Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Три дня после неба

Три дня после Икранимойи Нейтири не спускалась с небес.

Не буквально — она возвращалась каждый вечер, ела, спала, разговаривала с людьми, делала всё, что делают люди на земле. Но часть её оставалась там — в воздухе между скалами, в том особом состоянии, которое бывает после чего-то, изменившего внутренний пейзаж навсегда. Как будто в голове открылось новое окно, которого раньше не было, и теперь сквозь него постоянно дул небесный ветер.

Тсейя прилетал, когда она звала.

Это происходило так: она выходила на верхние корни Дом-Древа, туда, где была открытая площадка, и просто — чувствовала в сторону гор. Не кричала, не делала сигналов. Просто направляла внимание — тем же способом, которым направляла его в Эйве, только не в сеть леса, а к конкретной точке в горах. И через несколько минут — он появлялся. Сначала точкой на горизонте, потом больше, потом звук — и приземление, которое всегда было стремительным и всегда было немного слишком быстрым для площадки, и Нейтири всегда отступала на шаг, чтобы не попасть под крыло, и Тсейя всегда складывал крылья в последний момент с тем видом, что говорил: я всё рассчитал, просто смотрелось эффектно.

— Ты делаешь это нарочно, — сказала она ему на второй день.

Тсейя посмотрел на неё. Издал звук.

— Не отрицай.

Ещё звук — другого тона.

— Ты доволен собой.

Он переступил и посмотрел в другую сторону.

— Это не отрицание, — сказала Нейтири.

Нгуро, который наблюдал снизу, сказал:

— Ты разговариваешь с ним так, как будто он понимает.

— Он понимает, — сказала Нейтири.

— Не слова.

— Слова не самая важная часть разговора, — сказала Нейтири. — Ты сам это говорил.

— Я говорил про людей.

— Про существ. — Нейтири. — Он существо.

Нгуро подумал.

— Справедливо, — сказал он. — Хотя и спорно.

— Всё спорно, если хочешь спорить, — сказала Нейтири. — Это не делает меня неправой.

— Нет, — согласился Нгуро. — Просто делает разговор длиннее.

На третий день прилетел Конто.

Не сам — на чужом икране, с разрешения, потому что его собственная Икранимойя была ещё впереди. Он напросился с кем-то из старших воинов под предлогом срочного сообщения для Нейтири, что было откровенной выдумкой, которую все поняли и никто не озвучил, потому что Конто был Конто.

Он приземлился с видом человека, выполнившего важную миссию, и сразу сказал:

— Ты видела, как Цу'тей смотрит на тебя последние три дня?

— Здравствуй, Конто, — сказала Нейтири.

— Здравствуй. Ты видела?

— Я занята была.

— Небом?

— Да.

— Нейтири. — Конто говорил с интонацией человека, которому известно что-то важное и который дорожит моментом передачи. — Он смотрит на тебя так, как смотрят на икрана в первый раз. Вот так. — Он попытался изобразить это выражение.

Нейтири посмотрела на него.

— Это выглядит как человек, у которого что-то попало в глаз.

— Нейтири!

— Конто, — сказала она терпеливо. — Цу'тей — первый воин, помолвленный с моей сестрой. Это единственный способ, которым я думаю о нём.

— Но он—

— Конто.

— Что?

— Ты привёз срочное сообщение?

— Ну... в широком смысле—

— Тогда иди обратно. И передай тому, кто тебя сюда вёз, что сообщение получено.

— Это нечестно.

— Это точно.

— Нейтири! — Конто развернулся уже уходить, потом обернулся. — Ты хоть немного думаешь о своём будущем? О том, что тебе тоже нужен кто-то?

— Думаю, — сказала Нейтири. — Сейчас думаю о небе.

— Небо не составит тебе компанию у огня.

— У меня есть Тсейя.

— Он икран!

— Да. Очень хороший.

Конто смотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что проиграли разговор, но не уверены точно в каком месте.

— Ты невозможная, — сказал он.

— Это не новость, — согласилась Нейтири.

Он улетел.

Тсейя, который наблюдал всё это с края площадки, проводил его взглядом. Потом посмотрел на Нейтири.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

Он смотрел именно так.

— У тебя нет права иметь мнение по этому вопросу, — сказала Нейтири.

Тсейя издал звук — короткий, очень выразительный.

— Это не слово «да», — сказала Нейтири.

Он сложил крылья теснее и стал смотреть в другую сторону.

— Вот именно, — сказала Нейтири. — Правильное решение.

--

На четвёртый день Сильванин сказала:

— Сегодня ночью — у костра. Только мы двое.

— Что-то случилось?

— Нет. — Сильванин. — Просто давно не было только мы двое.

Это было правдой.

За последние годы — с тех пор, как RDA начала двигаться ближе, с тех пор, как советы стали чаще и напряжённее, с тех пор, как Сильванин взяла на себя обязанности тсахик полностью — времени на «только мы двое» становилось меньше. Не потому что они отдалились — просто жизнь заполнялась другим, и личное приходилось назначать, как назначают встречи взрослые люди, что само по себе было немного грустным.

— Хорошо, — сказала Нейтири. — После ужина?

— После ужина.

— Где?

— У западного малого костра. Там тихо.

Западный малый костёр был местом, известным только тем, кто вырос в Дом-Древе: небольшая площадка между двумя большими корнями, там, где корни образовывали естественное углубление — почти пещеру, открытую с одной стороны, с маленьким очагом в центре, который поддерживали с тех пор, как Нейтири себя помнила. Кто разжигал его первым — никто не знал. Просто он всегда был. Старики говорили, что этому огню столько же лет, сколько Дом-Древу, что он не гас никогда, и это было одной из тех историй, которую нельзя ни проверить, ни опровергнуть, и поэтому она была частью правды независимо от фактов.

Нейтири и Сильванин знали это место с детства.

Именно сюда они приходили — когда нужен был разговор без лишних ушей.

--

Часть вторая: Малый костёр

Ночь пришла рано — в этот сезон темнело быстро, как будто Пандора торопилась накрыть себя темнотой, спрятать что-то, что днём было слишком видно.

Они пришли после ужина — как и договорились, когда остальные разошлись по своим делам и Дом-Древо переходило в тот ночной режим, когда голоса становились тише и передвижение — медленнее.

Западный малый костёр горел.

Как всегда.

Нейтири первой нырнула в углубление между корнями — движение привычное, почти автоматическое, хотя теперь ей приходилось немного сгибаться, чтобы войти: она выросла достаточно, чтобы место детства стало теснее. Сильванин — следом. Они устроились по обе стороны огня, как сидели всегда: Нейтири ближе к открытой стороне, Сильванин — к стене из корней, потому что Сильванин любила иметь что-то за спиной, а Нейтири предпочитала видеть, что снаружи.

Огонь был маленьким — не для тепла, для присутствия. В нём горело что-то ароматное — смола определённого дерева, которую Мо'ат клала в очаги при ритуалах. Запах тяжёлый, чуть сладкий, успокаивающий в том смысле, что говорил телу: сейчас можно не быть готовым.

Они помолчали.

Это было хорошим молчанием — тем, которое бывает между людьми, которые знают друг друга так долго, что тишина не требует заполнения.

— Как Тсейя? — спросила наконец Сильванин.

— Сегодня утром летели на север, — сказала Нейтири. — Там, где горы выходят к Верхним Равнинам. — Она смотрела в огонь. — Ты знала, что там с высоты видны плавучие скалы Зесва?

— Слышала. Не видела.

— Они другие. Не такие, как наши — у Аллелуйя. Более плоские, как острова. — Нейтири помолчала. — И там ветер другой. Тсейя первые пять минут разбирался с ним. Потом — научился. Он учится быстро.

— Ты тоже.

— Мы подходим друг другу в этом.

— В том, что учитесь быстро?

— В том, что нам нужно больше. Всегда — больше. — Нейтири чуть улыбнулась. — Ему нужна скорость. Мне — расстояние. Мы даём это друг другу.

Сильванин смотрела на неё.

— Ты счастлива, — сказала она.

— Да. — Нейтири посмотрела на огонь. — Это странное слово, когда говоришь о нём вслух.

— Почему?

— Потому что я не привыкла применять его к себе. Я привыкла говорить — хорошо, или правильно, или нужно. Счастлива — это другое. Это не про «нужно».

— Это про «есть», — сказала Сильванин.

— Да. Просто есть.

— Это редко?

— У меня — раньше редко. — Нейтири посмотрела на сестру. — Что ты хотела сказать?

Сильванин не ответила сразу.

Она смотрела в огонь с тем выражением, которое у неё было, когда собирала слова — не торопясь, потому что слова, которые она собирала в такие моменты, были из тех, что нельзя говорить небрежно.

— Я хочу рассказать тебе про Цу'тея, — сказала она наконец.

Нейтири не пошевелилась. Просто — ждала.

— Ты спрашивала меня раньше, — продолжала Сильванин. — Люблю ли я его. Я говорила — сложный вопрос. — Она помолчала. — Хочу ответить правильно теперь.

— Слушаю.

— Месяц назад, — сказала Сильванин, — после совета, когда говорили про восточную границу и про то, что делать, если машины войдут — Цу'тей остался последним. Все ушли, папа тоже ушёл. Я убирала составы для ритуала — я приносила их на совет, потому что хотела попросить Эйву о ясности перед важным разговором. — Она говорила медленно, как будто вспоминала точно. — Цу'тей подошёл и стал помогать убирать. Без слов. Просто — взял пучок трав, положил в нужное место. Потом — другой. Потом — всё.

— И?

— И ничего. — Сильванин. — Когда всё было убрано, он сказал: «Ты делаешь это каждый раз. Тяжело носить». Повернулся и ушёл.

— Это всё?

— Это всё.

Нейтири смотрела на сестру.

— И от этого ты решила?

— Да.

— От того, что он убрал травы?

— От того, — сказала Сильванин тихо, — что он заметил. Цу'тей замечает меньше, чем ты. Чем Нгуро. Чем папа. Он смотрит на большие вещи — на войну, на границы, на силу клана. Маленькие вещи — он не всегда видит. — Она посмотрела на огонь. — Но в тот раз увидел. И не сказал ничего красивого, не сделал жеста — просто помог убрать и ушёл.

— Это не романтично, — осторожно сказала Нейтири.

— Нет, — согласилась Сильванин. — Совсем не романтично. Но это настоящее. Я поняла, что он видит меня. Не тсахик, не дочь вождя, не невесту. Меня — которая устаёт носить тяжёлые составы. — Она чуть улыбнулась — той редкой улыбкой, которую мало кто видел. — Это достаточно.

Нейтири смотрела на сестру.

— Ты его любишь, — сказала она. Не вопрос.

— Да, — сказала Сильванин. — Тихо. Как я говорила.

— Под поверхностью.

— Да.

— Он знает?

— Нет, — сказала Сильванин. И добавила — совершенно спокойно: — Пока.

— Ты скажешь?

— Когда придёт время.

— Когда?

— Когда он спросит что-нибудь настоящее. — Сильванин. — Цу'тей не спрашивает о маленьких вещах. Когда спросит — это будет время.

— А вдруг не спросит?

— Тогда я скажу сама. — Сильванин посмотрела на неё. — Но спросит. Он — человек, который в конце концов задаёт правильный вопрос. Просто ему нужно время его найти.

— Ты очень терпеливая.

— Я тсахик, — сказала Сильванин. — Это другое слово для «терпеливой, потому что слышу Эйву, а Эйва не торопится».

— Это длинное слово.

— Очень.

Они замолчали — снова хорошим молчанием. Огонь чуть потрескивал. Снаружи — ночные звуки Дом-Древа: кто-то говорил вдалеке, птицы переговаривались в кронах, где-то далеко один нантанг звал другого своим рокочущим голосом.

— Сильванин, — сказала Нейтири.

— Что?

— Ты сказала — после вашего соединения я стану следующей цакрем.

Сильванин посмотрела на неё.

— Да. Ты знаешь это.

— Знаю.

— И?

— И я не хочу.

Тишина.

Сильванин смотрела на неё — не удивлённо, скорее — внимательно, с тем выражением, которое было у неё, когда слова были важными и их нужно было слышать правильно.

— Расскажи, — сказала она.

— Я не хочу быть цакрем, — сказала Нейтири прямо. — Я слышу Эйву — хорошо слышу, я знаю. Я умею то, что умеют тсахик. Мама учила меня всему. Но это — не я. — Она искала слова, потому что это было из тех вещей, которые живут внутри давно, но говоришь впервые. — Цакрем — это тот, кто стоит и слышит и говорит клану: вот что говорит Эйва. Это важная работа. Самая важная. Но я... — Она покачала головой. — Я не могу стоять. Я должна двигаться. Я должна идти к тому, что слышу, а не говорить о нём другим. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ты не сердишься?

— Нет.

— Мама будет сердиться.

— Мама, — сказала Сильванин, — уже знает. Она знала раньше тебя.

— Что?

— Она говорила мне об этом. Год назад. — Сильванин. — Она сказала: Нейтири слышит Эйву как воин, не как жрец. Это разные слышания.

— Она так сказала?

— Дословно.

Нейтири молчала, обрабатывая это.

— Тогда почему она учила меня всем ритуалам? Всем молитвам? Всем составам?

— Потому что воин, который понимает Эйву, — сказала Сильванин, — лучший воин. И потому что если со мной что-то случится — клан должен иметь тсахик. Ты последняя линия.

Это было сказано просто — без драмы, как факт. Нейтири слышала в этом больше, чем простой факт.

— Сильванин.

— Что?

— «Если со мной что-то случится» — ты часто об этом думаешь?

— Достаточно, — сказала Сильванин. — Это тсахик — думать о том, что будет после. — Она посмотрела на огонь. — Это не страшно. Это — ответственность. Если я думаю об этом, значит, мне не всё равно, что будет с кланом, когда меня нет.

— Ничего не случится, — сказала Нейтири.

— Ты не знаешь.

— Знаю, что ничего.

— Нейтири. — Сильванин говорила мягко, но прямо. — Машины идут ближе. RDA не останавливается. Может случиться всякое. И мне важно, что ты знаешь ритуалы. Что ты можешь встать там, где нужна. Но это не значит — всю жизнь. Это значит — если нужно.

— Значит, я воин в обычное время.

— Да.

— И цакрем — только если—

— Только если нужно, — повторила Сильванин. — Это не каждый день. Это — крайняя мера.

Нейтири думала.

— Это логично, — сказала она наконец.

— Я рада, что ты так считаешь.

— Мне всё равно не нравится.

— Никому не нравится быть крайней мерой.

— Нет, — сказала Нейтири. — Мне не нравится «если со мной что-то случится». Вот что не нравится.

Сильванин посмотрела на неё — долго, с той нежностью, которую всегда прятала под точностью.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Мне тоже.

--

Часть третья: Кое-что смешное и кое-что важное

Тишина между ними держалась минуту, две — хорошая, насыщенная тишина, которая умела быть одновременно грустной и тёплой.

Потом снаружи — у входа в их углубление — что-то зашуршало.

Обе посмотрели.

В проёме показался нос.

Потом — остальное.

Это был нантанг — молодой, размером примерно с собаку, с той неловкой пропорциональностью, которая бывает у подростков любого вида: лапы чуть длиннее, чем должны быть, голова чуть больше, чем надо для тела. Серая шкура в тёмных пятнах, шесть лап, глаза — жёлтые, очень яркие в свете костра — смотрели на обеих сестёр с выражением, которое можно было читать только одним образом: а что тут едят?

Нейтири и Сильванин переглянулись.

— Это нантанг, — сказала Сильванин.

— Вижу, — сказала Нейтири.

— Молодой.

— Вижу и это.

— Он пришёл к нашему костру.

— Запах смолы, — сказала Нейтири. — Ароматной. Они любят. — Она посмотрела на зверя. — Иди, — сказала она ему. — Это не для тебя.

Нантанг не ушёл.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом сел — прямо перед костром, между ними, с тем видом, который говорил: всё, я устроился, теперь вы вокруг меня.

— Нейтири, — сказала Сильванин.

— Что?

— Ты говорила, что нантанг не подходят к кострам.

— Взрослые — нет. — Нейтири смотрела на зверя. — Молодые иногда... не знают ещё, что не должны.

— Что делать?

— Не двигаться резко.

— Я и не двигаюсь.

— И я.

Нантанг посмотрел на Нейтири. Потом на Сильванин. Потом — на огонь. Потом зевнул — широко, с тем звуком, который бывает у зверей, не утруждающих себя сдержанностью.

— Он зевнул, — сказала Сильванин.

— Вижу.

— Нам.

— Вижу и это.

— Это невежливо.

— Ему всё равно, что ты думаешь о его вежливости.

— Нейтири, — сказала Сильванин, — что делает нантанг в нашем месте?

— Греется, судя по всему.

— Он не должен здесь быть.

— Он, — сказала Нейтири, — об этом не знает.

Нантанг потянулся — всеми шестью лапами одновременно, что создавало визуальный эффект существа, распадающегося на части. Потом свернулся калачиком прямо перед огнём и положил морду на лапы.

— Он ложится, — сказала Сильванин.

— Да.

— Он собирается спать.

— Похоже.

— У нашего костра.

— Сильванин.

— Что?

— Тейка, — сказала Нейтири, — однажды прогнала талиокана лопаткой. Хочешь попробовать?

— У меня нет лопатки.

— Ветка подойдёт.

— Нейтири, — сказала Сильванин, — это молодой нантанг. Если я буду прогонять его веткой — это либо не сработает, либо он испугается и укусит. Ни то ни другое не лучший исход для нашего вечера.

— Тогда пусть спит.

— У нашего костра.

— Мест много, — сказала Нейтири. — Пусть.

Сильванин смотрела на зверя — который уже явно не собирался никуда уходить и дышал ровно, с тем удовольствием существа, нашедшего тёплое место.

— Хорошо, — сказала она наконец с видом человека, принявшего неудобный факт. — Пусть.

— Хорошее решение, — сказала Нейтири.

— Не говори мне, что это хорошее решение. Я уступаю нантангу наше место.

— Делишься.

— Нейтири.

— Что?

— Замолчи и налей мне отвар.

Нейтири налила — из маленького сосуда, который Сильванин принесла с собой. Не горький ритуальный, обычный — из листьев, которые давали тепло изнутри и чуть сладкий вкус, который Нейтири любила с детства.

Нантанг спал.

Они пили.

— Сильванин, — сказала Нейтири.

— Что.

— Ты думаешь о детях?

Очень долгая пауза.

— Иногда, — сказала Сильванин наконец.

— Цу'тей хочет детей?

— Не знаю. Мы не говорили об этом.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Вы говорили о войне, о границах, о ритуалах — а о детях нет?

— Нейтири, — сказала Сильванин, — мы помолвлены, не женаты. Детей обсуждают после.

— После чего?

— После всего остального.

— После всего остального может не остаться времени.

— Нейтири.

— Что?

— Ты сейчас звучишь, как Нгуро в плохой день.

— Нгуро в плохой день говорит правду.

— Нгуро в любой день говорит правду, — согласилась Сильванин. — Именно поэтому иногда хочется, чтобы он помолчал. — Она посмотрела на огонь. — Я думаю о детях. Да. Я хочу детей. Я хочу девочку, которая будет задавать мне вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Зачем девочку, которая задаёт вопросы без ответов?

— Потому что, — сказала Сильванин, — тогда я буду думать. А тсахик, которая перестала думать — это не тсахик, это памятник.

— Умная мысль.

— Это живая мысль. — Сильванин чуть улыбнулась. — Разные вещи.

— Опять разные вещи.

— Нейтири.

— Что?

— А ты? О детях думаешь?

Нейтири открыла рот. Потом закрыла. Потом открыла снова.

— Я думаю о небе, — сказала она.

— Это не ответ.

— Это честный ответ. Я думаю о небе и о лесе и о том, что RDA идёт ближе. Детей — нет, пока нет. Не потому что не хочу. Просто... не сейчас. Не то время.

— А какое — то?

— Когда будет тихо. — Нейтири посмотрела на огонь. — Когда можно будет думать о следующем поколении, не думая одновременно о том, что это поколение будет защищать.

— Это может быть очень нескоро.

— Знаю.

— Или никогда.

— Знаю и это, — сказала Нейтири тихо. — Именно поэтому не думаю сейчас. Потому что если думать — становится страшно. А страшно — плохо для решений.

Сильванин смотрела на неё долго.

— Ты боишься, — сказала она. — По-настоящему. Не того, что будет. Того, что не будет.

— Да.

— Что именно не будет?

— Тишина. — Нейтири. — Я боюсь, что тишины — не будет. Что всё время — война, и граница, и машины, и нужно защищать, и нужно учиться, и нужно быть готовой. И некогда просто — быть.

— Три дня назад ты была.

— В небе?

— Да.

Нейтири думала.

— Да, — сказала она. — В небе — да. Значит, небо — это и есть моя тишина?

— У каждого своя, — сказала Сильванин. — Моя — Эйва. Рано утром, когда все спят, я иду к корню и слушаю. Это мои десять минут без ничего. — Она. — У папы — охота. Когда он один в лесу, без воинов, без советов — он охотник, и всё остальное исчезает.

— А у мамы?

— Травы. Когда она перетирает в ступке.

— Шорх-шорх, — сказала Нейтири.

— Именно.

— А у Цу'тея?

Сильванин чуть помолчала.

— Оружие, — сказала она. — Когда он точит оружие — это его. Он делает это очень долго и очень внимательно, как будто в этом весь смысл.

— Ты наблюдала.

— Я тсахик. Это моя работа.

— Это не твоя работа — наблюдать за тем, как он точит нож.

— Нет, — согласилась Сильванин. — Это моё желание.

Нейтири засмеялась — тихо, но по-настоящему.

— Вот видишь, — сказала она. — Это уже больше, чем уважение и раздражение.

— Замолчи.

— Ты наблюдаешь, как он точит нож.

— Нейтири.

— И тебе нравится.

— Нейтири!

— Это романтично.

— Это наблюдение тсахик!

— Это, — сказала Нейтири, всё ещё смеясь, — совсем не одно и то же.

Нантанг у огня поднял голову. Посмотрел на них с видом кого-то, кого разбудили в неподходящий момент. Зевнул ещё раз. Лёг обратно.

— Видишь? — сказала Нейтири. — Даже нантанг согласен.

— Нантанг ни с чем не согласен, — сказала Сильванин. — Он спит.

— Он выразил мнение.

— Через зевок.

— Это экспрессивно.

— Это животное, которое устроилось у чужого костра и нам мешает.

— Он нам не мешает.

— Он занял место.

— Между нами полно места.

— Нейтири!

— Сильванин!

— Что?

— Я рада, что ты его любишь.

Тишина.

Сильванин смотрела на неё — и что-то в её лице было открытым, по-настоящему открытым, без того спокойного контроля, который она обычно держала.

— Я тоже, — сказала она наконец. — Это... легче, чем я думала. Знать.

— Знание всегда легче, чем не знание.

— Не всегда.

— Чаще.

— Возможно. — Сильванин. — Ты думаешь, он когда-нибудь скажет мне что-нибудь настоящее? Не про клан. Про меня?

— Да, — сказала Нейтири. — Уже говорит.

— Когда?

— Тяжело носить, — повторила Нейтири его слова. — Это про тебя. Про то, что ты устаёшь. Это настоящее.

Сильванин молчала.

— Я не думала об этом так.

— Именно поэтому мне полезно иногда говорить это тебе. Ты видишь Эйву и лес и клан. Я вижу людей. Это разные таланты.

— Это хорошее разделение.

— Нгуро придумал лучше: я — стрела. Ты — тетива. Стрела без тетивы никуда не летит. Тетива без стрелы — просто верёвка.

— Нгуро говорил это?

— Нет, — призналась Нейтири. — Я только что придумала. Но в его стиле.

— Это, — сказала Сильванин, — было бы лучшее, что он когда-либо говорил.

— Завтра ему скажу. Пусть запомнит как своё.

— Он будет возражать.

— Нет, не будет. Он признает, что мог сказать.

— И что это одно и то же?

— Примерно.

Они засмеялись — обе, одновременно, тем редким смехом, который бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком долго и слишком глубоко, чтобы смеяться по отдельности.

Часть четвёртая: Клятва

Смех утих.

Огонь потрескивал. Нантанг спал — ровно, с тем совершенным безразличием к чужим эмоциям, которое у животных является или мудростью, или просто животным.

— Сильванин, — сказала Нейтири.

— Что.

— Я хочу сказать тебе кое-что. — Нейтири говорила медленно — не потому что подбирала слова, а потому что слова были из тех, которые произносят медленно. — Я думала об этом давно. О том, что не говорила.

— Говори.

— Когда мы были маленькими, — сказала Нейтири, — и я падала с корней — ты всегда была там. Не всегда сразу — иногда через минуту. Но — была. Когда я прошла Первое Слушание и испугалась того, что увидела — ты не сказала «не бойся». Ты просто встала рядом. — Когда Грейс пришла, и я не знала, что думать — ты говорила правду, даже когда правда была неудобной.

— Нейтири—

— Подожди, — сказала Нейтири. — Дай мне сказать.

Сильванин замолчала.

— Я не умею делать то, что умеешь ты, — продолжала Нейтири. — Я не умею стоять и слышать и быть тихой. Я умею двигаться и стрелять и идти вперёд, даже когда страшно. — Она смотрела на сестру. — Но всё, что я умею — я умею потому что ты всегда была за спиной. Не потому что защищала. Потому что — была. И это давало мне место, откуда начинать.

— Ты не—

— Я знаю, — сказала Нейтири. — Ты скажешь — я сама. Что это мои решения, моя храбрость, моё. — Она покачала головой. — Но нет человека, который «сам». Всегда есть кто-то, кто стоит за спиной и делает «сам» возможным. У меня — ты.

Тишина — не долгая, но плотная.

— Нейтири, — сказала Сильванин наконец. Голос у неё был тем, которым говорят, когда что-то попало точно. — Ты говоришь это сейчас, потому что боишься.

— Да.

— Чего именно?

— Того, что не скажу потом, — сказала Нейтири просто. — Ты говорила про «если со мной что-то случится». Я думала об этом. И решила — лучше сказать сейчас. Пока есть «сейчас».

Сильванин смотрела на неё долго.

— Ты права, — сказала она тихо.

— Иногда.

— В этот раз.

— Сильванин. — Нейтири говорила прямо — тем голосом, который у неё бывал, когда она говорила что-то окончательное. — Я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось — я здесь. Не как крайняя мера тсахик. Как твоя сестра. Это не изменится. Ничего из того, что может прийти — не изменит этого.

— Даже машины?

— Особенно машины.

— Даже если станет очень трудно?

— Тогда я буду рядом и мы вместе решим, что делать с трудным. — Нейтири не отводила взгляда. — Это моя клятва. Не ритуальная — просто слово. Но моё слово.

Сильванин смотрела на неё — и в её глазах было что-то, что Нейтири видела редко: не контроль, не спокойствие, не оценка — просто она. Сильванин без всего, что обычно было сверху.

— Хорошо, — сказала она. — Я принимаю.

— И я хочу того же, — сказала Нейтири. — Твоего слова.

— Что ты хочешь?

— Что ты тоже — здесь. Что ты не уйдёшь в свою тишину и в Эйву настолько, что тебя не будет достать. Что если тебе трудно — ты скажешь мне. Даже если это не слово тсахик. Даже если это просто — мне трудно.

Долгое молчание.

— Это, — сказала Сильванин наконец, — труднее, чем ты думаешь.

— Знаю. Именно поэтому прошу.

— Ты просишь меня быть уязвимой.

— Я прошу тебя быть настоящей. Это не одно и то же.

Сильванин смотрела на неё.

— Ты выросла, — сказала она тихо.

— Ты тоже.

— Нет. — Сильванин. — Я всегда была такой. Ты выросла в это — начала понимать вещи, которые раньше просто чувствовала. — Она помолчала. — Это тсахик в тебе. Видишь?

— Я говорила — не хочу.

— Ты не хочешь стоять и говорить клану, что слышит Эйва. Это правда. Но понимать людей — это тоже тсахик. И ты это умеешь. Ты умеешь это лучше меня.

— Это не—

— Нейтири. Я слышу Эйву лучше тебя. Ты слышишь людей лучше меня. — Сильванин говорила ровно, без обиды. — Это не оценка. Это — разные дары. Оба нужны.

— Тогда мы вместе — полная тсахик.

Сильванин посмотрела на неё. Потом — засмеялась.

Настоящим смехом — не тем редким лёгким, который иногда вырывался. По-настоящему, со звуком, с тем видом, который бывает у людей, когда что-то попало в то место, откуда смех приходит без спросу.

— Да, — сказала она сквозь смех. — Мы вместе — полная тсахик.

— Это хорошая система.

— Нгуро оценит.

— Нгуро скажет, что это его идея.

— Конечно, — согласилась Сильванин, успокаиваясь. — Так всегда.

— Сильванин.

— Что?

— Слово.

Тишина — короткая.

— Слово, — сказала Сильванин. — Я здесь. И если трудно — скажу. Не обещаю быстро. Я медленная в этом.

— Знаю.

— Но скажу.

— этого достаточно, — сказала Нейтири.

Они смотрели друг на друга через огонь — через тот маленький костёр, который горел, может быть, столько же лет, сколько стояло Дом-Древо, и который видел много разговоров и много клятв, и который не судил ни одну из них.

Нантанг у огня что-то тихо пробормотал во сне.

— Он тоже соглашается, — сказала Нейтири.

— Он спит.

— Всё равно соглашается.

— Нейтири.

— Что?

— Ты говоришь, что он думает. Как с Тсейя.

— Они выражают мнение иначе, — сказала Нейтири. — Это не значит, что его нет.

— Иногда, — сказала Сильванин, — ты слышишь то, чего нет.

— А ты не слышишь то, что есть.

— Это взаимная критика.

— Это честное наблюдение.

— Разные вещи.

— На этот раз — нет.

Сильванин смотрела на неё. Потом — снова та редкая улыбка.

— Ладно, — сказала она. — Допустим.

— Это победа.

— Небольшая.

— У меня небольшие победы — самые ценные. Потому что редко.

— Это неправда. Ты выигрываешь споры постоянно.

— Споры — да. Твоё согласие — редко.

— Это справедливо, — сказала Сильванин. — Я — трудный нави.

— Нет. — Нейтири. — Ты — точный нави. Это другое. Трудный — тот, с кем плохо. Точный — тот, с кем сложно, но хорошо.

— Это самое доброе, что ты говорила мне за последнее время.

— У меня не было повода раньше.

— А сейчас?

— Сейчас, — сказала Нейтири, — повод есть всегда.

Часть пятая: Что пришло ночью

Они сидели ещё долго.

Говорили о разном — о детстве, о каком-то смешном случае с Акту, который три года назад умудрился поспорить с деревом-зеркалом о том, правильно ли оно отражает, и проиграл по всем статьям. О том, как Нгуро однажды принёс Мо'ат ядовитый корень и она была так мягко непреклонна в его ошибке, что он три недели приходил каждое утро с правильным. О первых шагах по корням — которые обе помнили по-своему, и в этих версиях было достаточно разного, чтобы заподозрить, что память избирательна, и достаточно общего, чтобы знать — одно и то же.

Нантанг проснулся примерно в полночь, посмотрел на них, решил что ничего интересного нет, и ушёл — так же легко, как пришёл, без извинений и без прощания.

— Вот видишь, — сказала Сильванин. — Пришёл. Поспал. Ушёл.

— Это честно, — сказала Нейтири.

— Это грубо.

— Это нантанг.

— Именно.

Они ещё немного помолчали.

Потом Нейтири почувствовала что-то.

Не через Эйву — нет, не так. Просто ушами. Что-то в лесу снаружи — далеко, почти на пределе слышимости. Не звук сам по себе — изменение звуков. Птицы, которые пели в ночном ярусе — один вид, те, что живут на восточных опушках, — вдруг замолчали.

Нейтири подняла голову.

— Что? — сказала Сильванин немедленно. Она умела читать это движение — голова вверх означало «слышу что-то».

— Восточные ночники, — сказала Нейтири тихо. — Замолчали.

— Далеко?

— Достаточно. — Нейтири прислушивалась. — Не машины — те издают звук. Это — тишина. Кто-то прошёл и они замолчали.

— Зверь?

— Не знаю. Слишком далеко.

Они сидели тихо — обе, слушая.

Через несколько минут птицы запели снова — постепенно, осторожно.

— Прошло, — сказала Сильванин.

— Да. — Нейтири не убирала внимание от востока. — Но — было.

— Ты думаешь — люди?

— Не знаю. — Нейтири. — Нгуро утром скажет. Он слышит следующего утра лучше нас.

— Хорошо. — Сильванин начала вставать. — Поздно уже.

— Да.

— Нейтири.

— Что?

— Этот вечер, — сказала Сильванин, — был хорошим.

— Да.

— Даже нантанг.

— Особенно нантанг.

— Он испортил нам место у огня.

— Он провёл с нами часть ночи, — сказала Нейтири. — Это щедро для нантанга.

— Тебе нравятся все существа.

— Мне нравятся существа с характером.

— У него был характер?

— Очень. — Нейтири тоже встала. — Он решил — пришёл. Решил — ушёл. Без лишнего.

— Это хороший характер?

— Это честный характер. — Нейтири потянулась, хрустнула плечами. — Хорошее и честное — разные вещи. Но честное — важнее.

Они вышли из углубления — в ночь Дом-Древа, где биолюминесцентные нити давали достаточно света, чтобы видеть путь, и пахло смолой от того, что горело в огне.

Пошли к своей камере.

На полпути Нейтири остановилась.

— Сильванин.

— Что ещё?

— Ты прыгнешь?

— Сейчас?

— Да.

— Ночью.

— Да.

— На корне.

— Да.

Долгая пауза.

— Нейтири, — сказала Сильванин. — Мы взрослые.

— Знаю.

— Взрослые не прыгают на корнях ночью.

— Некоторые прыгают, — сказала Нейтири. — Когда думают, что никто не видит.

Сильванин смотрела на неё.

— Один раз, — сказала она наконец.

— Этого достаточно.

— Небольшой прыжок.

— Какой хочешь.

— Никто не видит.

— Никто. — Нейтири показала вокруг. — Полночь. Все спят.

Сильванин посмотрела на ближайший горизонтальный корень. Потом — в обе стороны. Потом — прыгнула.

Небольшой прыжок. С корня на землю. Без причины. Просто.

И в этом прыжке — на секунду — была та Сильванин, которую мало кто видел: не тсахик, не дочь вождя, не будущая жена первого воина. Просто человек, которому понравилось прыгать.

Нейтири смотрела.

— Видела? — спросила Сильванин. Спокойно. Как спрашивают о факте.

— Видела.

— Хорошо, — сказала Сильванин. — Теперь идём спать.

— Подожди.

— Что?

Нейтири прыгнула — выше, дальше, с тем особым звуком приземления, который бывает, когда тело знает, что делает.

— Вот, — сказала она.

— Ты — выше, — заметила Сильванин.

— Я тренируюсь.

— Это соревнование?

— Нет. — Нейтири. — Просто.

— «Просто» — это не причина.

— Самая лучшая причина, — сказала Нейтири. — Всё, что делаешь просто — делаешь потому что хочешь. А не потому что надо.

Сильванин смотрела на неё.

— Иногда, — сказала она, — ты говоришь очень умные вещи.

— Иногда.

— И сразу потом — прыгаешь на корне ночью.

— Это называется баланс.

— Это называется ты.

— Да, — сказала Нейтири. — Это я.

Они пошли дальше — к камере, к подстилкам, к ровному дыханию ночи.

И где-то в восточном лесу птицы пели снова — спокойно, ровно, как будто ничего не было. Нейтири прислушалась на секунду.

Нет. Было.

Но сейчас — прошло.

Утром — Нгуро.

Часть шестая: Нгуро утром

Нгуро выслушал её — коротко, без лишних слов — и сказал:

— Где именно?

— Восток, — сказала Нейтири. — Те птицы, что у опушки.

— Сколько держалась тишина?

— Минуты три. Может, чуть меньше.

— Потом — снова пели?

— Да. Нормально. Без тревоги.

Нгуро думал. Потом встал — медленно, с обычным звуком старых костей, которые он давно не комментировал, потому что это было частью утра как восход.

— Пойдём посмотрим, — сказал он.

— Прямо сейчас?

— У следов нет терпения, — сказал Нгуро. — Дождь придёт к полудню. Что было ночью — до дождя нужно смотреть.

— Откуда ты знаешь про дождь?

— Воздух, — сказал Нгуро. — Пахнет.

— Я не чувствую.

— Потому что ты чувствуешь через Эйву, — сказал Нгуро. — А это — просто нос. Разные инструменты.

— Ты говоришь «разные вещи» о каждой паре явлений.

— Потому что они разные, — сказал Нгуро. — Идём.

Они нашли следы через двадцать минут.

На восточной опушке, там, где лес начинался редкими деревьями и переходил в более густой, — в земле. Следы были незнакомые: не зверь — форма неправильная для зверя. Не На'ви — слишком маленькие и с другим рисунком. Что-то тяжёлое, с жёстким основанием.

Обувь людей со звёзд.

— Они были здесь ночью, — сказала Нейтири.

— Да, — сказал Нгуро — тем голосом, которым он говорил, когда всё было понятно и от этого хуже.

— Без аватаров?

— Без. Это маленький след — их ботинки. Аватары ходят босыми или в лёгком.

— Сколько?

— Двое. — Нгуро присел, рассмотрел ближе. — Шли параллельно. Осторожно — видишь, как ставили ногу? Не по прямой линии. Знали, что нельзя шуметь.

— Они знали, что мы слышим.

— Да.

— Что они делали?

Нгуро осмотрел дальше — пошёл вдоль следов, Нейтири за ним. Следы шли вдоль опушки — не вглубь леса, параллельно. Потом — остановились. Нгуро нашёл место, где трава была примята.

— Стояли, — сказал он. — Долго. Минут десять, может больше.

— Смотрели?

— Или слушали. — Нгуро поднялся. — Или — ставили что-то.

Они осмотрели место стоянки внимательно.

Нейтири нашла.

Маленький, почти незаметный — чёрный цилиндр, вдавленный в землю у корня дерева. Не металлический на вид — пластиковый, как называла Грейс материал некоторых своих приборов. Размером с палец.

— Датчик, — сказала Нейтири.

— Да, — сказал Нгуро.

— Прямо здесь. У нашей опушки.

— На нашей территории, — сказал Нгуро. — Не у границы. На нашей.

Они смотрели на маленький чёрный цилиндр в земле.

— Убрать? — спросила Нейтири.

— Нет, — сказал Нгуро. — Пусть. Пусть знают, что это территория. Что мы здесь. — Он выпрямился. — Но Эйтукан должен знать сейчас.

— Иду.

— И Нейтири.

— Что?

— Грейс.

— Да. Скажу ей.

— Это правильно?

— Да, — сказала Нейтири. — Она должна знать. Не потому что изменит что-то. Потому что — должна.

Нгуро кивнул.

— Иди к отцу. Я останусь — посмотрю, нет ли других.

— Будь осторожен.

— Нейтири, — сказал Нгуро с тем видом, который говорил: я хожу по этому лесу дольше, чем ты существуешь. — Я всегда осторожен.

— Иногда нет.

— Это мои исключения. Я их контролирую.

— Это не то, что значит «контролировать исключения».

— Нейтири.

— Что?

— Иди.

Она пошла.

Нгуро смотрел ей вслед — на быструю, уверенную походку, на лук за плечом, на косы, которые всегда были немного растрёпанными, как будто не успевали за движением хозяйки.

Потом опустил взгляд на датчик в земле.

Маленький. Чёрный. Чужой.

— Вот оно, — сказал он себе тихо. — Началось.

Лес молчал.

Нгуро прислушался.

Лес — не молчал. Он говорил — просто не все умели слышать то, что он говорил прямо сейчас, в это утро, над этим маленьким чёрным предметом в земле.

Нгуро умел.

И ему не нравилось то, что он слышал.

Эпилог главы

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2151 год:

«Нейтири пришла утром.

Рассказала про датчик на их территории. Спокойно. Прямо. Без обвинений — это важно, потому что обвинения были бы уместны.

Я сидела и слушала, и думала: вот человек, которому четырнадцать лет, и который разговаривает со мной как равный — не потому что претендует, а потому что является.

Я написала отчёт. Срочный. О несанкционированном размещении датчиков на территории клана.

Ответ пришёл: «Датчики размещены в соответствии с оперативными нуждами. Территориальные претензии На'ви не имеют юридической силы в рамках действующего устава RDA».

Территориальные претензии не имеют юридической силы.

Я сидела долго с этим ответом.

Потом пошла к Нейтири и сказала ей, что ответили.

Она выслушала. Кивнула.

«Я знала», — сказала она.

«Ты знала раньше меня», — сказала я.

«Нет», — сказала она. — «Я предполагала. Ты подтвердила. Это разные вещи».

Разные вещи.

Всегда разные вещи.

Я думаю, она права. Всегда.

— G.A.»