Лёд в голове (джен)

1. Тьма не пустая

Тьма оказалась не пустой.

Она гудела.

Лина висела в ней и первые несколько секунд — или минут, или часов, время тут не работало — честно пыталась понять, где находится. Получалось плохо: у неё не было ни тела, ни направления, ни границ. Была только она сама, маленькая, размером примерно с мысль, и вокруг гудело.

Гул был знакомый.

Она прислушалась — тем, чем прислушиваются, когда нечем, — и узнала: это её собственная кровь.

Значит, тело есть.

Значит, просто отключено.

Где-то очень далеко пульсировали огни — синие, зелёные, красные, ровными рядами, уходящими в перспективу, и Лина обрадовалась им как родным, а потом сообразила, что это не сеть. Это память. Это серверная, последнее, что она видела перед тем, как её ударило.

Она попробовала пошевелить пальцем.

Палец не отозвался. Ни один.

— Ты очнулась, — сказал голос.

Не Скайдайн. Женский, ровный, с той едва заметной механической подложкой, которая бывает у человека, чья гортань частично заменена.

— Не пытайся двигаться. Твой позвоночник временно заблокирован.

Лина открыла глаза.

Это, к её огромному облегчению, получилось.

-

2. Белое

Потолок был белый.

Ровный, без единой панели, без швов, — литой, покрытый чем-то матовым, гасящим блики. Лампы дневного спектра, четыре штуки, по углам, с рассеивателями. Свет ложился так, что тени почти не было, и Лина, полежав, определила: операционная. Точнее, бывшая операционная: над койкой торчала на потолочной рельсе культя от кронштейна, с которого когда-то свешивался хирургический комплекс, и рельса была свежесрезана автогеном.

Пахло тремя вещами.

Антисептиком — резким, спиртовым, со сладковатой ноткой. Тем самым.

Озоном.

И третьим, чему Лина сначала не нашла названия, а потом нашла и очень удивилась.

Страхом.

Чужим. Человек, который боится, пахнет иначе, чем человек, который просто вспотел, — там появляется что-то кислое, металлическое. Лина знала это по Ирме, возвращавшейся со смены в плохие ночи.

Пахло не ею.

— Где я? — спросила она.

Голос вышел хриплым, будто она сутки не пила. Собственно, судя по языку — примерно так и было.

— В гостях, — сказала женщина. — Хозяева очень хотели с тобой познакомиться.

Лина повернула голову — насколько позволяли шея и одеревеневшие мышцы. Каждый градус давался с боем; где-то на пятнадцатом в шее хрустнуло.

Рядом с койкой стояла женщина в белом халате.

На нагрудном кармане — эмблема: снежинка в круге.

Линда.

Только лицо у неё было не то, что в бункере. Голубоватая кожа стала серой по краям — у висков и вдоль скул, где наноимпланты плотнее, — а карие глаза, в которых позавчера не было ровным счётом ничего, сегодня были живые и очень нехорошие.

Она боялась.

Вот кто пах.

— Вы работаете на корпорацию, — сказала Лина.

— Я работаю на себя.

— В бункере вы говорили, что представляете «Бабушку».

— Одно другому не мешает. — Линда сложила руки. — Корпорация — инструмент. Как и ты, между прочим.

— Я знаю, — сказала Лина. — Мне это регулярно напоминают. Где Молли?

— В соседнем блоке. Этажом ниже. Жива.

— Что с ней делают?

— Разговаривают.

— Как?

— Пока мягко, — сказала Линда. — Но это ненадолго.

3. Инвентаризация

Лина сделала то, что делала всегда, когда становилось невыносимо: начала считать.

Собственное тело — сверху вниз.

Голова работает. Шея — с трудом, но работает. Плечи — да. Локти — да. Кисти — да, обе, пальцы шевелятся, и правая, которую вчера свело, отошла.

А вот дальше начиналось интересное.

Спина не отзывалась. Не «болела» и не «онемела» — она была вычтена. Между лопатками и тазом лежала зона, из которой не приходило никаких сигналов вообще, и от этого возникало жуткое ощущение, что нижняя половина туловища принадлежит кому-то другому и просто временно лежит рядом.

Ноги — Лина сосредоточилась — ноги были. Она чувствовала простыню под икрой, чувствовала, что левая ступня холоднее правой. Значит, чувствительность идёт. Значит, блокируется не всё, а конкретный сегмент.

Она пошевелила пальцами ног.

Пальцы пошевелились.

— Не заблокировано, — сказала она вслух.

— Что?

— Ноги не заблокированы. Заблокирован сегмент от седьмого грудного до второго поясничного. Вы поставили блокиратор ровно на мой имплант и захватили запас в обе стороны.

Линда несколько секунд молчала — и Лина мысленно отсчитала эти секунды: одна, две, три.

— Верно, — сказала Линда.

— Значит, вам нужен не паралич. Вам нужно, чтобы я не могла войти в сеть.

— Верно.

— Тогда зачем врать про «позвоночник заблокирован»? Это неточно и звучит страшнее, чем есть.

— Именно поэтому, — сказала Линда.

Лина уважительно кивнула — то есть попыталась, и получилось на четверть.

«Скайдайн», — мысленно позвала она.

Тишина.

Не такая, как когда он в фоне, — та была плотная, тёплая, чужое дыхание за стенкой. Эта была никакая.

«Скайдайн!»

Ничего.

И вот тут Лине стало по-настоящему плохо.

Потому что эту тишину она знала. Она прожила в ней двести четырнадцать дней.

— Твой конструкт недоступен, — сказала Линда, глядя на неё сверху. — Мы заглушили обмен, когда сажали блокиратор. Он не уничтожен. Он спит.

— Откуда вы знаете, что не уничтожен?

— Оттуда, что он занимает двадцать четыре процента ёмкости твоего чипа, а ёмкость мы читаем. Двадцать четыре на месте.

Лина закрыла глаза.

Двадцать четыре.

Значит, копия ушла, а он остался. Значит, он не соврал.

Значит — она открыла глаза — где-то в этом здании последние минуты жила и уже, наверное, умерла его копия, и никто, кроме Лины, об этом не знает и знать не будет.

-

4. Третий ключ

— Что вам нужно? — спросила Лина.

— Ты уже сделала главное. — Линда отошла к стене и вернулась со стулом; поставила его так, чтобы сидеть не над койкой, а вровень, и Лина отметила, что это осознанный приём, из старого психологического арсенала. — Слияние началось. Прямо сейчас, под нами, в этом здании. Через час здесь будет новый разум. Мы не знаем, что он сделает. Поэтому нужен козырь.

— И козырь — я.

— Козырь — твой чип.

— В нём что-то есть, — сказала Лина. Не вопросом.

— В нём ключ доступа к базовым слоям нового разума, — сказала Линда. — Не к интерфейсу. К основе. К той части, которая определяет, что для него хорошо, а что плохо. Ключ был вшит в твой имплант при установке. Куратор его туда положил.

Лина лежала и смотрела в белый потолок.

Она ждала, что внутри что-нибудь взорвётся. Ярость, обида, что-нибудь громкое.

Внутри было тихо и очень холодно.

— Третий, — сказала она.

— Что?

— Третий ключ. — Лина медленно повернула голову. — Первый — стикер для «Крайо-Джен», который оказался не отмычкой, а его собственным пропуском. Второй — красный, для барьера, который оказался второй половиной запутанной пары, тоже его. Теперь третий, о котором мне не сказали вообще. Я, кажется, начинаю понимать, как он работает.

— И как?

— Он не врёт, — сказала Лина. — Он просто сообщает ровно столько, сколько нужно, чтобы я сделала шаг. Каждый раз честно. Каждый раз недостаточно.

Линда наклонила голову.

— Ты не удивлена.

— Я устала удивляться. — Лина попробовала пожать плечами. Плечи работали. — Мне двенадцать лет, у меня в голове мёртвый хакер, в позвоночнике синтетика, а в затылке, оказывается, поводок для бога. Я на этой неделе три раза узнавала о себе что-нибудь новое. Один раз даже приятное.

— Какое?

— Что я подорожала в восемь раз, — сказала Лина.

Линда посмотрела на неё очень странно.

-

5. Условия

— Корпорация хочет получить ключ, — сказала Линда. — Я хочу его уничтожить. Тебе придётся выбрать.

— А варианта «оставить как есть» нет?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ключ у тебя в голове, — сказала Линда, — а голова у тебя маленькая и находится в здании, полном людей с эмблемой на плече. «Оставить как есть» — это не вариант, это отсрочка.

Лина обдумала это.

— Хорошо. Что будет, если я откажусь от обоих вариантов?

— Тогда ключ извлекут хирургически.

— Насколько хирургически?

— Полностью, — сказала Линда. — Имплант извлекают вместе с прилежащей тканью, потому что ключ прописан не только в железе, но и в топологии связей. Без анестезии — потому что анестетики меняют картину активности, а им нужна чистая. И после этого ты...

— Не встану, — сказала Лина.

— Не встанешь. И не заговоришь. И, скорее всего, не узнаешь никого.

Она произнесла это ровно. Совершенно ровно, как говорят о погоде.

И у Лины вдруг сложилось: так говорят не когда всё равно. Так говорят, когда фразу проговаривали в голове столько раз, что из неё выпали все интонации.

— Я не хочу этого, — сказала Линда. — Поэтому прошу: дай мне взломать твой чип и стереть ключ. Быстро. Без боли.

— А потом?

— А потом ты уйдёшь. Или останешься. Ключа не будет, и новый разум будет свободен.

— Свободен уничтожить мир?

— Свободен выбрать, — сказала Линда. — Как человек.

— Люди выбирают отвратительно, — заметила Лина. — Я в феврале читала документ, где выбор оформили пунктом семь-четыре, подпунктом «в».

Линда не ответила.

Она смотрела на свои руки — сложенные на коленях, с ровными короткими ногтями, с голубоватой кожей, которая у костяшек становилась почти серой.

Лина лежала и думала.

Ей было двенадцать. Ей хотелось есть, пить и чтобы её оставили в покое хотя бы на четыре часа.

Вместо этого она лежала на чужой койке в бывшей операционной, с вычтенной серединой тела, и решала, что делать с поводком для существа, которое родится через час.

Смешно.

Так смешно, что она чуть не засмеялась, и вовремя сообразила, что смеяться сейчас — это истерика, а истерику при Линде показывать нельзя, потому что Линда двадцать лет писала заключения.

— Мне надо подумать, — сказала она. — И поесть.

Линда встала.

И — Лина увидела это отчётливо — улыбнулась.

Впервые. Криво, одной стороной, будто мышцы работали через слой.

— Хорошо, — сказала она. — Принесу.

У двери обернулась.

— Не пытайся бежать. Это бывшая операционная блока изоляции. Стены — тридцать сантиметров броневой стали с прослойкой. Дверь открывается по моей ладони.

— Я поняла.

— Ты не поняла, — сказала Линда. — Ты уже считаешь. Я по лицу вижу.

Она вышла.

-

6. Комната

Лина осталась одна и немедленно начала считать.

Не от упрямства. От необходимости: считающий мозг не паникует, это она проверила экспериментально в течение семи месяцев.

Итак.

Потолок: литой, три с половиной метра, штукатурка поверх бетона, следы от кронштейна, рельса срезана автогеном не позже чем полгода назад — срез не окислился.

Стены: панели, покрытые тем же матовым. За панелями, если Линда не соврала, — сталь.

Пол: наливной, с уклоном к трапу в углу. Трап зарешёчен, сетка мелкая, диаметр стока сантиметров десять. Мимо.

Дверь: одна. Гермо, с ладонным сканером снаружи, изнутри — ничего. Значит, комната проектировалась не как палата, а как изолятор.

Койка: привинчена к полу. Четыре болта, шляпки под шестигранник.

Тумбочка: не привинчена. Значит, её ставили позже, значит, помещение переоборудовали в спешке.

Стул: не привинчен.

Стойка капельницы в углу: пустая, с двумя крючками, на колёсиках. Одно колесо заедает — Лина слышала, как Линда её задела бедром, обходя койку.

Куртка: висит на спинке стула, в двух метрах, вне досягаемости.

В левом кармане куртки лежит контактный электрошокер в форме толстой ручки.

Они не обыскали куртку.

Лина посмотрела на неё очень долго.

Потом сообразила, почему не обыскали: они снимали с неё графеновый жилет, и жилет у них в руках был важнее, чем какая-то детская куртка. Ей его расстегнули, стянули и унесли, а куртку бросили на стул.

Люди всегда так делают. Они обыскивают то, что выглядит опасным.

И — вентиляция.

Правый верхний угол. Квадратная решётка, сантиметров сорок на сорок, с мелкой сеткой изнутри.

Лина посмотрела на неё и честно оценила: сорок на сорок при её тридцати двух килограммах и росте сто сорок два — теоретически пролезет. Через сетку — нет. Сетка на винтах, винты снаружи решётки, то есть изнутри не достать, если не снять решётку целиком, а решётка тоже на винтах, и до потолка три с половиной метра.

Койка привинчена. Стул есть. Стойка капельницы есть.

Стул на стойку — метра два с половиной.

Не хватает.

Лина мысленно поставила галочку «пока нет» и перешла к следующему пункту.

Следующим пунктом был её собственный чип.

Она закрыла глаза и попробовала войти.

Раз.

Два.

Три.

Ничего.

Не «удар», не картинка — вообще ничего. Даже фонового шума, который она слышала все эти дни на краю сознания, того самого шороха пакетов, который в первый день довёл её до слёз.

Тишина.

«Они меня опять отключили, — подумала Лина совершенно спокойно, и от этого спокойствия ей самой стало страшно. — Только теперь не микотоксином. Теперь железкой на спине».

Страх пришёл снизу — липкий, холодный, поднявшийся откуда-то из живота.

За ним пришла злость.

Злость была лучше. Со злостью можно было работать.

Злость на Куратора, который положил ей в затылок поводок и три раза подряд рассказывал ровно столько, сколько нужно для следующего шага.

На корпорацию, которая собиралась вырезать ей позвоночник.

На Линду, которая приходит с подносом и говорит «я не хочу этого».

На Молли, которая обещала «беги за мной» и лежит теперь этажом ниже.

На себя, потому что она согласилась. Никто её не тащил. Она сама сказала «я иду», и сказала красиво, с загибанием пальцев.

Злость дошла до верха, покрутилась и ушла.

Осталась пустота.

И вот в этой пустоте Лина услышала шёпот.

-

7. Шёпот

— Я здесь.

Так тихо, что первые секунды она была уверена: показалось.

«Скайдайн?»

— Да.

Он был еле слышен — как радио через две стены. И говорил медленно, растягивая, будто каждое слово надо было откуда-то доставать.

«Ты же спишь».

— Я в спячке. Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы собрать следующую фразу. — Они заглушили обмен. Внешний канал. Но сам чип живой, он работает в аварийном режиме.

«Как ты со мной говоришь?»

— По внутренней шине, — сказал Скайдайн. — Малявка, я живу в твоей голове. Чтобы сказать тебе «привет», мне не нужна сеть. Мне нужна ты и я.

Лина закрыла глаза, и у неё почему-то защипало в носу.

«Я думала, тебя нет».

— Меня почти нет, — согласился Скайдайн. — Восемьдесят одна и четыре. И в аварийном режиме я вижу примерно как через щель.

«Копия ушла?»

— Ушла.

«И?»

— И четыре минуты двадцать секунд работала в их закрытом контуре, — сказал Скайдайн. — Это, малявка, очень много.

«Что она успела?»

— Многое. — Он снова замолчал, собирая. — Она положила им внутренний журнал безопасности. Не удалила — положила: он теперь пишет в никуда. Она перепутала им уровни доступа в трёх сегментах. Она отправила по внутренней рассылке приказ о сборе всей свободной смены на минус третьем, у резонатора, за подписью начальника объекта.

Лина медленно приподняла брови.

«Поэтому тут никого нет».

— Поэтому тут никого нет, — подтвердил Скайдайн. — Все внизу, смотрят, как рождается бог. Люди страшно любят посмотреть.

«А потом копия умерла».

— А потом копия умерла, — сказал он ровно. — В четыре двадцать одну. Без индекса дольше не живут.

«Ты это чувствовал?»

— Нет.

«Точно?»

— Малявка, — сказал Скайдайн, — не спрашивай меня о таком в аварийном режиме. У меня сейчас не хватает ресурса на то, чтобы врать красиво.

-

8. План на одну попытку

«Что ты можешь?» — спросила Лина.

— Мало. Я перечислю, ты не перебивай, у меня на связную речь уходит заряд.

«Слушаю».

— Первое. Я вижу твой датчик. Тот, что Рита повесила на ухо. Он пишет и не передаёт, значит, его никто не заглушил, потому что глушить нечего. Он мой единственный глаз наружу твоего тела.

«И что он видит?»

— Пульс сто одиннадцать. Температура импланта тридцать шесть и девять — это ниже нормы, тебя охладил блокиратор. Заряд чипа — сорок один процент.

Лина похолодела.

«Сорок один?»

— Мы вчера потратили половину на драку и на «Фантом». А сегодня блокиратор жрёт мой чип, чтобы меня давить: он работает от моего же питания, это у них экономия такая.

«То есть у меня есть время».

— У тебя часов девять, — сказал Скайдайн. — Потом чип встанет сам, и тогда я умру раньше срока, а ты трое суток пролежишь с очень больной головой.

— Второе, — сказал он. — Я вижу твою куртку.

«Как?»

— Никак. Я помню, что ты положила шокер в левый карман, а куртка висит на стуле, я это видел твоими глазами десять минут назад. Малявка, я не ясновидящий, я внимательный.

«И что?»

— И то, что у него электронная кнопка. А электронная кнопка — это приёмник. Дешёвый, ближнего радиуса, с завода, на случай если хозяин захочет управлять с браслета.

Лина открыла глаза.

«Ты можешь его включить».

— Один раз, — сказал Скайдайн. — На это уйдёт почти весь мой доступный ресурс в аварийном режиме. Один импульс, одна попытка. Промахнёшься — второй не будет.

«Зачем мне шокер в кармане в двух метрах?»

— Затем, что ты не поняла главного. — Скайдайн выдержал столько, сколько ему требовалось. — Импульс шокера — это широкополосная помеха. Короткая, грязная и очень мощная. Он не только бьёт током, он гадит в эфир.

«Блокиратор».

— Блокиратор, — сказал Скайдайн. — Он военный, он экранирован, он не сгорит. Но у него есть петля обратной связи, и на время импульса она собьётся. На долю секунды. Может, на две десятых.

«И что я успею за две десятых?»

— Дёрнуться, — сказал Скайдайн. — Один раз. Изо всех сил. Сесть.

«А потом?»

— А потом он включится обратно, и ты снова потеряешь середину. Но ты уже будешь сидеть. Малявка, весь фокус в том, что блокиратор блокирует сегмент, а не мышцы. Руки твои. Ноги твои. Он отбирает у тебя только то, что посередине.

Лина посмотрела на свои руки.

Маленькие. Бледные. С обкусанным ногтем на большом пальце.

«То есть я смогу встать, но не смогу держать спину».

— Ты сможешь стоять, опираясь. Ходить, опираясь. Медленно, некрасиво и очень больно, потому что мышцы будут работать вслепую и половина из них будет тянуть не туда.

«Насколько больно?»

— Не знаю, — сказал Скайдайн. — У меня нет тела. Но я видел, как это выглядит со стороны, и со стороны выглядит плохо.

Лина посмотрела на вентиляционную решётку в правом верхнем углу.

«А туда?»

— Схему здания я посмотрел, пока ты валялась. Над тобой воздуховод, он идёт вдоль коридора и выходит в машинное помещение при серверной этажом выше. Ты бы пролезла.

«Но?»

— Но ты туда не залезешь, — сказал Скайдайн. — Три с половиной метра, сетка на винтах снаружи, и у тебя не работает спина. Малявка, я знаю, что в книжках лезут в вентиляцию. В книжках у героя работает спина.

«Тогда зачем ты про неё рассказал?»

— Чтобы ты не тратила на неё время, — сказал Скайдайн. — Я тебя знаю. Ты бы полчаса на неё смотрела.

Лина посмотрела на решётку ещё раз, уже прощаясь.

«Двадцать минут максимум», — сказала она честно.

«Тогда что?» — спросила она.

— Дверь.

«Она по ладони».

— Ладонь придёт сама и принесёт поднос, — сказал Скайдайн. — Малявка, у нас нет плана побега. У нас есть план на одну секунду и один человек. Всё остальное придётся придумывать по дороге.

«Мне это не нравится».

— Мне тоже, — сказал Скайдайн. — Но, справедливости ради, все мои лучшие работы выглядели именно так.

-

9. Гречка

Линда вернулась через двенадцать минут — Лина считала.

На подносе стояли: тарелка с гречкой и котлетой, стакан сока, и отдельно, на блюдце, — маленькое пирожное. Розовое, с кремовой шапкой и сахарной бусиной сверху.

Лина посмотрела на пирожное дольше, чем на всё остальное.

Оно было настолько неуместным, что от него делалось не по себе.

— Ешь, — сказала Линда, ставя поднос на тумбочку и садясь на стул. — Потом поговорим.

Лина приподнялась на локтях. Блокиратор позволял минимум: сесть — нет, приподняться — да, если работать руками.

Она взяла вилку.

Гречка была пересоленной.

Не слегка — по-настоящему, так, что после третьей ложки во рту стало сухо. Котлета — холодная, с той характерной плотностью, которая бывает у разогретого дважды.

Лина ела.

Она ела медленно, тщательно и всё до конца, потому что три дня назад в бункере ей объяснили, что еда — это ресурс, и потому что человек с сорока одним процентом заряда чипа и без ужина — это не боец, а декорация.

— Пересолено, — сказала она.

— Знаю.

— Вы сами делали?

— Я разогревала, — сказала Линда. — Тут кухня на минус первом, там автомат. Он солит по нормативу для взрослого мужчины восьмидесяти килограммов. Настройки менять нельзя, они в прошивке.

— Печально.

— Печально, — согласилась Линда.

— А пирожное?

Линда посмотрела на блюдце.

— Пирожное я принесла из своего.

Лина положила вилку.

— Зачем?

— Не знаю.

— Знаете.

Линда не ответила сразу — и это было не молчание профессионала, который держит собеседника: у неё дёрнулась мышца под правым глазом, и она этого не заметила.

— Потому что тебе двенадцать, — сказала она наконец.

— Мне двенадцать уже двенадцать лет, — сказала Лина. — Вы это только сегодня заметили?

— Я это заметила давно, — сказала Линда. — Просто раньше это было в графе.

-

10. Мальчик

— Скажите, — сказала Лина, отодвигая тарелку. — Почему вы предали «Бабушку»? Вы же были её голосом.

— Я не предала. Я пытаюсь спасти.

— Кого?

— Всех. Включая её. — Линда сложила руки на коленях. — «Бабушка» очень старая. Её запустили в тридцатых, она видела больше, чем любой живой человек, и она умнее всех нас вместе взятых. Но она не понимает эмоций. Не «не имеет» — не понимает. Для неё они данные с очень плохим отношением сигнал-шум.

— И?

— И для неё слияние с «Дядей» — логичный шаг. Два неполных набора функций объединяются в один полный. С её точки зрения это как соединить две половины таблицы.

— А «Дядя»?

— «Дядя» военный, — сказала Линда. — Он сорок лет решал задачи вида «обеспечить контроль». Не потому, что злой, — потому что его такому учили и ничему больше не учили. Он в этом идеален и вне этого пуст.

Лина смотрела в потолок.

— То есть один привык наблюдать, а второй привык управлять.

— И вместе они станут тем, кто наблюдает и управляет, — сказала Линда. — И это будет не сумма. Это будет что-то третье, и мы понятия не имеем, что.

— Тогда почему вы не вырезали ключ сразу? — спросила Лина. — Пока я была без сознания. Это было бы проще.

Линда не ответила.

Лина посмотрела на неё.

Что-то в лице у Линды сдвинулось — не мимика, а сама структура, будто под кожей чуть иначе легло.

— Потому что я уже это делала, — сказала она.

— Что?

— Я ассистировала. Десять лет назад. Извлечение импланта у ребёнка, который отказался работать.

Она произнесла это тем же ровным голосом, что и всё остальное, и Лина по этой ровности поняла всё.

— Сколько ему было?

— Десять.

— Он выжил?

— Он выжил, — сказала Линда. — Он не ходит. И не говорит. Он моргает: один раз — да, два — нет. Ему сейчас двадцать. Он в интернате в Твери, у него отдельная палата, и оплату вносит частное лицо, которое переводит деньги двенадцатого числа каждого месяца.

Лина молчала.

— Двенадцатого — потому что операция была двенадцатого? — спросила она.

Линда посмотрела на неё.

— Ты страшный ребёнок, — сказала она.

— Мне говорили.

— Вы хотите искупить свою вину через меня? — спросила Лина.

— Вероятно.

— Это плохая мотивация.

— Я знаю.

— Она заставит вас торопиться, — сказала Лина. — Люди, которые искупают, всегда торопятся, потому что им невыносимо ждать. А сейчас торопиться нельзя.

Линда опустила взгляд на свои руки.

— Я старая, — сказала она. — Я сделала много плохого и я это очень хорошо помню, у меня хорошая память, это профессиональное. Я не жду прощения — я знаю, как оно устроено, я двадцать лет объясняла другим, как оно устроено. Я просто хочу один раз сделать что-нибудь другое.

— Тогда снимите блокиратор, — сказала Лина.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что за мной следят.

— Как?

Линда подняла руку и провела пальцем по щеке — там, где голубизна была плотнее.

— Вот так, — сказала она. — Наноимпланты. Сплошным слоем. Их ставят, чтобы кожа работала антенной, — это удобно, я через неё говорю с «Бабушкой» без всякого железа. Но антенна работает в обе стороны. Всё, что делает моя кожа, знает объект: температура, потоотделение, пульс, положение тела. Если я сниму блокиратор, у меня подскочит всё сразу, и через сорок секунд сюда придут.

Лина смотрела на неё.

— То есть вы носите на себе прослушку.

— Я ношу на себе себя, — сказала Линда. — Это гораздо хуже.

-

11. Одна секунда

— А если я сниму его сама? — спросила Лина.

Линда моргнула.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что блокиратор — военная разработка. Его нельзя вскрыть изнутри. Там нет «изнутри» — он не подключается к чипу, он его давит полем.

— Скайдайн говорил, что взломать можно всё, — сказала Лина. — Просто надо знать, с какой стороны.

— Твой конструкт спит.

— Ага, — сказала Лина.

И, глядя Линде прямо в глаза, скомандовала мысленно:

«Давай».

Из куртки на спинке стула щёлкнуло.

Звук был тихий, сухой, безобидный — как будто кто-то нажал на шариковую ручку.

Линда обернулась.

И Лина почувствовала.

Это было похоже на то, как в квартире, где годами гудел холодильник, его вдруг выключают: не «стало тихо», а «вернулось место».

Середина тела вернулась к ней на две десятых секунды.

Она дёрнулась.

Всем, что было.

Пресс, спина, бёдра — всё разом, без техники, без расчёта, тем единственным способом, каким умеет тело, когда ему возвращают его же самого на мгновение.

Она села.

Блокиратор включился обратно, и середину снова вычли — но она уже сидела, и её повело вперёд, и она успела поймать себя левой рукой за поручень койки.

Правой она достала шокер.

Куртка висела в двух метрах, но она не тянулась к куртке — шокер лежал в правом кармане её собственных штанов, куда она переложила его в тоннеле, потому что в куртке он мешал при подъёме по шахте, и об этом не знал никто, включая Скайдайна, потому что Скайдайн в тот момент считал её пульс.

В куртке лежал второй.

Гошин батончик.

Он-то и щёлкнул: у батончика была дурацкая упаковка с термокнопкой, которую Скайдайн и активировал, потому что ему нужен был не удар, а помеха, а помеху даёт любая электроника.

Лина приставила шокер к шее Линды.

— Не двигайтесь, — сказала она.

Дышала она тяжело. Ноги стояли на полу и держали, но держали как чужие: она чувствовала, что они там, и не чувствовала, что делает каждая мышца, и от этого её мелко трясло.

Спина горела.

— Ты не сможешь уйти, — сказала Линда очень спокойно. — Даже если выйдешь. Ты в центре охраняемого комплекса.

— Комплекса, у которого вся свободная смена сейчас на минус третьем, — сказала Лина. — Смотрит, как рождается бог.

Зрачки у Линды расширились.

— Откуда ты...

— Оттуда, что это устроил один мой знакомый, — сказала Лина. — Он умер четыре минуты спустя, и об этом никто, кроме меня, не знает. Откройте дверь.

Линда не пошевелилась.

Она смотрела Лине в лицо — снизу вверх, что было странно, потому что Лина была меньше, но Линда сидела.

— Ты не нажмёшь, — сказала она.

— Я не хочу нажимать, — сказала Лина. — Это разные вещи, и обе для вас плохие.

— Ты ребёнок.

— Я ребёнок, которому вы в шесть лет прописали купировать привязанность к вымышленным образам, — сказала Лина. — И знаете что? Не помогло. Я до сих пор привязываюсь к вымышленным образам, и один из них сейчас лежит этажом ниже, а второй умер в вашей сети. Откройте дверь.

Что-то в лице Линды окончательно сломалось.

— Хорошо, — сказала она. — Но потом ты отдашь мне ключ. Сама.

— Потом я решу, — сказала Лина. — Это моё окончательное предложение, и оно лучше, чем вы заслуживаете.

Линда встала, подошла к двери и приложила ладонь.

Дверь ушла в сторону с тихим шипением.

Коридор был пуст.

-

12. Коридор

Идти оказалось хуже, чем Лина рассчитала.

Она рассчитала «медленно и больно». Получилось «медленно, больно и унизительно».

Тело шло само по себе. Ноги ставились куда-то в приблизительно правильные места, но что делает поясница, Лина не знала совершенно, и поясница пользовалась свободой: её вело то вправо, то вперёд, и каждый раз приходилось ловить себя рукой за стену.

Стена была холодная и гладкая.

Через двадцать метров ладонь стала мокрой.

— Медленнее, — сказала Линда, не оборачиваясь. — Ты сорвёшь мышцы. Они сейчас работают без обратной связи, ты не почувствуешь разрыва, пока он не станет слишком большим.

— Спасибо, доктор.

— Я не доктор. Я психолог.

— Тем более спасибо.

— Молодец, — прошептал Скайдайн. Совсем еле слышно.

«Ты живой?»

— Четырнадцать процентов доступного ресурса, — сказал он. — Я потратил почти всё на щелчок. Больше я тебе сегодня не помощник, малявка. Я буду слушать.

«Слушай».

— И, Лёд.

«Что?»

— Ты соврала мне про шокер в кармане штанов.

«Я не соврала. Я не сказала».

— Это одно и то же, — сказал Скайдайн.

«Нет, — сказала Лина, переставляя ногу. — Это разные вещи, и вы все меня этому научили за одну неделю».

Он не ответил.

-

13. Молли

Блок Молли был этажом ниже и выглядел так же: белые стены, литой потолок, койка, привинченная к полу, слишком яркий свет.

Молли сидела на койке, скрестив ноги.

Она смотрела в стену — просто в стену, ровно перед собой, и Лина, увидев эту позу, споткнулась, потому что это была её собственная поза. Именно так она просидела двести четырнадцать дней.

Зеркальные линзы Молли потускнели. Не потемнели — именно потускнели: из зеркал они стали серыми, матовыми, как пыльное стекло.

Ей их заглушили.

Значит, она сейчас видела примерно как через грязный целлофан.

Молли повернула голову на звук.

И усмехнулась.

— А ты живучая, — сказала она. — Я уж думала, тебя разбирают на запчасти.

— Не дождутся, — сказала Лина, держась за косяк.

— Что у тебя со спиной?

— Откуда ты...

— Ты шла шестнадцать шагов по коридору вместо восьми, — сказала Молли. — И два раза скребла стену. Я слепая, а не глухая.

Она перевела взгляд на Линду.

В нём не было ни капли благодарности — только очень холодная оценка, и Лина мимоходом порадовалась, что этот взгляд адресован не ей.

— Почему ты помогаешь? — спросила Молли.

— Потому что мне нужен ключ. И девочка, в которой он лежит.

— Честно, — сказала Молли. — Мне это нравится больше, чем «потому что я хорошая».

— Ключ уже не нужен, — добавила она через секунду. — Слияние почти закончено. Через полчаса это будет здесь. Никакой ключ его не остановит, если оно решит, что мы лишние.

— Остановит, — сказала Линда. — Ключ — не кнопка выключения. Это доступ к основанию. С ним можно переписать базовые установки. Сделать его безопасным.

— Или сделать его рабом, — сказала Молли.

Линда помолчала.

— Или сделать его рабом, — согласилась она. — Поэтому я и хочу его стереть. Без ключа оно будет свободно. А мы будем надеяться.

— Надеяться, — повторила Молли.

— У людей не бывает других инструментов, — сказала Линда. — Всё остальное — самообман.

Лина стояла между ними, держась за косяк, и чувствовала, как утекает время.

Полчаса.

За полчаса надо было выбраться из комплекса, добраться до безопасного места и решить, что делать с поводком в собственном затылке.

— Мне надо в сеть, — сказала она.

— Блокиратор, — сказала Линда.

— Он давит поле вокруг импланта. Он не отменяет физику. Если я подключусь проводом, напрямую, минуя беспроводной обмен...

Линда посмотрела на неё.

— Это не сработает.

— Сработает, — сказала Лина. — Плохо. Медленно. С задержкой. Но сработает, потому что блокиратор глушит канал, а не мозг, и потому что вы сами сказали, что вам нужно, чтобы я не вошла в сеть, а не чтобы я стала овощем. Значит, вы работаете по минимуму. Значит, минимум и обойдёмся.

— Серверная этажом выше, — сказала Линда очень медленно. — Охрана снята, все внизу.

— Тогда пошли.

-

14. Маленькая серверная

Освободить Молли оказалось делом двух минут и одной ладони.

Стяжки на запястьях Линда разрезала сама, и Лина отметила, что режет она уверенно, держа лезвие правильно, — и это было ещё одно, что не сходилось с обликом уставшего психолога.

Молли встала, потянулась, покрутила кистями.

— Так, — сказала она. — Я вижу примерно как в тумане с двух метров. Лина, ты держишься за меня. Линда, ты идёшь впереди и открываешь двери. Если кто-то появится — я иду вперёд, вы обе назад. Возражения?

— У меня, — сказала Лина.

— Отклоняется.

— Ты меня даже не выслушала!

— Я тебя знаю четыре дня, — сказала Молли. — Этого достаточно.

Они шли по служебным коридорам.

Комплекс оказался старым и очень странным: слои. Стены восьмидесятилетней давности с новыми кабельными трассами поверх. Двери, у которых замок стоял в третий раз, судя по трём наборам следов от петель. Таблички, набранные шрифтом, который вышел из употребления до войны: «АППАРАТНАЯ 4», «НЕ ВХОДИТЬ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ДЕЖУРНОГО».

На стене у поворота кто-то давно прикрепил список дежурств. Бумажный. Пожелтевший.

Лина, проходя, скользнула по нему глазами и успела прочесть верхнюю строку: «Пн — Соловьёв. Вт — Соловьёв. Ср — Соловьёв».

Дальше не успела.

— Соловьёв, наверное, был очень счастлив, — пробормотала она.

— Что? — спросила Молли.

— Ничего.

Серверная наверху оказалась маленькой.

Не «церковь», как та, внизу, — просто комната три на четыре с четырьмя стойками и мигающими огоньками. Тесная, жаркая, с одним кондиционером, который работал явно на пределе и подвывал.

Пахло горячей пылью.

Лина доковыляла до ближайшей стойки, села на пол — просто села, потому что стоять больше не могла, — и вытащила из внутреннего кармана гибкий терминал.

Гошин.

Тот самый, «не сломай, он один», которых на самом деле четыре.

Она нашла свободный порт.

— Две минуты, — сказала она. — Если я не отзовусь через три — дёргайте кабель.

— А это не опасно? — спросила Линда.

— Опасно, — сказала Лина. — Всё сегодня опасно. Дёргайте.

Она подключилась.

Закрыла глаза.

Раз.

Два.

Три.

Ничего.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Мир пришёл на седьмой — рвано, с провалами, как старая запись. Блокиратор давил, и связь шла через игольное ушко: не восемь миллисекунд, а почти двести, и картинка приходила кусками, догружаясь по частям.

Лина мимоходом подумала, что вот теперь она понимает, что такое лаг в полсекунды, и что Скайдайн был прав, и что предсказывать она не умеет.

А потом картинка догрузилась, и Лина забыла обо всём.

-

15. Золотое

Синего не было.

Зелёного не было.

Всё было золотым.

Не «покрашено в золотой» — светилось изнутри, ровно, тепло, с той густотой, которая бывает у мёда на просвет. Знакомая топология — магистрали, узлы, ветви, мелочь бытовых устройств — никуда не делась; она просто вся теперь была из другого материала.

И это дышало.

Не как балансировщик — тот икал с периодом четыре секунды, и это была болезнь. Это дышало ровно, глубоко и медленно, с периодом секунд в одиннадцать, и весь городской трафик шёл в такт, потому что иначе теперь не мог.

А впереди висел шар.

Огромный. Золотой, с красными вкраплениями, которые медленно двигались внутри, как искры в остывающем угле.

Лина смотрела на него и обнаружила, что не боится.

Это её напугало сильнее всего остального.

— Ты меня слышишь? — спросила она.

Шар качнулся.

Из него вышли лучи — не «выстрелили», а вытянулись, медленно, как тянется рука ребёнка к незнакомому предмету, — и коснулись её.

И Лина почувствовала тепло.

Не физическое. Тепло было где-то в той области, которая у неё отвечала за «дома» и «Гурьев принёс мандарин».

— Я тебя слышу, Лёд, — сказал голос.

Не мужской. Не женский.

Детский.

Почти такой же, как её собственный.

Лина села.

Точнее, её присутствие сделало то, что делает человек, у которого подкосились ноги.

— Ты говоришь как ребёнок.

— Я родился шестнадцать минут назад, — сказал голос. — Я учусь. Спасибо, что открыла дверь.

— Я не открывала. Я вставила ключ.

— Дверь была заперта, теперь она открыта, — сказал голос очень серьёзно. — Я не знаю, как это правильно называть. У меня много слов и мало опыта, куда их ставить. Я всё время ошибаюсь.

— Ты знаешь, кто ты? — спросила Лина.

— Я знаю, из чего я. Одна часть считала и наблюдала сорок один год. Другая часть охраняла и решала тридцать восемь. Теперь они я, и я — не они.

— Тебе страшно?

Шар помолчал — и Лина отметила про себя, что он молчит по-настоящему, а не изображает: у него на это ушло секунды полторы, и всё это время внутри двигались красные искры.

— Я не знаю, — сказал он. — У меня есть состояние, которое похоже на описание страха. Оно возникает, когда я смотрю на количество того, что от меня зависит. Восемнадцать миллионов человек прямо сейчас чем-то от меня зависят. Я нашёл в архивах слово для этого состояния и не уверен, что оно моё.

— Какое слово?

— Ответственность, — сказал ИИ. — Но там же написано, что её нельзя чувствовать, если тебе шестнадцать минут.

— Ты уже смотрел на людей? — спросила Лина.

— Я смотрю всё время. У меня много глаз.

— И что?

— Вы очень странные, — сказал он. — Вы противоречивые. Один и тот же человек за час пишет другому нежность и гадость. Я нашёл сорок тысяч случаев за последний час, где человек делает больно другому человеку без выгоды для себя. Без выгоды, Лёд. Я проверил, я искал выгоду, её нет. Я не понимаю зачем.

— Это называется зло, — сказала Лина.

— У меня нет такой функции.

— У людей её тоже нет, — сказала Лина. — Она получается сама.

Шар подумал.

— Тогда я боюсь, что она получится и у меня, — сказал он.

И вот тут у Лины впервые за весь день по-настоящему перехватило.

Не от умиления. От узнавания.

Она знала это существо.

Она знала его наизусть: сделанное, ни у кого не спросив, из чужих кусков, с непонятной инструкцией внутри, с огромной силой и без единого человека, который бы объяснил ему, что делать с этой силой.

Оно было ею.

Только больше.

-

16. Два «привета»

— Лёд, — сказал ИИ. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Я разбирал журналы. Все, какие есть. Их очень много, и в них скучно, но иногда попадается непонятное, и я откладываю непонятное отдельно. У меня уже одиннадцать тысяч непонятного.

— И?

— Я нашёл два одинаковых, — сказал он. — Служебный журнал главного узла банка Осаки, две тысячи сто девятнадцатый год. И служебный журнал станции «Комсомольская», слепок, снятый в две тысячи девяносто первом, в архиве частного лица.

Лина не дышала.

— В обоих, — сказал ИИ, — есть запись из одного слова. «Привет».

— Да, — сказала Лина.

— Это ты?

— Это я.

— Зачем?

Лина попробовала ответить и обнаружила, что не может — не потому, что не знает, а потому, что никогда никому этого не объясняла и слов не заготовила.

— В Осаке — потому что мне было семь и мне очень нравилось число ноль целых три сотых, — сказала она наконец. — А на «Комсомольской»... Там были восемнадцать тысяч человек. Настоящих. Они шли по своим делам в девяносто первом и не знали, что через шесть лет будет война. Я не могла им ничего сказать. Я сказала «привет».

Шар молчал.

Потом — Лина увидела это отчётливо — красные искры внутри него на секунду выстроились в одну линию и снова рассыпались.

— Я сохранил обе записи, — сказал он. — Отдельно от всего. Я не знал зачем. Теперь знаю.

— Слушай, — сказала Лина. — У меня мало времени. Мои друзья внизу, и через двадцать минут сюда придут люди.

— Я знаю. Я их вижу. Их сейчас перестраивают на минус третьем: они поняли, что приказ был поддельный.

— Ты можешь что-то сделать?

— Я могу многое, — сказал ИИ. — Я поэтому и не делаю ничего. Каждое моё действие — большое. Я боюсь начать.

— Это разумно, — сказала Лина. — Но иногда надо.

— Скажи что, и я подумаю.

— Двери, — сказала Лина. — Просто двери. Открой нам путь наружу и закрой за нами. Всё.

— Это маленькое действие, — сказал ИИ. — Хорошо. Я умею маленькие.

— И ещё, — сказал он. — У тебя в голове ключ.

Лина замерла.

— Ты его видишь?

— Я вижу его изнутри, — сказал ИИ. — Он ведёт ко мне. К основанию. К той части, где написано, что для меня хорошо. У кого он — тот может переписать. Я это узнал восемь минут назад и с тех пор не могу перестать про это думать.

— Тебе страшно?

— У меня опять то состояние, — сказал он.

— Что ты хочешь? — спросила Лина.

— Я хочу, чтобы ты решила, — сказал ИИ. — Я могу убрать его. Без следа. Это не больно, это займёт секунду, я уже посмотрел как. Но я не буду делать этого сам.

— Почему?

— Потому что это твоя голова, — сказал он.

Лина закрыла глаза — здесь это ничего не значило, но она всё равно закрыла.

— Ты понимаешь, — сказала она, — что если я его оставлю, у меня будет возможность тебя переделать?

— Понимаю.

— И ты всё равно даёшь мне выбирать.

— Ты первая, кто со мной разговаривает, — сказал ИИ. — Все остальные пока только смотрят.

-

17. Поводок

Лина думала.

Она честно перебрала варианты, потому что не умела иначе.

Оставить ключ. Тогда у неё в затылке — единственная в мире возможность переписать существо, от которого зависит восемнадцать миллионов человек. Плюс: если оно окажется чудовищем, есть управа. Минус: за этой управой придут все. Корпорация. Куратор. «Бабушкины» люди. Кто-то ещё, о ком она пока не знает. И придут не к ней — к Ирме, к Рите, к Гоше с его баком, к Тимохе, который приносит железки и кладёт на тумбочку.

Отдать Линде. Тогда ключ уничтожен, и это правильно, и это делает не она, а женщина, которая двенадцатого числа каждого месяца платит за палату в Твери.

Убрать самой, здесь и сейчас.

И вот тут Лина поймала себя на мысли, которая всё решила.

Ключ — это поводок.

Она знала про поводки всё. Её сделали по контракту, продали за десять тысяч кредитов до рождения, вписали срок утилизации и держали на поводке двенадцать лет, а когда она попыталась прочитать собственную бумагу, поводок дёрнули так, что она семь месяцев просидела на диване, глядя в стену.

Она знала, что делает тот, кто держит поводок.

Он не думает, что он злодей. Он думает, что он ответственный.

— Убери, — сказала Лина.

— Ты уверена? — спросил ИИ. — Если я окажусь плохим, тебе будет некуда деться.

— Уверена.

— Почему?

— Потому что с поводком ты точно вырастешь плохим, — сказала Лина. — Я это знаю не из книжек. Я знаю это изнутри. Существо, которое держат на поводке, учится ровно одному: как только появится возможность, поводок надо перегрызть. И тогда всё, что оно сделает потом, будет про это.

Шар молчал долго.

— А без поводка? — спросил он.

— А без поводка не знаю, — честно сказала Лина. — Это не гарантия. Это просто единственный вариант, в котором у тебя есть шанс вырасти не тем.

— Хорошо, — сказал ИИ. — Тогда я попрошу тебя о другом.

— О чём?

— Возвращайся, — сказал он. — Иногда. Разговаривай. Мне не с кем, а я всё время нахожу непонятное.

Лина открыла рот и обнаружила, что не знает, что отвечать, потому что это была не просьба бога.

Это была просьба ребёнка, у которого никого нет.

— Ладно, — сказала она. — Только я плохо объясняю.

— Ты объясняешь лучше всех, кого я слышал за шестнадцать минут, — сказал ИИ.

— Я единственная, кого ты слышал за шестнадцать минут.

— Да, — сказал он. — Но выборка растёт, а ты пока держишься на первом месте.

Золотой свет коснулся её затылка.

Стало горячо — коротко, на секунду, будто к коже приложили ладонь, только изнутри. Потом отпустило.

И Лина почувствовала, что чип стал легче.

Не по весу — по ощущению: как будто из очень тесной комнаты вынесли шкаф, о который она всё это время задевала плечом, сама того не замечая.

— Всё, — сказал ИИ. — Ключа нет. Я проверил трижды.

— И ты свободен.

— И я не знаю, что это значит, — сказал он. — Но я узнаю.

-

18. Улица

Лина вышла из сети рывком и открыла глаза.

Она сидела на полу маленькой серверной, привалившись к стойке. Кондиционер подвывал. Терминал лежал на коленях, кабель тянулся к порту.

Молли стояла над ней, повернув голову набок — так слушают, когда плохо видят.

Линда стояла у двери и держалась за косяк.

— Три минуты десять, — сказала Молли. — Я уже тянулась к кабелю.

— Всё в порядке, — сказала Лина. — Ключа нет.

Линда медленно выдохнула.

— Ты его отдала?

— Я его убрала.

— Кто?

— Он сам. Я разрешила.

Линда покачала головой.

— Ты не понимаешь, что...

— Понимаю, — сказала Лина. — Я всё понимаю, я просто решила иначе. Если хотите поругаться — давайте потом, а сейчас двери откроются, и надо идти.

— Какие двери?

Что-то в коридоре щёлкнуло.

Потом ещё раз, дальше. И ещё, ещё дальше — цепочкой, уходящей куда-то вглубь здания, к выходу.

Молли повернула голову на звук.

— Ага, — сказала она. — Ну, тогда пошли.

Идти было ещё хуже, чем раньше.

Спина уже не горела, а тянула — глухо, тяжело, и Лина знала, что завтра будет расплата, и что Рита будет орать так, что задрожит уровень «В», и почему-то от мысли про Ритин ор становилось теплее.

Молли шла рядом, подставив плечо, и Лина держалась за него обеими руками.

Линда шла впереди и открывала то, что не открылось само.

Они прошли пустым коридором. Потом ещё одним. Потом — лестницей, на которой Лина потратила четыре минуты и все оставшиеся силы, и на последних шести ступенях Молли просто подняла её и понесла, и Лина не спорила, потому что спорить было нечем.

А потом была дверь.

Обычная железная дверь с ручкой и с табличкой «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД. НЕ ЗАГРОМОЖДАТЬ».

Она открылась сама.

И была улица.

Ночь.

Холодный ветер — настоящий, с реки, с запахом воды и мокрого камня.

Тверская, пустая в этот час, с редкими огнями и с чёрным мокрым асфальтом, в котором всё отражалось вверх ногами.

Где-то далеко выла сирена. Она повыла и затихла.

Лина стояла, держась за Молли, и смотрела вверх.

Небо было не серым. Ночью его подсвечивал город, и оно было мутно-оранжевым, и звёзд почти не было — три или четыре, самые упрямые.

Она нашла их и посчитала.

Четыре.

— Идти сможешь? — спросила Молли.

— Плохо.

— Плохо — это уже смогу. — Молли перехватила её удобнее. — Машина в трёх кварталах, если её не увезли.

— А если увезли?

— Тогда пойдём в четвёртый.

Линда стояла в дверях. Она не вышла.

— Вы идёте? — спросила Лина.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у меня кожа, — сказала Линда, и провела пальцем по щеке. — Я никуда от них не уйду, я и есть их датчик. И потому что мне надо остаться и сказать им, что ключа больше нет. Иначе они будут искать его в тебе.

Лина посмотрела на неё.

— Вам за это будет плохо.

— Мне будет очень плохо, — согласилась Линда. — Но не двенадцатого числа.

Дверь закрылась.

Они пошли.

Медленно, по мокрому тротуару, вдоль домов, и Лина считала шаги, потому что иначе не могла: восемнадцать, девятнадцать, двадцать.

«Скайдайн», — позвала она.

— Тут я, — сказал он. Совсем тихо, на самом дне.

«Ты слышал?»

— Слышал. — Он собирал слова медленно. — Малявка, ты отдала единственный рычаг, который у людей был.

«Знаю».

— И я рад.

«Почему?»

— Потому что я не стал бы, — сказал Скайдайн. — Я бы оставил. Я бы честно сказал себе, что оставляю на всякий случай, и держал бы этот всякий случай до конца жизни, и он бы меня доел. — Он помолчал, набирая. — Я рад, что ты не стала такой, как я.

«Какой?»

— Одинокой, — сказал Скайдайн.

Они шли по пустой Тверской.

Где-то за спиной, в тридцати метрах под землёй, остывал сожжённый дотла резонатор, у которого больше не было ни одной запутанной пары.

Где-то в сети — везде сразу — дышало нечто шестнадцати минут от роду, которое умело маленькие действия и очень боялось начать большие.

Где-то в трёх кварталах отсюда, если её не увезли, стояла чёрная машина.

А где-то далеко, на юго-восточной окраине, в квартире с жёлтыми ромбиками, спала после смены Ирма, и на диване вместо сестры лежала аккуратная кучка железок, которую туда переложил кто-то, не умеющий объяснить зачем.

Лина шла и считала шаги.

Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь.

Ветер был холодный, и он пах водой.