Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: После неба

-

Три дня после Икранимойи Нейтири почти не спускалась с небес. Не в буквальном смысле, конечно, — она возвращалась каждый вечер, ела вместе со всеми у общего костра, спала на своей подстилке в камере, которую делила с Сильванин уже столько лет, что и не сосчитать, разговаривала с людьми, смеялась над шутками Конто, помогала Мо’ат перебирать травы, когда та просила. Словом, делала всё то, что делает человек, живущий на земле. Но каждый, кто знал её хоть немного, видел: часть её осталась там, наверху. В воздухе между плавучими скалами, в том особом, разрежённом пространстве, где ветер пахнет камнем и вечностью, а земля внизу кажется далёкой, как сон. Как будто в её голове, в том месте, где живут невысказанные мысли, открылось новое окно, которого раньше не было, и теперь сквозь него постоянно дул прохладный, бодрящий, небесный ветер. Он не давал ей покоя — и в то же время давал то, чего она никогда раньше не знала: чувство, что она находится именно там, где должна быть. Что она — цельная. Не в смысле «законченная», а в смысле «собранная из всех своих частей, которые наконец-то встали на место».

Тсейя прилетал, когда она звала. Это происходило почти незаметно для посторонних — она не кричала, не свистела, не делала никаких сигналов руками, как иногда делали другие всадники. Вместо этого она просто выходила на верхние корни Дом-Древа, туда, где была открытая площадка для взлёта и посадки, становилась лицом к далёким горам Аллилуйя, чьи вершины в ясные дни были видны на горизонте серебристыми точками, — и чувствовала. Не думала — именно чувствовала. Тем же способом, которым направляла внимание в сеть Эйвы, когда слушала лес, — только сейчас это было не рассеянное, всеохватное чувство, а узкий, сфокусированный луч, направленный к одной-единственной точке в горах. К тому месту, где в восточных скалах, над самым сильным восходящим потоком, жил чёрно-синий икран с красными отметинами под крыльями.

И он прилетал. Каждый раз — будто ждал. Сначала крошечной точкой на горизонте, почти неотличимой от парящих в вышине птиц. Потом — больше, больше, и вот уже видно, как солнце играет на его крыльях, высвечивая тот самый глубокий, почти ультрамариновый оттенок, который на свету казался жидким огнём, а в тени — ночным небом. Потом — звук: плотный, упругий шум разрезаемого воздуха, который нарастал так стремительно, что у непривычного человека закладывало уши. И наконец — приземление. Всегда стремительное, всегда чуть-чуть более быстрое, чем того требовала площадка. Тсейя заходил на посадку так, словно собирался протаранить Дом-Древо насквозь, и только в самый последний момент расправлял крылья, тормозя с тем оглушительным хлопком, который эхом разносился между корнями и заставлял птиц-глашатаев срываться с веток и улетать куда подальше. Нейтири всякий раз отступала на шаг — рефлекторно, хотя знала, что он всё рассчитал. Знала — но шаг всё равно делала. Потому что одно дело — знать, а другое — стоять на месте, когда на тебя пикирует несколько тонн мускулов, когтей и перьев.

— Ты делаешь это нарочно, — сказала она ему на второй день. Они стояли на площадке: Тсейя только что сложил крылья с тем особым, почти комичным видом, который бывает у кота, сделавшего вид, что он вовсе не опрокинул горшок с цветком, и теперь рассматривающего что-то на потолке с преувеличенным интересом. Нейтири, уперев руки в бока, смотрела на него снизу вверх. — Ты мог бы садиться мягче. Я видела, как другие икраны садятся — плавно, как лист на воду. А ты — как камень в пруд.

Тсейя посмотрел на неё сверху вниз — жёлтые глаза с вертикальными зрачками блеснули в утреннем свете. Издал короткий, отрывистый звук — не то фырканье, не то кашель. У него был богатый репертуар звуков, и Нейтири уже начинала их различать. Этот конкретный звук означал что-то вроде: «Ты можешь говорить что угодно, но мы оба знаем, что я великолепен».

— Не отрицай.

Ещё один звук — более мягкий, почти мурлыкающий. «Я ничего не отрицаю. Я вообще не участвую в этом разговоре».

— Ты доволен собой. Я вижу. У тебя весь вид говорит: посмотрите на меня, я только что пролетел полнеба за время, за которое другие только глаза открыли, и теперь стою тут, и все должны восхищаться.

Тсейя переступил с ноги на ногу — огромные когти глухо стукнули по дереву — и демонстративно отвернул голову в другую сторону, рассматривая что-то чрезвычайно интересное на дальней ветке. Там ничего не было, кроме мха, но это не имело значения. Главное было — показать, что обвинения ему безразличны.

— Это не отрицание, — сказала Нейтири. — Отвернуться — это не ответ.

Нгуро, который сидел внизу на широком горизонтальном корне, опираясь на свою неизменную трость, и смотрел на эту сцену с тем выражением, с каким смотрят на представление, которое видел уже много раз, но которое не надоедает, заметил:

— Ты разговариваешь с ним так, как будто он понимает каждое слово. Как будто вы сидите у костра и обсуждаете погоду.

— Он понимает, — отозвалась Нейтири, не оборачиваясь. Она всё ещё смотрела на Тсейя, который продолжал изучать мох с непоколебимым упорством.

— Не слова. Слова — это человеческое изобретение. Икраны не понимают слов.

— Слова — не самая важная часть разговора. Ты сам это говорил. Много раз. Я запомнила.

— Я говорил про людей. Про то, что когда люди разговаривают, слова — это только верхний слой. Под ними — интонация, взгляд, паузы, то, как человек держит руки. Вот это — настоящий разговор.

— Про существ, — поправила Нейтири. — Не про людей. Про существ. Ты сказал: «Любое существо понимает больше, чем может сказать». Я помню дословно. Ты сказал это, когда мы сидели у ручья и смотрели на паяяма. Тот паяям не понимал слов, но он понимал, что я не желаю ему зла.

Нгуро задумался. Его пальцы, узловатые и коричневые, как старые корни, рассеянно постукивали по набалдашнику трости.

— Справедливо, — признал он наконец. — Я действительно это говорил. И паяям действительно понимал. Но икран — не паяям.

— Он существо. Живое. С характером. С чувствами. Если паяям понимает намерение — почему икран не может понимать интонацию?

— Я не говорю, что не может. Я говорю, что это спорно.

— Всё спорно, если хочешь спорить, — сказала Нейтири. — Это не делает меня неправой. Просто означает, что ты настроен на спор.

— Нет, — сказал Нгуро после короткой паузы. — Просто делает разговор длиннее. А длинные разговоры я люблю. В моём возрасте это одно из немногих удовольствий, которые ещё работают.

Нейтири фыркнула и повернулась обратно к Тсейя. Тот, кажется, потерял интерес к мху и теперь смотрел на неё одним глазом — нижним, тем, что был ближе, — с выражением, которое можно было истолковать как: «Ты закончила разговаривать со старым нави? Мы летим или как?»

— Летим, — сказала она. — Сейчас.

На третий день прилетел Конто.

Он прилетел не сам — на чужом икране, с разрешения его всадника, молодого охотника по имени Рей, который как раз направлялся в горы по каким-то своим делам и согласился подбросить Конто «по пути». На самом деле Рей вовсе не направлялся в горы — он собирался на восточную охоту, и «по пути» означало изрядный крюк. Но Конто обладал уникальной способностью убеждать людей делать то, что ему нужно, сам при этом оставаясь в твёрдой уверенности, что это была их собственная идея. Он напросился под предлогом «срочного сообщения для Нейтири, имеющего отношение к безопасности клана». Это была откровенная выдумка — такого сообщения не существовало в природе, — но она была выдумкой такого высокого качества, такой искусно сработанной, что Рей, выслушав её, только кивнул и сказал: «Ладно, залезай». Потому что Конто был Конто, и спорить с ним было себе дороже.

Он приземлился на площадку с видом человека, только что выполнившего важнейшую государственную миссию, соскочил с икрана, не очень ловко — он ещё не прошёл свою Икранимойю и чувствовал себя в воздухе примерно как рыба на дереве, отряхнул с колен несуществующую пыль и сразу, без предисловий, выпалил:

— Ты видела, как Цу'тей смотрит на тебя последние три дня?

Нейтири, которая в этот момент как раз проверяла крепление колчана, готовясь к очередному полёту, даже не подняла головы.

— Здравствуй, Конто. Доброе утро. Как ты долетел? Хорошо ли себя чувствует Рей после того, как ты заставил его тащить тебя через полнеба?

— Здравствуй. Рей в порядке, он привык. Ты видела, как Цу'тей смотрит на тебя?

— Я была занята.

— Чем? Небом?

— Да, небом. Оно большое. Его много. Чтобы его освоить, требуется время.

— Нейтири. — Конто придвинулся ближе и понизил голос, хотя вокруг никого не было, кроме Нгуро, который сидел на своём обычном месте и делал вид, что дремлет, хотя на самом деле слушал каждое слово с живейшим интересом. — Я серьёзно. Он смотрит на тебя так, как смотрят на икрана, которого только что выбрал. Смотрит — и не может оторваться. Вот так. — Конто изобразил это выражение: расширил глаза, чуть приоткрыл рот, замер.

Нейтири подняла голову, посмотрела на него и сказала:

— Это выглядит как человек, у которого что-то попало в глаз. Или как человек, который пытается вспомнить, выключил ли он очаг перед уходом.

— Нейтири!

— Конто. — Она говорила терпеливо, тем тоном, каким объясняют простые вещи тому, кто отказывается их понимать. — Цу'тей — первый воин клана. Он помолвлен с моей старшей сестрой. Он практически мой будущий родственник. Это единственный способ, которым я о нём думаю. Единственный. Другого нет.

— Но он смотрит на тебя иначе! Я же вижу. Я наблюдал. Три дня.

— Три дня — это много времени, чтобы наблюдать за чьими-то взглядами. Может быть, тебе стоит найти себе другое занятие? Пострелять из лука, например? У тебя, говорят, с этим не очень.

— Я стреляю нормально! — возмутился Конто. — Лучше, чем ты, между прочим!

— Конто, ты промахнулся мимо мишени на прошлой тренировке. Не просто мимо мишени — мимо дерева, на котором она висела. Стрела улетела в ручей.

— Это был ветер!

— Ветра не было. Я стояла рядом.

— Случайный порыв!

— Конто.

— Ладно! — Он всплеснул руками. — Я отвлёкся. Но это не отменяет того, что я видел. Цу'тей смотрит на тебя. И это не просто взгляд воина на воина.

— Ты привёз срочное сообщение? — спросила Нейтири, меняя тему. — То самое, ради которого Рей сделал крюк?

— Ну... в широком смысле... — Конто замялся. — Я считаю, что информация о том, как первый воин смотрит на дочь вождя, — это срочное сообщение. С точки зрения... общей атмосферы в клане. Это важно для морального духа.

— Тогда иди обратно, — сказала Нейтири, и в её голосе не было ни капли сочувствия, — и передай Рею, что сообщение получено. И что я благодарна ему за то, что он потратил время. А тебе — за то, что ты потратил моё.

— Это нечестно! Ты даже не задумалась!

— Я задумалась. И решила, что мне это неинтересно.

— Нейтири! — Конто уже развернулся, чтобы идти, но потом снова обернулся. Его лицо вдруг стало серьёзным — без обычной дурашливости. — Ты хоть немного думаешь о своём будущем? О том, что тебе тоже нужен кто-то? Не икран — человек. Кто-то, кто будет рядом.

Нейтири посмотрела на него. Конто редко говорил серьёзно — и когда это случалось, она всегда слушала.

— Думаю, — сказала она. — Сейчас я думаю о небе. О том, как летать с Тсейя, как понимать его без слов. О том, что я только что нашла часть себя, которую искала семь лет. Дай мне сначала привыкнуть к этому.

— Небо не составит тебе компанию у огня. И ночью, когда холодно.

— У меня есть Тсейя.

— Он икран! Он не будет сидеть с тобой у костра и говорить о всякой ерунде.

— Он очень хороший икран, — сказала Нейтири с теплотой в голосе. — И он умеет слушать. Это больше, чем можно сказать о некоторых людях.

Конто смотрел на неё с тем выражением, которое бывает у человека, когда он понимает, что проиграл спор по всем пунктам, но не уверен, в каком именно месте допустил ошибку. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, потом закрыл. Потом снова открыл.

— Ты невозможная, — выдохнул он.

— Это не новость, — согласилась Нейтири. — Ты знаешь меня всю жизнь. Я всегда была такой.

— Ты стала хуже.

— Ты стал наблюдательнее.

Конто вздохнул — глубоко, театрально, всем телом, как вздыхают, когда хотят показать, что их никто не понимает. Потом развернулся и пошёл обратно к Рею, который терпеливо ждал на своём икране у края площадки и делал вид, что ему совершенно не интересно, о чём они говорили, хотя его уши чуть подрагивали — верный признак того, что он слушал.

Тсейя, который всё это время сидел на краю площадки и наблюдал за происходящим с тем невозмутимым видом, с каким наблюдают за суетой муравьёв, проводил Конто взглядом. Потом повернул голову к Нейтири. Его жёлтые глаза смотрели на неё с выражением, которое она уже начинала читать: лёгкое веселье, смешанное с чем-то вроде — она даже не была уверена, возможно ли это для икрана, — сочувствия.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

Он продолжал смотреть именно так.

— У тебя нет права иметь мнение по этому вопросу. Ты икран. Ты не знаешь, что такое «помолвка» и «первый воин».

Тсейя издал звук — короткий, очень выразительный, похожий на смешок.

— Это не слово «да». Это даже не звук согласия. Это просто шум.

Он сложил крылья теснее, устраиваясь поудобнее, и демонстративно стал смотреть в другую сторону — туда, где вдалеке, у горизонта, были видны горы.

— Вот именно, — сказала Нейтири. — Правильное решение. Не лезь в человеческие дела. У тебя своих забот хватает.

Нгуро, который всё это время сидел на своём корне и не проронил ни звука, наконец подал голос:

— Знаешь, что я думаю?

— Что? — спросила Нейтири.

— Я думаю, что ты только что выиграла два спора за одно утро. У Конто — про Цу'тея. У Тсейя — про взгляд. Это впечатляющая статистика.

— Я не спорила с Тсейя. Мы просто разговаривали.

— Ты говорила ему, чтобы он не смотрел на тебя «так». Он продолжал смотреть. Ты сказала, что он не прав. Он отвернулся. Это чистая победа.

— Он отвернулся не потому что проиграл. Он отвернулся потому что ему стало скучно.

— В споре, — сказал Нгуро, поднимая палец, — тот, кому становится скучно первым, проигрывает. Победитель — тот, кто остаётся. Ты осталась. Поздравляю.

Нейтири засмеялась — коротко, но искренне.

— Ты всегда находишь способ превратить всё в соревнование.

— Жизнь — это соревнование, — сказал Нгуро. — С самим собой. С другими. С собственным телом, которое с годами всё хуже слушается. С лесом, который пытается тебя съесть. С людьми со звёзд, которые пытаются забрать твою землю. Чем раньше ты это примешь, тем легче будет.

— А ты принял?

— Я принял это пятьдесят лет назад. И с тех пор живу с этим знанием. Оно помогает.

— Помогает что?

— Не удивляться, когда всё идёт не так. И радоваться, когда идёт так.

-

Часть вторая: Разговор у Малого костра

-

На четвёртый день после Икранимойи Сильванин сказала за завтраком:

— Сегодня ночью — у костра. Только мы двое. Без Нгуро, без папы, без Конто, который найдёт повод заглянуть. Только ты и я.

Нейтири, которая в этот момент наматывала на палец нитку, оторвавшуюся от её нарукавника, подняла голову.

— Что-то случилось?

— Нет. Ничего особенного. — Сильванин отпила отвар из своей чашки — медленно, как она делала всё. — Просто давно не было такого, чтобы только мы вдвоём. Помнишь, в детстве мы сидели у Малого костра и говорили обо всём? О корнях, о пауках, о том, почему небо синее, а не зелёное?

— Помню. Ты ещё говорила, что небо синее, потому что Эйва выбрала этот цвет, чтобы он сочетался с лесом.

— Я была ребёнком. Я не знала про рассеивание света.

— Это было хорошее объяснение. Лучше, чем про рассеивание.

— Согласна. — Сильванин чуть улыбнулась. — Так вот. Сегодня — как в детстве. Только мы вдвоём.

Нейтири кивнула. Это было правдой — в последние годы, с тех пор как RDA начала приближаться к их границам, с тех пор как советы стали собираться почти каждую неделю, с тех пор как Сильванин полностью приняла на себя обязанности цахик, времени на «только вдвоём» становилось всё меньше. Не потому что они отдалились — они не отдалились и, Нейтири чувствовала, не могли отдалиться, даже если бы захотели. Просто жизнь, как река в сезон дождей, вышла из берегов и заполнила собой всё пространство. И личное, то, что раньше было естественным как дыхание, теперь приходилось назначать — как назначают встречи взрослые, занятые люди. Это было немного грустно, но обе понимали: такова цена. Цена ответственности. Цена взросления.

— Хорошо, — сказала Нейтири. — После ужина?

— После ужина. Когда все разойдутся.

— Где? У Малого костра?

— Да. Там, где всегда.

Западный Малый костёр был местом, о котором знали немногие. Он располагался в дальней, менее обитаемой части Дом-Древа, там, где два огромных корня, выходя из основного ствола, образовывали естественное углубление — почти пещеру, открытую с одной стороны к лесу. В этом углублении, в центре, был маленький очаг, выложенный камнями, которые от времени и жара стали гладкими, как речная галька. Огонь в этом очаге горел всегда — сколько Нейтири себя помнила, он не угасал ни разу. Кто его поддерживал — было загадкой. Старики говорили, что этому огню столько же лет, сколько самому Дом-Древу, что он горит с тех пор, как первый Оматикайя поселился под этими ветвями. Они говорили это с той особенной интонацией, которая бывает у людей, рассказывающих истории, — интонацией, в которой правда и вымысел сплелись так тесно, что разделить их уже невозможно, да и не нужно. Нейтири, когда была маленькой, верила в эту историю безоговорочно — в конце концов, огонь действительно никогда не гас. Повзрослев, она поняла, что, скорее всего, кто-то из старейшин просто подкладывает дрова по ночам, когда никто не видит. Но она никогда не пыталась это проверить. Есть вещи, в которые лучше верить, чем знать.

Нейтири и Сильванин знали это место с раннего детства. Именно сюда они приходили, когда нужен был разговор без чужих ушей — когда хотелось поделиться тем, что не расскажешь при всех, или просто помолчать вместе, глядя на огонь. Место было их — не официально, но по праву давности.

Ночь пришла рано. В этот сезон темнело быстро — солнце, коснувшись горизонта, будто проваливалось за него, и сумерки длились всего несколько минут, уступая место полной, глубокой, бархатной темноте, которую только подчёркивали разгорающиеся на стенах биолюминесцентные нити. Воздух остывал не мгновенно — дневное тепло уходило в небо, и от земли начинал подниматься туман, медленно заполняющий низины.

Они пришли после ужина, как и договорились. Большинство клана уже разбрелось по своим камерам — кто спать, кто к своим делам. Дом-Древо переходило в тот особый, ночной режим, когда голоса становятся тише, шаги — осторожнее, а звуки — отчётливее. Ночью было слышно то, что днём терялось в общем шуме: как где-то далеко плачет младенец и мать напевает ему колыбельную, как переговариваются нантанги где то в нижнем ярусе леса, как ветер шелестит листьями на верхних ветвях.

Западный Малый костёр горел. Как всегда. Небольшой, ровный, уютный огонь, от которого исходило ровно столько тепла, чтобы сидеть рядом и не мёрзнуть, но не столько, чтобы становилось жарко. В огне горело что-то ароматное — может быть, ветка дерева-смолы, может быть, пучок трав, которые Мо'ат иногда подкладывала в ритуальные очаги. Запах был тяжёлым, чуть сладковатым, с горьковатой ноткой — он обволакивал и успокаивал, говорил телу то, что тело всегда радо было слышать: «Здесь безопасно. Здесь можно расслабиться. Здесь не нужно быть готовым ко всему».

Нейтири первой нырнула в углубление между корнями. Движение было привычным, почти машинальным, хотя теперь ей приходилось чуть пригибаться — она выросла, и место, которое в детстве казалось огромным, стало теснее. Корень над головой, тот самый, что служил естественной крышей, теперь почти касался её макушки. Она села на своё привычное место — ближе к открытой стороне, лицом ко входу, спиной к дальней стене. Так она сидела всегда: ей нужно было видеть, что происходит снаружи. Сильванин вошла следом и села напротив, у стены из корней, спиной к тёплой, живой древесине. Она всегда садилась так: ей нужно было чувствовать за спиной опору.

Огонь горел между ними — маленький, танцующий, живой. Они помолчали немного. Это было хорошее молчание — то самое, которое бывает между людьми, знающими друг друга так давно и так глубоко, что тишина не требует заполнения. Тишина между ними была не пустотой — она была пространством, в котором слова, когда они появятся, смогут разместиться удобно, не теснясь.

— Как Тсейя? — спросила наконец Сильванин. Она сидела, поджав ноги, и держала в руках чашку с отваром — тем самым, из листьев, который давал тепло изнутри и имел чуть сладковатый привкус.

— Сегодня летели на север, — сказала Нейтири. Она смотрела в огонь, и в его свете её лицо казалось старше — резче черты, глубже тени. — Туда, где горы Аллелуйя выходят к Верхним Равнинам. Знаешь то место, где скалы заканчиваются и начинается открытое пространство? Там ветер совсем другой — сильный, порывистый, он бьёт снизу и сбоку одновременно. Тсейя первые минут пять просто пытался понять, как с ним работать. Его мотало, как лист в потоке. Но он быстро научился. Он вообще быстро учится.

— Ты тоже.

— Мы подходим друг другу в этом. — Нейтири чуть улыбнулась. — Ему нужно больше. Всегда — больше скорости, больше высоты, больше неба. Мне — больше расстояния. Больше пространства, чтобы видеть. Мы даём это друг другу.

— Ты счастлива, — сказала Сильванин. Это был не вопрос — констатация факта, который она видела так же ясно, как видела огонь перед собой.

— Да. — Нейтири помолчала, как будто пробуя это слово на вкус. — Это странно — говорить о себе «счастлива». Я не привыкла.

— Почему?

— Потому что я привыкла говорить по-другому. «Хорошо», когда всё идёт как надо. «Правильно», когда решение верное. «Нужно», когда что-то требует действия. А «счастлива» — это другое. Это не про «нужно». Это про «есть». Про то, что происходит просто так, без причины и без цели. Просто — есть.

— Это редко? Для тебя?

— Раньше — редко. — Нейтири перевела взгляд на сестру. — У тебя, наверное, иначе. Ты всегда была... спокойнее. Ровнее. Как будто твоё счастье — оно внутри, и ему не нужно ничего внешнего.

— Может быть. — Сильванин отпила из чашки. — Но у меня тоже бывает. Не так... громко, как у тебя. Но бывает.

— Что тебе нужно было сказать? — спросила Нейтири. Она знала сестру достаточно, чтобы понимать: та редко начинает разговор с такого вступления просто так. Если Сильванин звала к Малому костру — значит, был разговор. Настоящий.

Сильванин не ответила сразу. Она смотрела в огонь — не отводя глаз, не мигая — и в её лице было то особенное выражение, которое Нейтири научилась распознавать за многие годы. Так Сильванин выглядела, когда собиралась сказать что-то, что долго держала внутри. Не потому что скрывала — а потому что слова должны были созреть. Как травы, которые Мо'ат собирала только в определённое время года, когда они набирали полную силу.

— Я хочу рассказать тебе про Цу'тея, — произнесла она наконец.

Нейтири не шевельнулась. Она просто слушала.

— Ты спрашивала меня раньше — помнишь? Люблю ли я его. Я отвечала что-то про «сложный вопрос» и «тихую любовь» и «уважение с раздражением». Это всё правда — но не вся. — Сильванин помолчала, подбирая слова. — Месяц назад, после того длинного совета, где говорили про восточную границу и про то, что делать, если машины войдут, — ты ушла с Нгуро обсуждать что-то ещё. Все разошлись. Папа ушёл последним — он всегда уходит последним, ты знаешь. А я осталась — убирала ритуальные составы. Я приносила их на совет, чтобы просить Эйву о ясности перед важным разговором. Там было много трав — тяжёлые пучки, глиняные горшочки, ткани, пропитанные специальными составами. Я собирала всё это, и руки были заняты, и я уже устала за день.

Она сделала паузу, вспоминая.

— И Цу'тей — он уже ушёл, я думала, что ушёл, — вдруг вернулся. Просто вошёл обратно и начал помогать. Молча. Без единого слова. Взял пучок трав — тот, что лежал отдельно, — и положил в нужную корзину. Потом другой. Потом горшочки. Потом ткани. Когда всё было убрано — он выпрямился, посмотрел на меня и сказал: «Ты делаешь это каждый раз. Тяжело носить». И ушёл. Просто — повернулся и ушёл.

Нейтири ждала продолжения. Но продолжения, кажется, не было.

— И это всё? — спросила она.

— Да.

— От этого ты решила? От того, что он помог убрать травы и сказал два слова?

— Да. — Сильванин подняла глаза. — Потому что он заметил. Цу'тей — он не такой, как ты. Не такой, как Нгуро. Не такой, как папа. Он смотрит на мир иначе — широко, в общем. Он видит войну, границы, силу клана, угрозы, битвы. Он думает о том, как защитить нас всех — и это правильно, это его работа. Но маленькие вещи — то, что происходит прямо перед ним, с людьми, которые рядом, — он часто не видит. Не потому что плохой. Просто он так устроен.

Она снова посмотрела в огонь.

— А в тот раз — увидел. Увидел, что я устала. Что мне тяжело таскать эти составы на каждый совет. И он не сказал ничего красивого — никаких длинных речей, никаких признаний. Он просто помог убрать и ушёл. Но в этом «тяжело носить» было больше, чем в любых словах. Он увидел меня. Не цахик, не дочь вождя, не свою будущую жену — а просто человека, который устаёт таскать тяжёлые травы.

Нейтири смотрела на сестру.

— Это не романтично, — сказала она осторожно.

— Нет. — Сильванин чуть усмехнулась. — Совсем не романтично. Ни цветов, ни песен, ни полётов на закате. Но это настоящее. И я поняла: мне этого достаточно. Мне не нужны цветы. Мне нужно, чтобы он видел меня — такую, какая я есть, а не такую, какой я должна быть. И он увидел. Один раз — но увидел.

Нейтири долго молчала. Она думала о том, что Сильванин сказала — и о том, чего не сказала. О том, как странно устроены люди: иногда одно слово, одно движение, одна секунда внимания значат больше, чем годы правильных поступков.

— Ты его любишь, — сказала она наконец.

— Да. — Сильванин выдохнула, как будто признание сняло с неё груз. — Тихо. Как я и говорила. Под поверхностью. Но — да.

— Он знает?

— Нет. Пока.

— Ты скажешь?

— Когда придёт время. Когда он спросит что-нибудь такое же настоящее. Цу'тей не спрашивает о пустяках — он вообще мало спрашивает. Но когда спросит — это будет то самое время.

— А если не спросит?

— Тогда скажу сама. — Сильванин пожала плечами. — Я цакрем. Я умею ждать. Но я не собираюсь ждать вечно. Если он не спросит — я найду способ сказать.

— Ты очень терпеливая.

— Цакрем, — поправила Сильванин, — это другое слово для «терпеливой, потому что слышу Эйву, а Эйва не торопится никогда». Она существует миллионы лет — что для неё год? Что для неё десять? Она может ждать. И я у неё учусь.

— Это очень длинное определение.

— Очень. Но точное.

Огонь потрескивал. Снаружи, в лесу, перекликались ночные птицы. Где-то далеко нантанг звал другого своим низким, рокочущим голосом. В Дом-Древе стояла та особая, глубокая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже самые неугомонные дети уже спят.

— Сильванин, — сказала Нейтири.

— Что?

— Когда ты стала цакрем — ты знала, что после твоего соединения с Цу'теем следующей цакрем должна стать я. Так?

Сильванин посмотрела на неё внимательно.

— Да. Ты знаешь это. Мама говорила тебе — ещё когда тебе было десять. Или одиннадцать. Ты должна была готовиться.

— Я помню. — Нейтири помолчала, собираясь с духом. — И я не хочу.

Тишина. Не тяжёлая — скорее, насыщенная. Как воздух перед грозой: ещё ничего не произошло, но всё уже чувствуют.

Сильванин не выглядела удивлённой. Она смотрела на Нейтири с тем выражением, которое бывает у человека, который давно ждал этих слов и теперь просто даёт им прозвучать.

— Расскажи, — сказала она.

— Я не хочу быть цакрем, — повторила Нейтири. Медленно, потому что слова были из тех, которые говорят впервые. — Я слышу Эйву — да, я знаю, что слышу. Хорошо слышу. Возможно, лучше многих. Мама учила меня всему — всем молитвам, всем ритуалам, всем составам. Я могу провести церемонию. Я могу говорить с Эйвой и понимать, что она отвечает. Я могу делать всё, что делаешь ты.

Она перевела дыхание.

— Но это — не я. Цакрем — это тот, кто стоит на месте. Кто слушает и передаёт услышанное другим. Кто сидит у Древа Душ и ждёт знаков. Кто говорит клану: «Вот что сказала Эйва». Это самая важная работа в клане — я знаю это, я уважаю это, я вижу, как ты это делаешь, и я... я не смогу так. Я не могу стоять. Я не могу ждать. Мне нужно идти. Мне нужно быть там, где что-то происходит. Я слышу лес — и я должна бежать к нему, а не рассказывать о нём другим.

Она посмотрела на сестру.

— Понимаешь?

— Понимаю. — Голос Сильванин был ровным и спокойным. В нём не было ни обиды, ни разочарования, ни удивления. Только принятие. — Я понимаю, Нейтири. И я не сержусь.

— Мама будет сердиться. Она столько лет меня учила. Она думала...

— Мама, — перебила Сильванин, — уже знает. Она знала об этом раньше, чем ты сама.

Нейтири уставилась на неё.

— Что?

— Она говорила мне. Год назад. Мы сидели в её рабочей камере, она перетирала травы — ты знаешь этот звук, шорх-шорх, — и вдруг сказала: «Нейтири не будет цакрем». Просто так. Как будто о погоде. Я спросила: «Ты уверена?» Она сказала: «Я знаю. Она слышит Эйву как воин, а не как жрец. Это разные слышания». Дословно.

Нейтири сидела неподвижно. Она переваривала эту информацию — медленно, как переваривают что-то очень большое и очень неожиданное.

— Она так и сказала? «Слышит Эйву как воин»?

— Дословно. «Как воин, не как жрец. Её слышание — это призыв к действию, а не к созерцанию. Она не будет сидеть у Древа Душ и ждать. Она будет лететь к тому, что слышит».

— Тогда почему она всё равно учила меня? Всем этим ритуалам, молитвам, составам? Зачем?

— По двум причинам. — Сильванин подняла два пальца — жест, который она, сама того не замечая, переняла у Нгуро. — Первая: воин, который понимает Эйву, который чувствует сеть, который знает ритуалы, — лучший воин. Он сражается не только оружием. Он сражается с пониманием того, за что именно он сражается. Ты будешь лучшим воином — отчасти потому, что мама научила тебя всему, что знает сама.

Она загнула один палец.

— Вторая причина: если со мной что-то случится — клан должен иметь цахик. Ты — последняя линия. Не потому что мама хочет, чтобы ты стала мной. А потому что если меня не станет — кто-то должен делать то, что делаю я. И этот кто-то — ты. Хотя бы на время.

Это было сказано просто — без драмы, без пафоса, как констатируют факт. Но Нейтири услышала в этих словах больше, чем просто факт.

— Сильванин.

— Что?

— «Если со мной что-то случится» — ты часто об этом думаешь?

— Достаточно часто, чтобы быть готовой, — ответила Сильванин. — Это обязанность цахик — думать о том, что будет после. Не о своей смерти — о жизни клана, когда меня не станет. Это не страх. Это ответственность. Если я думаю об этом — значит, мне не всё равно, что будет с людьми, которых я веду.

— Ничего с тобой не случится, — сказала Нейтири твёрдо.

— Ты не можешь этого знать.

— Я знаю.

— Нейтири. — Сильванин говорила мягко, но настойчиво. — Машины идут ближе. RDA не останавливается — ты видела датчики, ты слышала их разговоры. Война — не неизбежность, но очень вероятная вещь. И на войне случается всякое. Я не планирую умирать — не думай. Я планирую жить долго и увидеть внуков. Но я должна быть готова к любому исходу. И ты должна.

— Значит, я воин в обычное время, — медленно проговорила Нейтири, — и цакрем — только если...

— Только если нужно, — закончила Сильванин. — Это не каждый день. Это крайняя мера. Последний рубеж.

Нейтири кивнула. Это было логично. Правильно. Справедливо. И от этого почему-то не становилось легче.

— Я поняла, — сказала она. — Это разумно.

— Но тебе всё равно не нравится.

— Мне не нравится «если со мной что-то случится». Вот что мне не нравится. Не то, что я могу стать цакрем. А то, что тебя может не быть.

Сильванин смотрела на неё — долго, без слов. А потом — впервые за весь вечер — её лицо смягчилось полностью. Не просто уголком рта, не просто лёгким движением бровей. А по-настоящему — открыто, тепло, с той нежностью, которую она всегда прятала под точностью и сдержанностью.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Мне тоже. Мне тоже это не нравится.

-

Часть третья: Ночной гость

-

Тишина между ними держалась ещё минуту или две — хорошая, насыщенная тишина, которая умела быть одновременно и грустной, и тёплой, и утешительной. Огонь потрескивал, и тени от корней плясали на стенах их маленького убежища. В воздухе всё ещё витал сладковатый запах горящей смолы.

А потом снаружи, у самого входа в их углубление, что-то зашуршало. Не громко — не так, как шуршит крупный зверь. Скорее, как будто кто-то маленький и пушистый пробирался сквозь мох. Сёстры замолчали одновременно — привычка, выработанная годами жизни в лесу. Шорох прекратился. Потом возобновился — ближе.

И в проёме появился нос.

Буквально — нос. Влажный, чёрный, с чувствительными ноздрями, которые активно двигались, втягивая воздух. За носом последовала морда — серая, в тёмных пятнах, с длинными усами. А за мордой — всё остальное.

Это был нантанг. Молодой. Размером примерно с крупную собаку — может, чуть больше, — с той неловкой, угловатой пропорциональностью, которая бывает у подростков любого вида. Его лапы были чуть длиннее, чем нужно для его тела, а голова — чуть больше, чем требовала гармония. Шесть лап, покрытых короткой, густой шерстью. Глаза — большие, жёлтые, очень яркие в свете костра — смотрели на обеих сестёр по очереди с выражением, которое можно было истолковать только одним способом: «Здесь тепло и пахнет интересно. Что у вас тут дают поесть?»

Нейтири и Сильванин переглянулись.

— Это нантанг, — сказала Сильванин. Её голос был ровным, но в нём слышалась нотка лёгкого, почти незаметного удивления.

— Вижу, — сказала Нейтири.

— Молодой.

— Вижу и это. У него ещё шерсть детская — видишь, вокруг ушей пух? Взрослые так не выглядят.

— Он пришёл к нашему костру.

— Запах смолы. — Нейтири кивнула на огонь. — Той самой, ароматной. Помнишь, Нгуро говорил, что нантанги её любят? Она пахнет для них чем-то... успокаивающим. Или интересным. Или и тем, и другим.

Нантанг тем временем полностью вошёл в углубление. Он двигался осторожно, но без страха — не как зверь, который боится, а как зверь, который ещё не выучил, что людей стоит бояться. Он остановился у самого костра, между сёстрами, понюхал воздух, потом землю у очага, потом край каменной кладки. А потом — к полному изумлению обеих — сел. Прямо перед огнём, с явным намерением остаться.

— Иди, — сказала Нейтири ему. — Это не для тебя. У нас нет еды. И ты не должен быть здесь — твоя стая, наверное, уже ищет тебя.

Нантанг не пошевелился. Он посмотрел на неё — долгим, оценивающим взглядом жёлтых глаз, — а потом сделал то, чего никто не ожидал: лёг. Прямо на мох, свернувшись калачиком, всеми шестью лапами, положив морду на передние. И вздохнул — глубоко, с тем особым звуком, который бывает у существ, наконец-то нашедших удобное место.

— Нейтири, — сказала Сильванин, — что он делает?

— Лежит.

— Я вижу, что он лежит. Я спрашиваю — почему он лежит здесь?

— Потому что ему здесь нравится. Тепло. Уютно. Пахнет смолой. Тихо. Хорошая компания.

— Ты говорила, что взрослые нантанги не подходят к кострам.

— Взрослые — нет. Они знают, что люди опасны. А молодые иногда... ещё не знают. Или знают, но их любопытство сильнее страха.

— Что нам делать?

— Ничего. Не двигаться резко. Не кричать. Не пытаться его прогнать — он может испугаться и укусить.

— Я и не двигаюсь.

— Я тоже.

Нантанг, как будто в подтверждение их слов, зевнул. Широко, протяжно, с тем полным отсутствием стеснения, которое бывает только у очень молодых зверей и очень старых людей. Его пасть открылась, демонстрируя ряды острых, но ещё не до конца выросших зубов. Зевок закончился, пасть закрылась. Нантанг облизнулся и снова положил голову на лапы.

— Он зевнул, — констатировала Сильванин.

— Вижу.

— На нас. Прямо в нашу сторону. Это невежливо.

— Ему всё равно, что ты думаешь о его вежливости. Он нантанг. У них свои представления о приличиях.

— Нейтири. — Сильванин не сводила глаз со зверя. — Что делает дикий нантанг в нашем Малом костре? Это неправильно. Нантанги не ходят в Дом-Древо. Они живут в лесу. У них свои норы.

— Очевидно, этот конкретный нантанг решил, что наше Дом-Древо — тоже ничего. Может быть, его стая прогнала — так бывает с подростками, когда они становятся слишком самостоятельными. Может быть, он просто потерялся. Может быть, ему одиноко.

— И он пришёл к нам.

— Да. — Нейтири посмотрела на зверя, который уже начал медленно моргать, явно собираясь заснуть. — Он выбрал нас. Это комплимент.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Дикий зверь пришёл к костру и лёг спать. Это значит, что он не чувствует от нас угрозы. Что наши запахи, наши голоса, наше присутствие не пугают его. Это доверие. Пусть и неосознанное.

Нантанг тем временем потянулся — всеми шестью лапами одновременно, что создавало довольно комичный эффект существа, которое на секунду разобралось на составные части, — и свернулся ещё плотнее, явно намереваясь проспать здесь всю ночь.

— Он ложится спать, — сказала Сильванин.

— Да.

— У нашего костра.

— Похоже на то.

— На нашем месте.

— Места много. — Нейтири обвела рукой углубление. — На всех хватит.

— Нейтири. — Сильванин сделала глубокий вдох, как делала всегда, когда собиралась привести последний, самый веский аргумент. — Тейка однажды прогнала талиокана со своего рабочего стола деревянной лопаткой. Помнишь? Она просто взяла лопатку и выпроводила его. Может быть, и нам...

— У тебя нет лопатки.

— Можно взять ветку.

— Сильванин. — Теперь настала очередь Нейтири говорить терпеливо. — Это молодой нантанг. Если ты будешь прогонять его веткой — случится одно из двух. Либо он не поймёт, что ты хочешь, и останется на месте, и ты будешь просто размахивать веткой перед носом спящего зверя. Либо он испугается, вскочит и укусит тебя от неожиданности. Ни то, ни другое — не лучший исход для нашего тихого вечера.

Сильванин обдумала это.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Пусть спит. Утром проснётся и уйдёт. Нантанги рано встают.

— Ты хочешь, чтобы я сидела и смотрела, как дикий зверь спит у нашего костра?

— Ты можешь не смотреть. Можешь просто пить отвар и разговаривать со мной. Он нам не мешает.

Сильванин перевела взгляд на зверя — тот уже дышал ровно и глубоко, явно полностью расслабившись. Потом — на Нейтири. Потом — снова на зверя. И наконец вздохнула с тем особым выражением, которое означало: она сдаётся.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть остаётся. Но если он начнёт храпеть — я уйду.

— Нантанги не храпят.

— Откуда ты знаешь?

— Нгуро говорил. У них дыхание устроено иначе. Они могут рычать во сне, но не храпеть.

— Нгуро знает всё.

— Почти всё. Иногда он ошибается в названиях трав — но тут его можно простить.

— Ладно. Пусть спит. — Сильванин снова взяла свою чашку. — Но если он вдруг решит, что это его личный костёр, и начнёт приходить каждую ночь...

— Тогда у нас будет свой ручной нантанг.

— Нейтири!

— Я шучу. Отчасти.

Сильванин покачала головой, но в уголках её губ пряталась та самая, почти незаметная улыбка, которую Нейтири так ценила.

— Налей мне ещё отвара, — сказала она. — И расскажи что-нибудь, что отвлечёт меня от мысли, что у моего локтя спит дикое животное.

Нейтири налила отвар из маленького глиняного сосуда, который стоял у очага. Пар поднялся над чашкой — ароматный, чуть сладковатый, успокаивающий.

— О чём рассказать?

— О небе. О том, что ты там видела.

И Нейтири начала рассказывать.

-

Часть четвёртая: То, что не говорилось

-

Они проговорили ещё долго — может быть, час, может быть, больше. Время у костра текло иначе, чем снаружи: оно не измерялось движением звёзд или криками ночных птиц. Оно измерялось темами, которые они поднимали, и паузами, которые держали между словами.

Нейтири рассказывала о том, как с высоты выглядит лес — сплошной зелёный океан, простирающийся до горизонта, и в этом океане Дом-Древо кажется не гигантом, а маленькой точкой. О том, как Тсейя в первый же день нашёл воздушный поток, который поднимал их без единого взмаха крыльев, и они просто парили, вися над облаками, и она чувствовала себя частью неба. О том, что облака сверху — совсем не такие, как снизу: они не плоские, они объёмные, похожие на горы из белой ваты, и в них можно нырять, и это похоже на погружение в туман, только туман движется, дышит, переливается.

Сильванин слушала — внимательно, как она слушала всё, что было по-настоящему важно. Иногда задавала вопросы — точные, как всегда: «Как Тсейя ведёт себя в нисходящем потоке?», «Чувствуешь ли ты его усталость через цэ'вилу?», «Меняется ли вкус воздуха на разной высоте?» Нейтири отвечала — подробно, потому что с сестрой можно было говорить подробно, она не скучала от деталей.

Потом они перешли на другие темы — на детство, на какие-то смешные случаи, которые обе помнили, хотя и немного по-разному. Вспомнили, как однажды Конто поспорил с деревом-зеркалом — тем, что росло у восточного ручья и имело гладкую, отражающую кору. Конто утверждал, что отражение неправильное — он в жизни гораздо выше и шире в плечах. Дерево молчало, но Конто принял это молчание за согласие продолжать спор, и в итоге простоял там полдня, приводя аргументы, пока Нгуро не пришёл и не увёл его за ухо, сказав что-то про «безнадёжные случаи».

Вспомнили, как Нгуро однажды принёс Мо'ат ядовитый корень — перепутал с лечебным, потому что они были похожи. Мо'ат не кричала, не ругалась — она просто посмотрела на него тем взглядом, который Нейтири называла «мягко непреклонным», и сказала: «Я ожидала от тебя большего». И этого хватило. Нгуро потом три недели каждое утро приносил ей правильный корень — свежий, только что выкопанный, — и молча клал на рабочий стол. Мо'ат молча кивала, и это было их способом мириться.

Они вспоминали, как сами учились ходить по корням — Сильванин помнила одно, Нейтири другое, и обе версии были правдивы, хотя кое-где расходились. «Ты упала там двенадцать раз, а я говорила тебе, что там скользко», — сказала Сильванин. «Тринадцать, — поправила Нейтири. — И ты не говорила — ты просто стояла и ждала». — «Это и есть говорить, — возразила Сильванин. — Просто без слов». — «Ты всегда говоришь без слов. Это твоя суперспособность». — «Это моя профессия».

Нантанг спал. Он не храпел — Нгуро оказался прав, — но иногда издавал тихие, почти неслышные звуки: то ли вздохи, то ли что-то вроде скуления во сне. Наверное, ему снилась охота. Или его стая, от которой он отбился.

— Сильванин, — сказала Нейтири, когда очередная пауза затянулась и стала той самой, которая требует либо новой темы, либо важных слов.

— Что?

— Ты думаешь о детях?

Пауза — на этот раз долгая, очень долгая. Сильванин смотрела в огонь, и её лицо в отблесках пламени казалось одновременно и очень юным, и очень древним.

— Иногда, — сказала она наконец.

— Что «иногда»?

— Думаю. Представляю. Маленькую девочку — или мальчика, не важно, — которые бегают по корням, как мы когда-то. Которые учатся слышать Эйву. Которые задают вопросы, на которые я не знаю ответов.

— Зачем тебе вопросы, на которые ты не знаешь ответов?

— Потому что, — сказала Сильванин, и в её голосе появилась та особая, глубокая нота, которая означала, что она говорит о чём-то очень личном, — цакрем, которая знает ответы на всё, — это не цакрем. Это памятник. А памятники не растут. Они просто стоят. Живой человек — тот, кто продолжает искать. А лучший способ продолжать искать — это когда кто-то рядом задаёт вопросы, которые ты сам не догадался задать.

Нейтири задумалась.

— Это умная мысль.

— Это живая мысль. — Сильванин чуть улыбнулась. — Разные вещи.

— Опять «разные вещи»?

— Всегда.

— Цу'тей хочет детей? — спросила Нейтири.

И снова пауза — на этот раз другая. Не задумчивая, а какая-то... осторожная.

— Не знаю, — сказала Сильванин. — Мы не говорили об этом.

— Серьёзно? Вы обсуждаете войну, границы, стратегию, расстановку сил, ритуалы — а о детях не говорили?

— Нейтири. — Сильванин посмотрела на неё с тем выражением, которое означало: «Ты задаёшь правильный вопрос, но в неправильное время». — Мы помолвлены, не женаты. Детей обсуждают после.

— После чего?

— После... всего остального. После того, как станет ясно, что мы можем дать этим детям. Что у них будет будущее.

— После всего остального может не остаться времени, — сказала Нейтири тихо.

— Нейтири.

— Что? Я говорю правду. Машины идут ближе. Война — возможна. Мы все это знаем. Если ждать «после всего» — можно никогда не дождаться.

— Ты сейчас звучишь как Нгуро в плохой день.

— Нгуро в плохой день говорит правду. В хороший — тоже правду, просто более длинными словами.

Сильванин вздохнула. Она поставила чашку на камень у очага и сложила руки на коленях.

— Я думаю о детях, — сказала она. — Да. Я хочу их. Я хочу дочь — или сына, не важно, — которые будут расти в этом лесу, как мы росли. Которые будут знать Эйву не как абстракцию, а как часть себя. Которые, может быть, будут менее... — она запнулась, подбирая слово, — напряжёнными, чем мы. Потому что им не придётся с детства думать о войне.

— Это хорошая мечта.

— Да. — Сильванин помолчала. — Но сначала нужно, чтобы эта мечта стала возможной.

— А ты? — спросила она, переводя взгляд на Нейтири. — Думаешь о детях?

Нейтири открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Я думаю о небе, — сказала она наконец.

— Это не ответ.

— Это честный ответ. Сейчас я думаю о небе. О том, как летать с Тсейя. О том, чтобы стать лучшим воином, каким я могу быть. О том, чтобы защищать лес и клан. О детях — пока нет. Не потому что не хочу. Просто... не сейчас. Не в то время, когда каждый день приносит новости о датчиках на границе.

— А какое время — то?

— Когда будет тихо. — Нейтири смотрела в огонь. — Когда можно будет сидеть у костра и не прислушиваться к тому, не замолчали ли восточные птицы. Когда можно будет думать о следующем поколении, не думая одновременно о том, что этому поколению придётся сражаться за свой дом. Вот тогда.

— Это может быть очень не скоро.

— Знаю.

— Или никогда.

— Знаю и это. — Нейтири подняла глаза. — Именно поэтому я не думаю сейчас. Потому что если начать думать — становится страшно. А страх — плохой советчик. Он мешает принимать правильные решения.

Сильванин смотрела на неё долго — с тем выражением, которое бывает у человека, когда он видит то, что скрыто под поверхностью.

— Ты боишься, — сказала она. — По-настоящему. Не того, что будет. Того, чего не будет.

— Да.

— Чего именно?

— Тишины. — Голос Нейтири стал тише. — Я боюсь, что тишины не будет никогда. Что всю жизнь — война, граница, машины, датчики. Что нужно будет постоянно защищать, учиться, быть готовой. И некогда будет просто — быть. Просто жить. Просто радоваться тому, что живёшь.

— Три дня назад ты была счастлива, — напомнила Сильванин. — Ты сказала это сама.

— В небе — да. Там я счастлива. Там нет машин. Нет границ. Нет датчиков. Только ветер и скорость.

— Значит, небо — это и есть твоя тишина?

Нейтири задумалась над этими словами. Они прозвучали просто, но были глубже, чем казались.

— Может быть, — сказала она наконец. — Может быть, у каждого своя тишина. У тебя — Эйва, когда ты одна у Древа Душ на рассвете. Ты рассказывала. У папы — охота, когда он один в лесу. У мамы — травы и ступка. Шорх-шорх.

— У Цу'тея — оружие, — добавила Сильванин. — Когда он точит свой нож. Он может делать это часами, и лицо у него в это время такое... спокойное. Как будто ничего больше не существует.

— Ты наблюдала.

— Я цакрем. Это моя работа — наблюдать.

— Это не работа — наблюдать за тем, как он точит нож. Это личный интерес.

Сильванин посмотрела на неё — и неожиданно смутилась. Это было настолько редкое зрелище, что Нейтири на секунду замерла.

— Это... сложно, — сказала Сильванин.

— Нет, — возразила Нейтири, и в её голосе зазвенела улыбка. — Это романтично.

— Это наблюдение цакрем за первым воином! Это профессиональный интерес!

— Ты наблюдаешь, как он точит нож. Не как воин. Не как цакрем. Как человек, которому нравится смотреть на другого человека. Это романтично.

— Нейтири!

— Сильванин!

Нантанг у огня поднял голову. Посмотрел на них с откровенным неодобрением — его разбудили. Зевнул — широко, экспрессивно — и снова опустил голову на лапы, всем своим видом показывая: «Я сплю, меня здесь нет, и я не имею никакого отношения к этому спору».

— Видишь? — сказала Нейтири. — Даже нантанг считает, что ты споришь исключительно потому, что я права.

— Он зевнул. Это не мнение. Это рефлекс.

— Это экспрессивное мнение, выраженное через рефлекс.

— Ты невозможна.

— Это не новость.

— И ты всегда была такой.

— С рождения. Ты сама говорила.

Сильванин покачала головой, но её губы дрогнули — та самая, почти незаметная улыбка.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, мне нравится смотреть, как он точит нож. Допустим. Что с того?

— Ничего. Просто я рада. — Нейтири посмотрела на неё тепло. — Я рада, что ты его любишь. По-настоящему. Даже если тихо.

— Я тоже рада, — сказала Сильванин после короткой паузы. — Это... легче, чем я думала. Знать наверняка. Раньше было сомнение — может быть, это просто привычка, просто договорённость, просто то, что должно быть. А теперь я знаю. И это знание — оно не тяжёлое. Оно лёгкое.

— Знание всегда легче, чем незнание.

— Не всегда.

— Почти всегда. — Нейтири помолчала. — Ты думаешь, он когда-нибудь скажет тебе что-нибудь настоящее? Не о клане, не о войне — о тебе?

— Не знаю. Может быть. Он уже сказал — «тяжело носить». Это было настоящее.

— Да. Это было настоящее. — Нейтири кивнула. — А знаешь, что ещё?

— Что?

— Ты сказала, что он видит большие вещи, но не замечает маленьких. А мне кажется, он замечает. Просто не все. Только те, которые действительно важны. И ты — важна. Важнее, чем война. Важнее, чем границы. Он это знает. Просто ещё не нашёл правильные слова как тебе это сказать.

Они сидели — тихо, чтобы не разбудить нантанга, — и ночь за стенами их убежища была полна звёзд, и где-то далеко в лесу пели птицы.

-

Часть пятая: Клятва у огня

-

Огонь горел уже не так ярко, как в начале вечера, — дрова потихоньку прогорали, превращаясь в алые, мерцающие угли. Нантанг спал беспробудным сном молодого зверя, и его бока мерно вздымались и опускались. В пещерке стало тихо — так тихо, что было слышно, как потрескивают угли и как где-то далеко, за пределами Дом-Древа, перекликаются ночные птицы.

Нейтири долго смотрела в огонь. Она думала — о словах, которые ещё не были сказаны, о чувствах, которые давно жили внутри и только сейчас нашли форму. А потом подняла голову и заговорила. Медленно — не потому что подбирала слова, а потому что слова, которые она произносила, были из тех, которые не говорят быстро. Их нужно было дать прочувствовать — и себе, и той, кому они предназначались.

— Сильванин. Я хочу сказать тебе кое-что. Я думала об этом давно — может быть, с детства, — но никогда не говорила. Всё откладывала на потом. А «потом» — это плохое время для важных слов. Лучше — сейчас.

Сильванин подняла глаза. Она не перебивала — просто ждала.

— Когда мы были маленькими, — продолжала Нейтири, — и я падала с корней — а я падала часто, ты помнишь, — ты всегда была там. Не всегда сразу — иногда тебе нужно было добежать, иногда ты была занята чем-то своим, но ты приходила. Ты никогда не читала мне нотаций. Никогда не говорила: «Я же тебе говорила не бегать». Ты просто садилась рядом, доставала из своей сумки листья па'листе — ты всегда носила их с собой, на всякий случай, — и обрабатывала мои колени. А потом говорила: «Иди снова». Не «будь осторожнее». Не «не бегай». А «иди снова». Как будто ты знала, что я всё равно побегу, — и поэтому лучше просто быть рядом, когда я упаду, чем пытаться меня остановить.

Она перевела дыхание.

— Когда я прошла Первое Слушание — мне было пять лет, и я увидела горящий лес, и мне было страшно так, как никогда в жизни, — ты не сказала: «Не бойся, это всего лишь видение». Ты сказала: «Ты не закрылась. Ты смотрела до конца. Это важно». И ты стояла рядом — всю обратную дорогу от Древа Душ, держа меня за руку. Ты не говорила, что всё будет хорошо. Ты просто была. И этого было достаточно.

Сильванин не шевелилась. Она слушала — и в её глазах, в самой глубине, что-то мерцало, что-то, что она редко позволяла себе показывать.

— Когда Грейс пришла, — продолжала Нейтири, — и я не знала, что думать, — враг она или друг? учитель или шпион? — ты сказала мне правду. Неудобную, сложную правду: «Она может быть и тем, и другим. Она может быть хорошим человеком, работающим на плохих людей. Это возможно». Ты не упрощала. Ты дала мне честный ответ — и позволила самой решать. Ты всегда так делала. Ты никогда не говорила мне, что думать. Ты просто давала мне то, что знала, — и доверяла мне самой разобраться.

Она наклонилась вперёд — ближе к огню, ближе к сестре.

— Я не умею делать то, что умеешь ты. Я не умею стоять и слушать и быть тихой. Я не умею ждать — Эйву, знаков, правильного момента. Я умею двигаться. Бежать. Стрелять. Идти вперёд, даже когда страшно. Это моё. Но всё, что я умею, всё, чем я стала, — я стала этим потому, что ты всегда была у меня за спиной. Не потому что защищала — ты не воин, ты не дерёшься, — а потому что ты была. Как скала. Как корень. Как то, на что можно опереться, когда нужно перевести дух.

— Нейтири... — начала Сильванин, но Нейтири остановила её жестом.

— Подожди. Дай мне договорить. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты скажешь: «Ты сама этого добилась. Это твоя храбрость, твои решения, твои заслуги». И это правда — но не вся. Нет человека, который существует «сам». Всегда есть кто-то, кто стоит за спиной — невидимый, незаметный, — и делает «сам» возможным. Для меня этот кто-то — ты. Всегда была ты.

Она помолчала. Огонь трещал.

— Ты говорила про «если со мной что-то случится». Про крайнюю меру. Про то, что я должна быть готова занять твоё место. И я думала об этом — всю дорогу сюда, и сейчас, и раньше. И я поняла: я не хочу, чтобы ты говорила о себе как о ком-то, кто может «случиться». Ты — не «если». Ты — «всегда». Для меня — всегда.

Она подняла глаза — прямо, открыто, без страха.

— Я хочу, чтобы ты знала: что бы ни произошло — война, машины, что угодно — я здесь. Не как крайняя мера. Не как будущая цакрем. Как твоя сестра. Это не изменится — ничто из того, что может случиться, не изменит этого. Даже если мир перевернётся. Даже если всё станет по-другому. Я всё равно буду здесь. Рядом.

— Даже если машины? — тихо спросила Сильванин.

— Особенно если машины.

— Даже если будет очень трудно?

— Тогда я буду рядом — и мы вместе решим, что делать с трудным. Как решали всегда. Как ты учила меня: не бояться, а думать. Не убегать, а оставаться. Вместе.

— Это клятва? — Голос Сильванин был тихим, почти шёпотом.

— Да. Не ритуальная — я не цакрем, я не умею проводить ритуалы. Просто моё слово. Но ты знаешь: моё слово — это то, что я держу. Всегда.

Сильванин смотрела на неё. И в этом взгляде — долгом, глубоком — было всё. Благодарность. Любовь. И что-то ещё — что-то, что она так редко позволяла себе показывать: уязвимость. Та самая, которую она прятала под спокойствием и точностью и обязанностями цакрем.

— Хорошо, — сказала она. — Я принимаю.

— И я прошу о том же, — продолжала Нейтири. — О твоём слове. Я хочу, чтобы и ты была здесь. Не где-то там — в своей тишине, в своих молитвах, в своих разговорах с Эйвой. Я знаю, что это твоя работа, твоя суть. Но я прошу: не уходи туда настолько, чтобы тебя нельзя было достать. Если тебе трудно — скажи мне. Если страшно — скажи мне. Даже если это не слова цакрем. Даже если это просто «мне трудно». Я хочу знать.

Долгое, очень долгое молчание. Сильванин смотрела в огонь, и на её лице отражалась внутренняя борьба — не с Нейтири, с собой. С той частью себя, которая привыкла всё носить внутри.

— Это труднее, чем ты думаешь, — сказала она наконец.

— Знаю. Именно поэтому прошу.

— Ты просишь меня быть слабой.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Я прошу тебя быть настоящей. Слабость — это когда ты не можешь. А ты можешь — просто не позволяешь себе. Это не одно и то же.

— Ты выросла, — сказала Сильванин тихо, и в её голосе было что-то похожее на изумление. — Когда это произошло? Ты уже не та маленькая девочка, которая падала с корней. Ты говоришь вещи, которые я сама должна была бы говорить тебе.

— Я выросла, потому что ты была рядом. Я же сказала.

— Нет. — Сильванин посмотрела на неё. — Я всегда была такой — спокойной, сдержанной. Это моя природа. А ты — ты была громкой, быстрой, нетерпеливой. И ты осталась такой. Но теперь ты начала понимать. Не просто чувствовать — понимать. Словами. То, что раньше было просто порывом, стало мыслью. Это... это цакрем в тебе. Понимаешь?

— Я же сказала — я не хочу ей быть.

— Ты не хочешь стоять на месте и передавать слова Эйвы клану. Да, это правда. Но понимать людей — чувствовать, что с ними, слышать то, что они не говорят, — это тоже цакрем. И это ты умеешь. Может быть, даже лучше меня.

— Я...

— Нейтири. — Сильванин подалась вперёд, и её голос стал настойчивее. — Я слышу Эйву лучше тебя — это мой дар. Но ты слышишь людей лучше меня — это твой. Ты видишь, что с ними: почему Конто на самом деле прилетел вчера, почему Нгуро молчит, когда ему есть что сказать, почему папа смотрит на тебя иначе после Икранимойи. Ты видишь это. И это не просто наблюдательность. Это слушание. Другое слушание — но не менее важное.

— Тогда, — медленно сказала Нейтири, — мы вместе — полная цакрем. Я слышу людей, ты слышишь Эйву. Вместе мы слышим всё.

Сильванин улыбнулась — и на этот раз улыбка была не сдержанной. Она была открытой, тёплой, настоящей.

— Да, — сказала она. — Мы вместе — полная цакрем. Это хорошая система.

— Нгуро бы оценил.

— Нгуро скажет, что это была его идея.

— Конечно. Он всегда так говорит.

— И будет почти прав.

— Частично. Как всегда.

Они замолчали. Огонь догорал, превращаясь в россыпь алых углей. Нантанг спал. Ночь шла своим чередом.

— Сильванин, — сказала Нейтири.

— Что?

— Твоё слово. Я всё ещё жду.

Сильванин выдержала её взгляд — долго, серьёзно. А потом кивнула.

— Слово, — сказала она. — Я здесь. И если мне будет трудно — я скажу. Не обещаю, что быстро. Ты знаешь: я медленная в этом. Мне нужно время, чтобы распознать, что я чувствую, — даже самой себе. Но я скажу. Обещаю.

— Этого достаточно, — сказала Нейтири. И улыбнулась. — Этого более чем достаточно.

-

Часть шестая: Звук в ночи

-

Они сидели ещё долго — может быть, час, может быть, больше. Говорили уже о более лёгких вещах: о завтрашней тренировке, о новой стреле, которую Нейтири сделала накануне, о том, что Тсейя, кажется, подружился с Тирей — по крайней мере, они перестали шипеть друг на друга при встрече, что для икранов было эквивалентом крепкой дружбы. Сильванин рассказывала о новом ритуале, который она готовила к следующему полнолунию, — сложном, с редкими травами, которые нужно было собирать только в определённое время суток.

Нантанг проснулся примерно в полночь — просто поднял голову, посмотрел на них мутными со сна глазами, понял, что ничего интересного не происходит, еды не дают, гладить не собираются, и ушёл. Так же бесшумно, как появился. Просто встал, потянулся — на этот раз не всеми шестью лапами одновременно, а по очереди, что выглядело почти грациозно, — и исчез в темноте за пределами их убежища. Без прощания, без благодарности. Как будто его и не было.

— Вот видишь, — сказала Сильванин, провожая его взглядом. — Пришёл, поспал, ушёл.

— Это честно, — заметила Нейтири. — Он не притворялся, что пришёл навсегда. Просто воспользовался теплом и ушёл. Без лишних церемоний.

— Это грубо.

— Это по-нантангски. У них свой этикет.

— Интересно, он вернётся?

— Может быть. Если запомнит, что здесь тепло и не обижают.

— Ты бы хотела, чтобы он вернулся?

Нейтири задумалась.

— Я бы не возражала, — сказала она. — У него характер. Он решил прийти — пришёл. Решил уйти — ушёл. Не спрашивал разрешения, но и не делал никому зла. Это хороший характер.

— Ты всем существам находишь оправдание.

— Я не оправдываю. Я объясняю.

Сильванин усмехнулась, но спорить не стала. Они посидели ещё немного, наслаждаясь тишиной и угасающим теплом углей, и уже собирались уходить, когда Нейтири вдруг замерла. Это было мгновенно — как будто кто-то внутри неё нажал на кнопку «стоп». Её тело напряглось, голова чуть повернулась — не в сторону сестры, а куда-то вовне, к лесу за стенами их убежища.

— Что? — спросила Сильванин немедленно. Она знала это движение. Знала с детства: голова вверх — значит, слушает.

— Восточные ночники, — сказала Нейтири тихо. — Те, что поют в нижнем ярусе. Они замолчали.

Сильванин тоже прислушалась. Действительно — те птицы, чьё ритмичное, убаюкивающее пение было привычным фоном каждой ночи, вдруг смолкли. Не постепенно — разом, как будто кто-то выключил звук.

— Далеко?

— Достаточно далеко. Но не на границе — ближе. — Нейтири закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то, что было не только звуком. — Это не машины. Машины издают свой звук — ровный, механический. А здесь — просто тишина. Кто-то прошёл, и они замолчали.

— Зверь?

— Не знаю. Слишком далеко, чтобы понять.

Они сидели неподвижно — обе, затаив дыхание. Тишина тянулась — минута, две, три. На четвёртой минуте птицы начали петь снова. Сначала одна — робко, неуверенно, как будто проверяя, можно ли. Потом другая. Потом третья. Через минуту хор восстановился полностью — как будто ничего не было.

— Прошло, — сказала Сильванин.

— Да. — Но Нейтири не расслаблялась. — Прошло. Но что-то было. Что-то достаточно большое или достаточно чужое, чтобы птицы замолчали на три минуты.

— Люди?

— Не знаю. — Нейтири открыла глаза. — Нгуро утром проверит. Он слышит такие вещи лучше нас — у него опыт.

— Хорошо. — Сильванин начала подниматься. — Поздно уже. Нам пора спать.

— Да.

Они вышли из убежища — в ночь Дом-Древа, в мягкий, призрачный свет биолюминесцентных нитей, которые в этот час горели в полную силу. Воздух был прохладным и влажным, пах мхом и ночными цветами. Где-то далеко, у центрального костра, ещё слышались голоса — несколько человек засиделись допоздна.

Они пошли к своей камере — рядом, плечом к плечу. На полпути Нейтири остановилась.

— Сильванин.

— Что ещё?

— Ты прыгнешь?

— Сейчас? — Сильванин уставилась на неё. — Ночью?

— Да.

— На корне?

— Да.

Долгая пауза. Сильванин смотрела на неё с выражением, в котором смешивались недоверие и что-то ещё — что-то, похожее на с трудом сдерживаемую улыбку.

— Нейтири, мы взрослые. Мы цакрем и воин. Мы только что обсуждали войну и будущее клана. Взрослые не прыгают на корнях ночью просто так.

— Некоторые прыгают, — возразила Нейтири. — Когда думают, что никто не видит. Я знаю.

Сильванин смотрела на неё. Потом — быстро, оценивающе — огляделась по сторонам. Вокруг не было ни души. Только светящиеся корни и далёкие звёзды в просветах между ветвями.

— Один раз, — сказала она.

— Этого достаточно.

— Небольшой прыжок.

— Какой хочешь.

— И ты никому не скажешь.

— Никому. Клянусь.

Сильванин посмотрела на ближайший горизонтальный корень — широкий, покрытый мягким мхом, идеально подходящий для того, чтобы с него спрыгнуть. Потом — ещё раз по сторонам. Потом — прыгнула. Небольшой прыжок. С корня на землю. Без причины. Просто потому что могла.

И в этом прыжке — на какую-то долю секунды — была та Сильванин, которую почти никто не видел. Не цакрем, не цахик, не старшая дочь вождя, не будущая жена первого воина. Просто человек — лёгкий, быстрый, свободный. Которому просто понравилось прыгать.

Нейтири смотрела — и улыбалась.

— Видела? — спросила Сильванин, приземлившись. Её голос был спокойным, но в нём слышалось что-то новое. Что-то похожее на гордость.

— Видела.

— Хорошо. — Сильванин отряхнула с колен невидимую пыль. — Теперь идём спать.

— Подожди.

— Что?

Нейтири прыгнула — выше, дальше, с того же корня, но с разбега, оттолкнувшись сильнее. Её прыжок был длиннее и выше — она вообще прыгала хорошо, годы тренировок давали о себе знать. Приземлилась мягко, почти беззвучно.

— Вот, — сказала она.

— Ты прыгнула выше, — констатировала Сильванин.

— Я тренируюсь. Это не соревнование.

— Тогда зачем?

— Просто. — Нейтири пожала плечами. — Просто потому что могу. Потому что ночь тёплая, корень удобный, и мне захотелось.

— «Просто» — это не причина.

— Это лучшая причина. Всё, что делаешь «просто», делаешь потому что хочешь. Не потому что надо, не потому что кто-то сказал, не потому что так положено. А просто — потому что тебе этого хочется. Это свобода.

Сильванин смотрела на неё. Потом — медленно, почти незаметно — улыбнулась.

— Иногда ты говоришь очень умные вещи, — сказала она.

— Иногда.

— И сразу после этого — прыгаешь на корне ночью.

— Это называется баланс.

— Это называется «ты».

— Да. — Нейтири улыбнулась в ответ. — Это я.

Они пошли дальше — к камере, к подстилкам, к ровному, спокойному дыханию ночи. И где-то в восточном лесу, далеко, у самой опушки, птицы пели снова — ровно, спокойно, как будто ничего и не было. Но Нейтири знала: было. Что-то прошло там, в темноте. Что-то, что заставило птиц замолчать.

Утром она расскажет Нгуро. А пока — спать.

-

Часть седьмая: Следы и датчики

-

Нгуро выслушал её на следующее утро — спокойно, не перебивая, как он слушал все важные вещи. Они стояли у нижних корней, на том самом месте, где обычно начинались их утренние тренировки. Солнце только-только поднялось над кронами, и воздух был свежим и прохладным, напоённым запахом росы и ночных цветов. Где-то в верхнем ярусе уже начинали свою перекличку птицы-глашатаи.

— Восточные ночники, — повторил Нгуро, когда Нейтири закончила. — Те, что у опушки. Маленькие, серые, с белыми пятнами на крыльях. Они самые чуткие.

— Да. Я слышала их всю ночь — они пели, как обычно. А потом вдруг замолчали. Все разом.

— На сколько?

— Минуты три. Может, чуть меньше. А потом — снова запели, как ни в чём не бывало.

— Сразу громко или постепенно?

— Постепенно. Сначала одна — робко, осторожно. Потом другая. Потом все остальные.

Нгуро задумался. Его пальцы, сжимавшие набалдашник трости, чуть постукивали по дереву — нервный жест, который он сам за собой не замечал.

— Это не зверь, — сказал он наконец.

— Почему ты так уверен?

— Зверь — птицы замолкают резко, а потом, когда он уходит, снова начинают петь. Но они начинают петь сразу — всей стаей, как только опасность минует. А тут — постепенно. Значит, опасность не ушла сразу. Она задержалась. Или — ушла, но недалеко. И птицы это чувствовали.

— Тогда что?

— Не знаю. Но мы это выясним. — Нгуро выпрямился — с обычным хрустом, который он в последнее время уже не комментировал, — и закинул лук на плечо. — Пойдём посмотрим. Следы ждать не будут — дождь придёт к полудню.

— Дождь? — Нейтири оглядела небо. Оно было ясным, без единого облачка. — Откуда ты знаешь?

— Воздух пахнет иначе. — Нгуро втянул носом воздух, как делал всегда, когда объяснял что-то, связанное с охотничьим чутьём. — Влажность изменилась. И ветер переменился — был северный, стал западный. К полудню придёт дождь, и всё, что было на земле ночью, смоет. Если мы хотим найти следы — нужно идти сейчас.

— Ты чувствуешь влажность носом? — уточнила Нейтири. Она знала, что Нгуро обладает почти сверхъестественной способностью предсказывать погоду, но каждый раз это её поражало.

— Носом. Кожей. Коленями — они начинают ныть перед дождём, это лучший барометр, чем любой прибор. И опытом. Восемьдесят лет жизни в лесу — это не просто так.

— Тебе восемьдесят?

— Примерно. Я перестал считать. После семидесяти это уже не важно — всё равно все цифры большие. Идём.

Они нашли следы через двадцать минут. На восточной опушке — там, где лес начинал редеть и переходил в более открытую местность. Нгуро заметил их первым — он всегда замечал следы первым. Опустился на корточки, провёл пальцами по земле, понюхал.

— Обувь, — сказал он коротко. — Люди со звёзд. Не аватары — те ходят босиком или в лёгкой обуви, почти не оставляющей следов. А это — тяжёлые ботинки. Видишь рисунок подошвы? Такой бывает только у них.

Нейтири присела рядом. Действительно — на влажной земле отчётливо виднелись отпечатки. Не звериные — форма была геометрически правильной, с чётким протектором. И не нави — слишком маленькие, с другой формой пальцев.

— Сколько их было?

— Двое. — Нгуро указал на два ряда следов, идущих параллельно. — Шли рядом, не гуськом. Осторожно — видишь, как нога ставилась? Не с пятки на носок, как ходят люди, когда не боятся. А с носка на пятку — так ходят, когда хотят ступать бесшумно. Они знали, что здесь живут нави. Знали, что мы слышим лес.

— Что они делали?

— Сейчас узнаем.

Они пошли по следам — Нгуро впереди, Нейтири за ним. Следы вели вдоль опушки, не углубляясь в лес, — как будто люди шли вдоль невидимой границы, не решаясь её пересечь. Потом — остановились. Нгуро нашёл место, где трава была примята — здесь они стояли, причём долго. Минут десять, может быть, больше: мох был примят основательно.

— Стояли, — сказал он. — Двое. Не двигались. Смотрели — или слушали.

— Или ставили что-то.

— Да. — Нгуро выпрямился и начал методично осматривать землю вокруг. — Или ставили.

Нейтири искала рядом. Она знала, что искать — крошечные, почти незаметные следы присутствия. И через несколько минут нашла. У корня старого дерева, в небольшом углублении, частично скрытом мхом, — маленький чёрный цилиндр. Размером с палец, гладкий, пластиковый. Не металлический — Грейс называла этот материал «полимер», что-то лёгкое и прочное. Датчик.

— Здесь, — позвала она.

Нгуро подошёл, опустился на корточки, осмотрел находку. Его лицо, и без того морщинистое, стало ещё более мрачным.

— Датчик, — сказал он. — Такой же, как те, что мы находили у границы.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Те были у границы. Этот — на нашей территории. Не рядом с границей. На нашей.

Нгуро долго смотрел на маленький чёрный цилиндр, который лежал в земле их леса, у корня их дерева, и слушал что-то — не ушами. Может быть, Эйву. Может быть, просто собственный опыт, который за восемьдесят лет научился различать оттенки плохих новостей.

— Они перешли черту, — сказал он наконец. — Не просто приблизились к ней. Перешли. Поставили датчик на нашей земле. Это уже не разведка. Это вторжение.

— Что будем делать?

Нгуро выпрямился. Его лицо было спокойным — тем особым спокойствием, которое бывает у старых воинов, когда ситуация становится опасной и эмоции нужно отложить в сторону.

— Датчик мы трогать не будем, — сказал он. — Пусть стоит. Пусть думают, что мы ничего не заметили. Если мы его уберём — они узнают, что мы знаем. И придут ставить новые, уже с охраной. А пока датчик здесь — мы знаем, где он, и можем наблюдать.

— А отец?

— Эйтукан должен знать. Сейчас же. Это меняет всё — он говорил на советах, что они могут перейти границу. Теперь они перешли. Ему нужно принимать решение.

— Я иду к нему.

— Иди. — Нгуро кивнул. — А я останусь здесь. Проверю, нет ли других датчиков. Если они поставили один — могли поставить и больше.

— И ещё, Нгуро. — Нейтири помедлила. — Грейс. Я должна рассказать ей.

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты уверена? Она работает на RDA.

— Она работает на RDA, но она — не RDA. Она не знала об этих датчиках — я уверена. И она должна знать, что они делают. Не потому что она изменит что-то — она учёный, не генерал. А потому что... она должна. Если она узнает потом, от своих, и поймёт, что я могла сказать и не сказала, — доверие кончится. А доверие — это единственное, что у нас есть.

— Доверие к врагу — опасная вещь.

— Грейс — не враг. Она — друг, который работает на врагов. Это разные вещи.

Нгуро хмыкнул.

— Ты говоришь, как я, — сказал он.

— Я у тебя училась.

— Знаю. — Он отвернулся и начал осматривать землю вокруг. — Иди. Я займусь следами.

Нейтири уже повернулась, чтобы уйти, когда Нгуро окликнул её:

— Нейтири.

— Что?

— Будь осторожна.

— С Грейс?

— С информацией. Ты будешь говорить с человеком, который связан с теми, кто это сделал. Что бы она ни ответила — это не обязательно будет полная правда. Даже если она захочет сказать правду — она может не всё знать.

— Я знаю. Я буду осторожна. — Нейтири помолчала. — Но я ей верю. Я знаю её много лет. Она не лжёт. Она может недоговаривать — но не лгать.

Нгуро кивнул.

— Тогда иди. И передай отцу, что я буду здесь до дождя.

— Ты уверен насчёт дождя?

— Колени не врут. Никогда.

Нейтири ушла — быстрым, размашистым шагом, которым она всегда ходила, когда нужно было донести важную новость. Нгуро смотрел ей вслед — на прямую спину, на лук за плечом, на косы, которые в утреннем свете отливали синевой. Она выросла. Выросла так, что он иногда забывал — она была тем ребёнком, который падал с корней и вставал, который кричал на весь Дом-Древо из-за паука на носу, который спрашивал его о следax и не успокаивалась, пока не понимала до конца. Теперь она сама находила следы. И сама принимала решения, кому о них рассказывать.

Он перевёл взгляд на датчик в земле. Маленький. Чёрный. Чужой. От него не исходило ни звука, ни запаха — он был мёртвым предметом, куском пластика и металла. Но он означал больше, чем любой живой след. Он означал, что время разговоров закончилось. Что RDA перешла от слов к делу. Что всё, к чему они готовились последние годы, — началось.

Нгуро прислушался к лесу. Птицы пели. Ветер шелестел листьями. Где-то далеко журчал ручей. Лес, как всегда, делал вид, что всё в порядке. Но Нгуро слышал то, что было под этими звуками, — ту самую тишину, которая наступает, когда что-то меняется. Лес знал. Лес всегда знал первым.

— Вот оно, — сказал он себе негромко. — Началось.

И пошёл искать другие датчики.

-

Эпилог

-

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2151 год:

«Нейтири пришла сегодня утром. Я как раз работала с образцами — разбирала корневые срезы с восточного сектора, пыталась понять, как датчики влияют на микросвязи в нейронной сети. Она вошла без стука — она никогда не стучит, это не принято у нави, — и села напротив меня. Я сразу поняла: что-то случилось. Она была спокойна — слишком спокойна. Так она выглядит, когда новости плохие, но она уже приняла их и теперь просто сообщает факты.

Она рассказала о датчике. О том, что они с Нгуро нашли его на своей территории — не у границы, а внутри, у восточной опушки. О том, что ночью там были люди — двое, в ботинках, с оборудованием. О том, что они поставили датчик и ушли, но, возможно, поставили и другие.

Она рассказывала спокойно. Прямо. Без обвинений — это очень важно, потому что обвинения были бы уместны. Я — часть RDA. Я работаю на тех, кто это сделал. Она могла бы кричать на меня, обвинять, требовать ответа. Но она не кричала. Она просто смотрела на меня и говорила — ровно, чётко, как разведчик докладывает командиру.

И я подумала: вот человек, которому четырнадцать лет. Который ещё вчера летал на своём икране и смеялся от счастья. И который сейчас сидит передо мной и говорит о вторжении на свою землю — спокойно, потому что эмоции не помогут, а факты — помогут. Ей четырнадцать. Я в четырнадцать лет думала о школьных оценках и о том, как бы сбежать с уроков.

Я написала отчёт. Срочный. О несанкционированном размещении датчиков на территории клана Оматикайя. О том, что это является прямым нарушением наших собственных протоколов — у RDA есть правила, чёрт возьми, даже если они существуют только на бумаге, я заставлю их соблюдать. Я писала два часа — тщательно, подбирая каждое слово.

Ответ пришёл через час. Одна строчка: «Датчики размещены в соответствии с оперативными нуждами. Территориальные претензии На'ви не имеют юридической силы в рамках действующего устава RDA».

Территориальные претензии не имеют юридической силы.

Их земля. Их лес. Их дом — который стоял здесь за тысячи лет до того, как первый человек со звезд появился на Пандоре. И это — «территориальные претензии». Которые «не имеют силы».

Я сидела и смотрела на этот ответ очень долго. Потом пошла к Нейтири и сказала ей, что они ответили.

Она выслушала. Кивнула.

«Я знала», — сказала она.

«Ты знала раньше меня», — сказала я.

«Нет. Я предполагала. Ты подтвердила. Это разные вещи».

Разные вещи. Всегда разные вещи.

Я думаю, она права. Всегда.

— G.A.»