Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Тварь остановилась посреди леса. Не Леса — другого, почти обычного. Почти. Вскинула голову, шевельнула черными ушками, прислушиваясь: всего лишь рефлекс, зов годился не для ушей и прочих акустических приборов. И она узнала его. И потому, что знала, как он звучит, и потому, что ждала.

Круг уже менялся, сдавал позиции, деформировался, скрипя. Курильщик не должен был встретить Слепого в эту ночь. Он должен был выбраться сам — с помощью питомцев Кошатницы, но сам. И ничего, ничегошеньки не понять. И прожить жизнь, покинув в начале лета Дом — тривиальным обывателем, обычным паралитиком с неработающими ногами, начинающим алкоголиком, что в похмельных парах ловил бы вдохновение и отблески несбывшегося, слившихся для него с тех пор в едином порыве.

Ей не нравился этот Круг. Поэтому она и явилась его ломать. Отчасти поэтому. От большой части, но не только. Но сейчас была важна именно эта часть. Ещё одна часть бытия плавила свою форму и становилась — по слову её.

Это опасные игры, но Твари было не впервой. Она перекроит ровно столько, чтоб Круг покатился, замкнувшись, дальше, как ни в чем не бывало, выплюнув лишь нескольких, чья судьба изменится навсегда.

Судьба Слепого изменилась в тот день, когда он впервые почуял ее в Лесу. Когда взял ее за руку за старым дощатым столом. Когда плакал у нее на коленях, хороня Помпея.

Судьба Курильщика менялась сейчас. Ее нельзя было ломать об колено, разворачивать против ветра. Ее нужно снова направить в старое русло — до поры. Чтобы, когда эта пора придет, бывший «фазан» сбросил свои пестрые перья, сбросил свою коляску и медицинскую карточку толщиной с «Трех мушкетеров» — и смог сделать шаг. Тот, который он так и не сделал там, на том витке, который, скрежеща и стеная, становился иным прямо сейчас.

Тварь потянулась на зов и коснулась — не плеча, но души Слепого, упрямо прокладывающего путь для испуганного до полусмерти кота. Ее руки — не лапы — словно легли поверх его, погруженных в шерсть. Ее намерение добавилось к его — аккуратно, почти незаметно, лишь чуточку направляя вектор. И путь лег Слепому под ноги.

Знакомое заброшенное шоссе с прорастающим сквозь асфальт травяным ёжиком. В одну сторону оно вело в Чернолес. Где были кафе, магазинчики, ночлежка для бездомных — частью из тех, кто потерял себя, заблудившись на тропах Изнанки. Город был хорошо знаком Слепому, он бывал там не раз, приезжая на своем байке за припасами, если задерживался на этой стороне.

В другую сторону шоссе вело к Дому. Точнее — к месту, где Дом становился наиболее возможен, прилегал своими трещинами в штукатурке ближе всего.

Там справился бы даже уже и один Курильщик. Наверное. Если не потерял окончательно соображение от шока. А уж с Хозяином Дома он точно не пропадет. Вряд ли вожак станет подтыкать ему одеяло, водворив обратно в Четвертую, но что до этого одеяла проводит и проследит, чтоб как-нибудь уж подоткнул сам — это как пить дать.

Тварь удовлетворенно вздохнула и шевельнула хвостом, глядя на полную нездешнюю луну. А потом одним движением мысли перенесла себя на веранду, уже без хвоста. Включила плитку, поставила полную джезву воды. Подкурила сигарету. И уселась на перила — ждать. Даже Самые Длинные ночи когда-то кончаются. А потом он придет и обо всём ей расскажет.

* * *

Шоссе развернулось под кедами так внезапно, что Слепой едва не сбился с шага. Мгновение назад Изнанка ещё упиралась, норовила вывернуться из-под ног и рук — а теперь окружающий пейзаж стал… правильным. Узнаваемым. Узнанным.

Растрескавшийся, выщербленный, присыпанный колючей каменной крошкой асфальт старой автомобильной дороги. В его разломах — трава, упорно и неостановимо прорастающая где придется. Пыльные тихие обочины, луна — огромная, низкая, но словно усталая, тоже припорошенная пылью. Всё было знакомо. Всё было на месте.

Слепой криво усмехнулся:

— Вот оно как. Ладно. Принял.

Не в привычках домовцев было раскладывать по полочкам, почему случившееся случилось именно так. Почему именно в этот отрезок времени, а не в любой другой.

Не раскладывал и Слепой, давно уяснив: если начать в такие моменты задавать вопросы, мир обязательно спросит с тебя сам — и вряд ли ты окажешься в восторге. Но чувство чужого присутствия, еще одного усилия, направленного в ту же сторону, что и его, лёгкого, почти невесомого касания, подтверждающего и закрепляющего выбор пути, он не мог не заметить.

Он остановился. Кот на его руках всё ещё дрожал — теперь от усталости, пришедшей на смену панике. Слепой опустился на корточки прямо посреди дороги, положил ладонь на теплый загривок.

— Всё, — успокаивающе сказал, сам не зная — Курильщику или себе. — Дальше — домой.

Поднялся, перехватил кота поудобнее и пошёл вдоль шоссе — туда, где прорехи в реальности становились гуще, где Дом уже маячил серым обшарпанным боком.

Когда под ноги лег дощатый вытертый пол, а свет в глазах привычно померк, знаменуя возвращение, Курильщик уже не был котом.

Он сидел под стеной и пах испариной и пережитым страхом, скрипел кожзамом сиденья коляски, судорожно схваченной влажными пальцами так, словно та могла от него убежать. Слепой не стал его трогать. Только присел рядом, спиной к штукатурке, и закурил, прикрыв огонёк ладонью.

— Не сейчас, — сказал он ровно, когда Курильщик громко набрал воздуху, собираясь что-то сказать. — После. Считай, что тебе повезло. Или дальше считай, что ты ничего не понял. Это привычнее.

Слепой докурил до фильтра, размазал окурок о выщербину в стене и встал.

— Доберёшься? — спросил уже через плечо.

Курильщик кивнул. Сразу сообразил, что кивок в общении с их вожаком бесполезен, и выдавил полузадушенное угуканье. Потом тут же вспомнил, как над ним, четвероногим и беспомощным, нависали цепкие серые глаза — совершенно безоговорочно зрячие. Издал еще какое-то неопределенное мычание. Но Слепого уже не было в коридоре, да и вряд ли он взялся бы ему что-либо пояснять.

* * *

К изнаночному дому Слепой вернулся под утро. Под изнаночное утро, хотя в Доме всё ещё продолжалась, тянулась, ползла Самая Длинная ночь. Но всё главное было уже сделано.

Мышцы ныли от схлынувшего напряжения. Свитер слегка отдавал болотом и сильнее — кошачьим страхом. Голове было пусто и ясно разом, как после бега или перед дракой. И в эту голову сразу, стоило подойти к крыльцу, вступил запах только что сваренного кофе, вишнёвого дыма с ноткой чего-то горького.

Он поднял голову, убеждаясь: над краем перил, охватывающих веранду, виднелась буйная темная шевелюра, плечо, прикрытое черной скользкой тканью, белеющая рука, вскинутая в приветственном жесте.

Махать в ответ он не стал, но в груди разжалось, ослабило хватку, выпустив на волю выдох. Слепой не торопясь поднялся по ступенькам, оперся локтями о перила возле стола, посмотрел на бледнеющее вдали небо.

— Намёк засчитан, — коротко хмыкнув, сказал он той, что была за его спиной. — И помощь тоже. Потом расскажу. Не сейчас. Но расскажу.

Пальцы нащупали в кармане измятую пачку, высекли искру, заставив сузить зрачки. Дым скользнул в легкие, освобождая что-то внутри окончательно, спустя миг вырвался наружу, медленно тая в зыбком рассветном мареве.

Перед ним на перилах образовалась кружка со свежим горячим кофе. Поставленная тонкой загорелой рукой. В этот раз — и без цепей, и без фенечек, с золотистой крапинкой у запястья. Потом рука скрылась из поля зрения только затем, что миг спустя вместе со своей близняшкой обвить его плечи, скрытые старым растянутым свитером.

Ее дыхание почти обожгло шею сзади под волосами. Она медленно прильнула к нему всем телом, через спину заструилось заёмное тепло. Толстый свитер скрадывал ощущения, но два маленьких горячих холмика, прижавшихся под лопатками, Слепой почувствовал так, будто свитера вовсе не было.

Тело отозвалось сразу — слишком сразу, предательски — будто всё это время только и ждало отмашки. Плечи непроизвольно подались назад, в неё, и только потом пришло понимание, что уже всё: он вписан, пойман, укутан этим теплом.

— Ночь закончилась, — легко шепнула где-то возле уха Тварь, всколыхнув прямые черные пряди. — И вожак может отдохнуть.

— Иди сюда, — так же шепотом, не потому, что боялась спугнуть, а потому что сейчас не нужно было голоса. Она развернула его к себе, обвила шею гибкими руками. Целуя его, она прикрыла глаза.

Слепой и не подумал сопротивляться, когда, побуждаемый ее руками, оказался с ней лицом к лицу. Даже наоборот: шагнул навстречу сам, неловко, сразу вплотную, без зазора и тормозов — подкидышей социальных игр. Свитер, прижатый между телами, скособочился на одно плечо, норовя съехать вовсе, дыхание сбилось.

Целовать «красиво» он не умел, зато умел честно: с полной отдачей, с несуетным тщанием. Словно испытывая губами — не исчезнут ли те, другие, если продлить этот миг. Не исчезли, наоборот прижались крепче.

Его руки нашли её сами, как делали многое — совершенно в обход головы, легли вокруг стана, морща тонкую ткань платья, будто вспоминая давно известную дорогу, ведомые одним желанием — быть ещё ближе, ещё теснее. Он выдохнул ей в плечо — коротко, сбивчиво, почти смешно для того, кто привык держать стаю.

— Останься… — и замер, осознав сказанное. Оказавшись открытым больше, чем в ту, миновавшую, полную соли ночь.

Ее руки — вдоль по лицу, по ключицам, открытым безразмерным свитером, по плечам, по выступающим лопаткам. Легкие, но знающие, чего хотят. Ее губы встречают, ведут, зовут, отрываются на мгновение — только за тем, чтобы скользнуть по бьющемуся пойманной птицей пульсу — от мочки уха к плечу. Нижнюю она прикусывает, когда он вслед за ней тычется в ее шею, то ли целуя, то ли пробуя на вкус. Ее волосы щекочут лицо, когда он ныряет в них, вдыхая вишневый запах — как первый глоток воздуха после чудовищной глубины. Ее шепот: «Я здесь… Ты здесь… Мы здесь…», когда она по полшага отступает к двери, увлекая его за собой.

Дверь внутрь дома не заперта — он никогда не запирает ее — зачем? Его соседям, домов которых и не видно толком отсюда, не интересно ничего, кроме сусликов на его поле. И порой — его кофейных чашек. Дверь подается легко, сопровождая их появление приветственным скрипом, как увертюрой.

В спальне (она же гостиная, ни разу не видевшая гостей, она же единственная обжитая комната в доме) полутемно, свет нарождающегося утра слишком слаб, чтобы пробраться сюда сквозь пыльные окна с веранды и даже через дверной проем. Ровно настолько, чтобы увидеть: белизну кожи под стёкшим к щиколоткам платьем, сочетание острых и мягких линий. Глаза не справляются, у рук получается лучше. Они привыкли «видеть» и запоминать, они тщатся запечатлеть, впечатать в телесную память всё и сразу.

Глаза не успевают — и он почти сразу перестает пытаться. Телу удается лучше, и сейчас оно впитывает, принимает очертания гладких, как голыши в реке, плеч и горячее биение крови над грудью, будто знало о них всегда.

В какой-то момент свитера больше нет, и кожу холодит сквозняком и плавит огнем ладоней разом. Выдохи опаляют, словно изнутри у него дышит жаркой отверстой пастью волк. Он почти слышит, как с тихим, но отчётливым щелчком что-то внутри сдвигается, как нежданно найденная деталь, занявшая доселе пустовавшее место.

Он идёт за ней, потому что иначе — невозможно. Потому что расстояние между «хочу» и «делаю» вдруг исчезло, стерлось, как граница между Лесом и полем в тот самый первый раз. В полумраке комната кажется больше привычного или наоборот — тесной, как потайная нора. Он ощущает это по-звериному, кожей, вместе с тканью сбрасывая с себя долги и обеты, перемешанной грудой кукожащиеся у ног.

Весь мир, весь он — только чуткие кончики пальцев, рваные вдохи и выдохи, несжигающий жар, барабанная дробь сердца. И он отвечает так, как умеет: полностью, начистоту, всем собой, вместо слов, которых давно не осталось.