что кусок ткани смог принести значимое облегчение.

— Ну а ты, если бы могла выбирать, к какой банде бы примкнула? — заговорил Артур, шаря в кармане, но глядя на меня сквозь прищур.

— Ни к какой, — отозвалась я. — Не надо мне такого счастья.

Артур вытащил пачку сигарет, но, заглянув внутрь, недовольно повёл глазами и со вздохом сунул пачку обратно в карман. Затем недоверчиво приподнял губу в ответ на мои слова, а во взоре читалось укоризненное «Зануда».

— Для тебя это, может, будет откровением, после жизни с О’Дрисколлами-то, но банда нужна не только для того, чтоб было веселее устраивать кровопролитие, — проговорил Артур со спокойной уверенностью. Я ответила скептичным взглядом из-под изогнутой брови. — Мы… приглядываем друг за другом, — добавил он, чуть двинув плечом. — Ну… по большей части. — Его сосредоточенное лицо смягчилось касанием ироничной улыбки.

— Ага, — протянула я, — кроме тех моментов, когда ты ускользаешь из-под присмотра, чтоб словить пулю от какой-то девицы в бегах.

Артур послал мне недовольный взгляд, да вот только угрюмость в его глазах рассеивали искры веселья. И от своей затеи он решил не отступаться.

— Ну так всё же, если бы пришлось выбирать? Давай, цветик, прикинь ради интереса, — подзадорил он.

И будто бы даже не заметил, как «цветик» сорвался с его губ. А я заметила. И ощутила знакомое жжение в груди, но предпочла отмахнуться. То ли размякнув от усталости, то ли разомлев от обеда и тёплого ласкового солнца, я испытала скорее желание поддержать эту ленивую забаву, чем потребность щёлкнуть его по носу.

Я отклонилась назад, упираясь руками в траву; веки лениво опустились.

— Что ж… — выдохнула я. — В лучшем случае я бы, конечно, вовсе выбирать не стала и предпочла бы быть самой по себе. Но если уж «ради интереса»…

Даже с закрытыми глазами я могла видеть внимательную физиономию Моргана и даже то, как его лицо вспыхнет в ответ на мой выбор, потому решила немного потянуть время и… подразнить его.

— Пожалуй, неважно, кто был бы в соперниках, — Билли Кид, Отис Миллер или Лэндон Риккетс, — в лениво-задумчивой манере протянула я, снова умолкла на несколько секунд, а затем закончила бодро и лаконично: — Я бы выбрала О’Дрисколлов.

— Издеваешься? — гулко выпалил Артур. Я не удержалась и взглянула на него сквозь ресницы. — Лучше выберешь тех, кто хочет тебя убить, чем… — он замялся и фыркнул. — Тех, кто не хочет. Очень умно.

Забавно… Мой отказ выбрать ван дер Линде как будто бы его задел. Конечно, после его оды Датчу, наверное, любой на моём месте пал бы на колени, напрашиваясь присоединиться к его банде.

— Ты сказал «ради интереса», — пожала я плечами. — Ради интереса представим, что шансы равны и парни Колма хотят моей смерти не больше, чем остальные.

— Да они же натуральное отребье! Сборище безжалостных подонков и убийц…

Я приподняла веки, глядя на него сквозь апатичный прищур.

— А вы, значит, нет?

Артур немного потупился, но взгляд его остался всё таким же острым.

— Ну, мы, конечно, не церковный хор, но мы хотя бы имеем хоть какое-то понятие о морали. Мы не причиняем вреда невинным, стараемся обходиться без насилия. Мы никогда…

— Тебе необязательно убивать человека лично, чтобы отнять его жизнь, — ровным тоном перебила я. — Забери у него пару долларов, он не сможет купить билет в дилижанс, будет добираться на перекладных, сгинет в дороге…

— Ну так это его выбор, — хрипло бросил Артур.

— Да неужели? — Я саркастично хмыкнула. — Выбор без выбора, как по мне.

Он слегка закатил глаза, но всё же закивал.

— Ладно-ладно, мы — мерзавцы, я и не спорю. Но ты бы всё равно выбрала бесчестных ублюдков Колма, а?

— Говоря начистоту, если бы мне пришлось выбирать, последнее, о чём бы я думала, это совесть и честь. Я бы думала о своей шкуре, а здесь всё просто: я знаю О’Дрисколлов и как выживать среди них. — Я пожала плечами. — Ничего личного.

Артур недоверчиво цыкнул, чуть прищурившись.

— Ты не похожа на того, кого не волнует совесть, — заметил он с бледной тенью кривой ухмылки.

— А ты не похож на бессердечного, — парировала я, а затем развела руками: — Полагаю, мы оба ошиблись.

Он медленно кивнул с тяжёлым вздохом и протянул хриплое:

— Похоже на то.

Мне почудилось эхо разочарования в его голосе, но кто знал, в чём крылась причина; в конце концов, Морган был не из тех, кто любил признавать собственную неправоту.

Мой взгляд бесцельно поплыл по пейзажу. Сложенная из тёмных брёвен хижина, устроившаяся на опушке, вдруг показалась неправдоподобно уютным уголком, как таинственный домик в лесу из сказок — обманчиво гостеприимный, в котором всегда жди подвоха. Даже в минуту лености ворчащий голос беспокойства не желал смолкать.

— Где мы сейчас? — спросила я, нарушая тишину.

Этот чёртов прищур… Мой беззаботный тон Моргана не обманул.

— Не поздновато ли спрашивать? — в светской манере поинтересовался Артур, будто по его лицу не было понятно, что его забавляет моя опрометчивость.

Я слегка двинула плечом, храня невозмутимый вид.

— Не хотела, чтобы ты сразу понял, что я не знаю эти края, — отмахнулась я.

Он насмешливо фыркнул:

— Будто это было не очевидно…

Я только повела глазами, скорее уязвлённая, чем раздражённая. Да уж, Морган был явно не из тех джентльменов, кто готов притвориться, что купился на безыскусную ложь, лишь бы не смущать леди. И тем более не из тех, кто упустил бы возможность подразнить «наивное создание».

— Ну уж извини, первый раз в бегах — растерялась.

Его губы дрогнули в ответ на мою притворную досаду.

— О, ты неплохо справляешься для первого раза.

— Ох, не льстите мне, мистер, — отмахнулась я. — Будь это так, ты бы меня не нашёл, правда?

Артур выдохнул смешок, слегка кивая.

— Правда. Но, эй, даже у лучших стрелков бывают осечки, — ободрил Морган. Насквозь лукавым тоном.

И всё же — ободрил.

Я покосилась на него с любопытством.

— Выходит, ты тоже пару раз попадался законникам?

— Пару раз — это ещё мягко сказано, — снисходительно фыркнул Артур. — Как бы мы ни были осторожны, законники всегда тут как тут.

Я многозначительно вздохнула.

— Кажется, это называется «цивилизация».

Артур скривился так, будто я выругалась совершенно неподобающим образом, а после демонстративно закатил глаза. Затем всё же поведал, в какую глушь нас занесло и какими тропами из неё можно выбраться.

— Ну а там, — он указал рукой на север, — есть станция, за перевалом.

Я проследила за его жестом. Что ж, значит, за перевалом…

Когда следующим утром, закончив с перевязкой, я попросила Артура объяснить мне дорогу к роднику, он строго сдвинул брови и принялся ёрзать на стуле, явно намереваясь вставать. Ну разумеется: принести воды — его обязанность…

— Я не за водой… Не только, — попыталась возразить я. — Лошадей напою…

Артур коротко кивнул и протянул почти скучающим тоном:

— Ладно, но я пойду с тобой.

Сердце ёкнуло: я собиралась к источнику, чтобы наконец привести себя в приличный вид, — вот только компании мужчины мне не хватало!

— Я пойду сама! — отрезала я. Вышло даже суровее, чем хотелось, и от этого брови Артура приподнялись; он чуял подвох. — Мне… мне нужно побыть одной, — раздражённо выдохнула я.

Смятение на лице Артура стало более ярким. Он открыл рот, наверное, чтобы напомнить, что мы и без того посреди леса, но затем его глаза округлились на миг — от осознания. Он тут же потупился, почёсывая шею, и буркнул небрежное: «Понял».

Мне отчего-то сделалось неловко, и я торопливо выспросила все подробности, как отыскать родник. Наконец с ведром в одной руке и поводьями в другой я заковыляла прочь, тщательно скрывая сильную хромоту. Бдящий взор Артура следовал за мной… ну или за Боудиккой, или нами обеими: он доверил мне свою лошадь с неохотой — то ли думал, что украду, то ли, что украду и сбегу… то ли беспокойство о верной кобыле было всё ещё сильнее доверия ко мне. Впрочем, ничто из этого меня не уязвило бы.

— Только… не делай глупостей, — прозвучал за спиной его хриплый голос, пропитанный грубоватой заботой.

Я оглянулась через плечо.

— Делать глупости — это по твоей части, — задиристо отозвалась я, и угол хижины скрыл из виду насупленную физиономию Артура.

Пожалуй, удача и впрямь решила обернуться к нам более доброжелательной стороной. По крайней мере, ненадолго. По-утреннему свежий воздух ещё холодил кожу, но облачная дымка над головой почти рассеялась, ветер лениво кочевал высоко в кронах, и там, где солнце ныряло меж ветвей, как в прорубь, над землёй витало приятное тепло, пахнущее сладкой хвоей и лесной сыростью. Артур считал, скоро придут затяжные дожди — нередкие гости в этих горах, так что солнечный день был славной удачей для моей затеи.

Источник оказался не так уж далеко. Укромно спрятался на скалистом склоне, и, если бы не наставления Артура, я бы его точно не отыскала. Родник выбирался из расщелины меж мшистых камней; едва слышно журчала вода в чашеобразной впадине в пару футов шириной, а из неё скромный поток бежал дальше по склону — кристально-чистый и флегматичный.

Я нетерпеливо бухнулась на колени и окунула руки в воду. Всё тело тут же пробрало дрожью — вода была ледяной, и я невольно ахнула, но рвение моё осталось прежним.

Спешить было некуда. Я позволила лошадям напиться вдоволь, а затем привязала их неподалёку; солнце тем временем поднималось всё выше, и лучи всё ближе подступали к прогалине меж сосновых крон, обещая мне кусочек тепла после во всех смыслах освежающего омовения. С каждой минутой ожидания одежда на мне будто бы становилась всё тяжелее, а пальцы припекало от желания поскорее смыть — содрать — с себя все слои грязи. Первым делом постирала блузку и юбку: зола из камина, ягоды бузины из подлеска, шишки и камень вместо стиральной доски — чем не радости жизни?.. Руки немели от усилий и холода, но, кажется, я ещё никогда прежде не чувствовала такой отрады от стирки. Затем, поозиравшись насторожённо, я скинула корсет и сорочку…

Пока одежда сохла на камнях и сосновых лапах, я наконец отдалась заботам о собственном теле. Ладони привыкли к студёному потоку, но, стоило брызнуть на плечи, как из горла против воли вырвалось звонкое восклицание, смешанное с дрожащим хихиканьем. Я охала, фыркала, шипела и вздрагивала всем телом, но снова смачивала кусок ткани и водила им по вздыбившейся мурашками коже.

Артур бы на это съязвил, непременно, приплёл бы мою «утиную» хромоту и осклабился бы бесстыже в ответ на мою остроту, и я бы плеснула на него отрезвляющую горсть студёной воды… Я замерла, опомнившись: да нет, осклабился бы он гораздо раньше! Я торопливо завертела головой, приглядываясь к лесу; щёки налились жаром. От мысли, что Морган мог смотреть, мог видеть — меня, здесь, нагишом, сердце заколотилось часто и гулко, и я невольно сжалась от смущения. Но, проклятье… Мне так живо виделось его лицо: левый уголок губ приподнят в хитрой ухмылке; веки чуть сомкнуты — скрывают за подозрительным прищуром осколки лукавых искр; голубые глаза — затоплены солнечным светом, переливаются, как чистый аквамарин, и мягкая солнечная бахрома на ресницах…

Я хлопнула ладонью по воде, а затем зачерпнула и бросила в лицо холодные капли. Снова с губ слетел резкий выдох. А толку-то?.. Это была какая-то издёвка, ей-богу.

Наконец я натянула влажную сорочку и, отыскав солнечную проплешину чуть в стороне, устроилась под деревом, прикрывая глаза, греясь в тёплых лучах, наслаждаясь ощущением согретой коры под спиной, отстранённо перебирая пальцами тяжёлые, мокрые пряди волос. Тишина казалась долгожданной и вместе с тем чуждой. Я знала, покой был таким же временным, как и ясная погода; над горизонтом уже собирались наполненные дождём облака. Может, именно поэтому хотелось впитать каждый миг этого спокойного одиночества, — ведь как знать, когда оно повторится вновь? Сейчас мне не нужно было слушать, слышать, думать, отвечать, следить за каждым вдохом. Можно было просто… молчать.

Артур бы мог сидеть напротив, прячась от солнца под шляпой. Он умел молчать, умел ценить это молчание и не бояться его, уж это я ощутила. И даже если бы один из нас тихо фыркнул или испустил долгий выдох, другой не стал бы спрашивать, будто покорно и с уважением соблюдая неписанные правила этого ритуала. Это было бы приятное молчание; тишина казалась бы ощутимой, немного вязкой, терпкой, но не вызывала бы неловкости или неуютного беспокойства.

Сердце слегка кольнуло от осознания, что, наслаждаясь тишиной и одиночеством, я мысленно готова была разделить это одиночество, да не с кем-нибудь — а с Артуром Морганом. Быть может, даже… желала. Чутьё твердило, что его вторжение в моё одиночество не потревожило бы хрупкий покой. Почему я вообще подумала о нём? И почему, чёрт возьми, я не злилась и не раздражалась о мысли о подобном вторжении? Почему в груди горело, но спокойно, и жгло не гневом, а чем-то болезненно-приятным? Я испустила разочарованный выдох. Да я словно потерявшийся щенок! Только этого не хватало…

Миновал полдень. Я натянула ещё мокрую одежду и отправилась блуждать по окрестностям, изредка поглядывая через плечо, не скрылся ли из виду склон с родником и пасущиеся рядом лошади. Всё одно далеко уйти не могла: боль в ноге гудела неустанно, порой вспыхивала, будто на голени стягивался невидимый жгут, — я уже смирилась, что, похоже, дело было не только в ране, но и в растяжении. «…ляг и подними ногу повыше», — прогудел в голове строгий голос Моргана, и живо возникла картинка: я лежу на перине, утопая в одеялах, умостив ногу на целую стопку подушек… а над душой стоят законники, звякая кандалами. То-то была бы потеха.

Среди хвоща и кустарника нашлась скудная поляна с лечебными травами. Вдали меж деревьев проглядывало мглистое небо. Артур считал, что выбираться из леса надо до того, как придут дожди, иначе можно застрять в хижине на несколько недель. Его плечо заживало; пара-тройка дней, и он мог возвращаться в седло, разумеется, будучи осторожным и держась подальше от перестрелок и езды галопом. Тут бы порадоваться, но в душе горчило тоской. Хотелось убедить себя, что всё из малодушия, — из Моргана вышел славный союзник, вот и было горько терять его. Однако же сердце наливалось всё большей тяжестью, и, как бы мне ни хотелось обманываться, ни малодушие, ни эгоизм, ни расчётливость не были тому причиной. Представив, как мы сухо прощаемся у хижины и как затем идём разными тропами, я не смогла сдержать неровный вздох. В горле запершило… Я запрокинула голову, сосредотачивая взор на ярусах сосновых лап, только бы воображение померкло.

Обратно к хижине я отправилась другим путём. Отяжелённая влажностью юбка замедляла шаг, и лошади, что теперь вели меня, то и дело останавливались: Боудикка вопросительно и требовательно фыркала, а игреневая, соглашаясь, покачивала головой. У неё, у игреневой, оказалась дурная привычка шататься, где вздумается, стоит только поводу ослабнуть, но в присутствии Боудикки — важной, собранной, горделивой кобылы, — игреневая вела себя пристойно.

Остановившись, чтобы дать ноге отдохнуть, я свободно опёрлась на Боудикку; рука бережно прижимала к груди букет трав.

— Почему «Боудикка»? — спросила я, с усилием поскрёбывая шею кобылы. Та в ответ снисходительно фыркнула. — Ну да, тебя устраивает, понимаю. Но вообще люди такого сорта, как твой хозяин, куда менее изысканны в именах… Хотя, может, тебя и не Артур так назвал? — Боудикка только хвостом махнула и продолжила жевать кустарник. — Хотя, — задумчиво протянула я, — ты, кажется, очень ему преданна, не похоже, что он тебя украл, но кто знает… ну кроме вас двоих. И всё-таки обычно таких, как ты, называют Огненными Бестиями или Рыжими Нэлли. — Боудикка повернула ко мне голову, словно бы спрашивая: «Я, по-твоему, похожа на Рыжую Нэлли»? Я усмехнулась и провела рукой по её морде. — Согласна, ты больше похоже на Боудикку. И где только взял это имя?.. Боудикка, — медленно проговорила я, и лошадь тихо фыркнула, словно в одобрение. — Как будто из легенд про короля Артура…

Я осеклась, и на губах зажглась азартная ухмылка. Наша с Морганом история, конечно, была далека от романических легенд, но было бы забавно выяснить, кому же из нас двоих досталась роль девы в беде. Меня пробрало разбойничьим смехом, едва я вообразила физиономию Артура: возмущение, гнев, уязвлённая гордость, приправленные мальчишеским весельем. Даже захотелось поскорее вернуться к хижине.

Но всё же торопиться не стала. Боудикка отыскала малинник на склоне оврага. Длинные плети гнулись низко к земле под тяжестью крупных переспелых ягод, и я кинулась их собирать, даже несмотря на занывшую болью ногу. Малина густо покрыла дно ведра. Я двинулась в обратный путь, грезя о травяном чае с ягодами и будто слыша Артурово: «Ну, на закусь для виски сойдёт». У каждого свои радости… Но всяко станет меньше ворчать, когда буду поить его «лечебной отравой»…

Боудикка вдруг резко стала, её уши повернулись вперёд.

Донёсся трескучий раскатистый хлопок.