Пусть с тобой всё время будет свет моей любви (гет)

в которой я оставляю Гермиону одну.

Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюблённые.

Сирил Конноли.

Наше путешествие превратилось в серую, безликую рутину. Дни становились всё хуже и хуже, мы никак не могли отыскать способ, как уничтожить этот проклятый медальон. А уж про то, чтобы отыскать другие крестражи вообще речи не шло. Точнее, шло, только это были пустые, бессмысленные разговоры по кругу об одном и том же. Гарри, словно заезженная пластинка, твердил о Хогвартсе, категорически отвергая наши с Гермионой предложения. Мы, конечно, посетили место, где много лет назад находился приют, и обнаружили там офисную башню, на чём Гарри саркастически акцентировал внимание следующие два дня.

Через полтора месяца после дня рождения Гермионы, когда мы с ней отправились собирать воду, я решился ей высказать всё, что у меня накопилось.

— Гермиона, как ты считаешь, Гарри что-то от нас скрывает? Ну не мог Дамблдор оставить его в полном неведении. А сейчас получается, что мы ему как будто бы мешаем, поэтому он и молчит, как будто воды в рот набрал.

— Я не знаю, Рон, — произнесла Гермиона, — если это так, то мне не по себе от этой мысли. Если в нём играет его дурацкая привычка геройствовать, то это может очень плохо кончится. Он без нас пропадёт.

— Неужели он этого не понимает? Мне порой кажется, что он специально тянет время, надеясь, что мы его оставим, а он потом сможет победить и присвоить всю славу себе.

— Рон, ты сейчас сказал глупость, — нахмурилась Гермиона. — Гарри точно не нужна какая-то слава. И ты должен знать это не хуже меня. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду.

Конечно, понял. Гермиона сейчас напомнила мне про то, что случилось на четвёртом курсе, когда мы с Гарри поссорились из-за того, что я думал, что это он бросил своё имя в Кубок огня. Но с другой стороны, есть что-то общее во всех так называемых приключениях. Вольно или невольно, но Гарри тащит за собой других людей, которые вынуждены страдать из-за его желания одолеть Сами-Знаете-Кого. И ежели хорошо подумать, всё началось ещё на первом курсе. Тогда я потерял сознание, когда меня сбил с шахматной доски белый ферзь. На втором курсе Гермиона едва не умерла от взгляда василиска, а Джинни чуть не осталась в Тайной Комнате. На третьем меня покусал Сириус, и я несколько дней пролежал в больничном крыле. На четвёртом погиб Седрик. На пятом наши друзья из Отряда Дамблдора и мы с Гермионой едва не умерли от рук Пожирателей. На шестом курсе снова случилась битва с Пожирателями, из которой мы чудом выбрались без серьёзных ранений. Если так подумать, то получается, что почти все проблемы, с которыми я сталкивался, начиная с одиннадцати лет, связаны с Гарри.

И вот теперь он платит чёрной неблагодарностью тем, кто был с ним с самого начала.

— Но, Гермиона, послушай: нам чисто случайно повезло, что этот медальон оказался у Амбридж. Теперь Гарри вместо того, чтобы рассказать нам, как его уничтожить, заставляет его носить на себе, хотя я бы предпочел бросить его на дно твоей сумки, пока мы не найдём способ его прикончить.

— Гарри боится его потерять.

— А почему? Откуда нам знать, что медальон его уже не подчинил себе?

— Он сам нам сказал, — ответила Гермиона.

— А ты уверена, что он не соврал? — тут же задал вопрос я.

Вот только Гермиона не успела на него ответить, так как я заметил, что Гарри подошёл к нам.

— Набрали воды? — спросил он.

— Да, идём, — ответил я, многозначительно посмотрев на Гермиону. Вечером мы продолжим наш прерванный разговор.

Пока на данный момент я уверен в двух вещах: Гермиона сто процентов не во власти крестража; Гарри уже находится под влиянием медальона. И если в ближайшие дни он не откроет нам способ, как избавиться от крестража, значит, я абсолютно прав.

Два дня прошли впустую. Когда настала ночь моего дежурства, и я сидел под дождём около нашей палатки, я снова услышал голос сердца. До сих пор не верю, что всё время это было оно, а не медальон.

— И снова они выбросили тебя на улицу, чтобы остаться наедине. Пока ты здесь мёрзнешь, он согревается в её объятиях. Он не от вас обоих хочет избавиться, а только от тебя. Зачем он бросил твою сестру? Ты прав, ему нравится смотреть, как люди страдают из-за него. А твоя сестра — пустоголовая поклонница, которой можно поиграться и выбросить, когда надоест. А Гермиона ему нужна, потому что он хочет, чтобы ты страдал.

Я сидел, сжав руки в кулаки и стараясь не слушать этот голос. Как же мне надоело, что все вокруг что-то от меня скрывают. Если Гарри любит Гермиону (аж затрясло от этой мысли), то почему прямо не скажет об этом?

— Потому что он трус, которому нужно, чтобы за него всё делали другие. Он же сам признавался в том, что ему просто всегда везло.

Даже если так, то почему тогда Гермиона не скажет мне, что полюбила Гарри? Да, мне будет плохо от этих слов, но они будут честными и окончательно всё расставят по своим местам. И вот тут моё сердце промолчало, что странно, ведь у меня есть ответ на этот вопрос. Только я хотел обрадоваться от того, что весь этот бред мне нашёптывал крестраж, как снова раздался голос:

— Потому что она любит тебя… любит, как девочка любит свою куклу, а потом забывает про неё, когда вырастает; любит, как хозяйка любит своего питомца, а потом покупает другого, когда старый умирает.

НЕТ!!! НЕ ВЕРЮ!!!

— Скоро ты сам всё увидишь, — прошептало моё сердце.

* * *

Знаете, как легко потерять счёт времени? Нужно просто целыми днями делать одно и то же, повторяя и повторяя до исступления. Каждое утро мы снимались с места, перемещались на другое, исследовали его, потом жевали подгоревшие грибы, которые уже становилось опасно собирать, пополняли запасы воды (чтобы банально не умереть без неё через пару-тройку дней), проводили вечер за обсуждением следующего места стоянки, и один из нас выходил на ночь дежурить перед палаткой. Единственное отличие в наших днях, для меня во всяком случае, это то, что я с каждым разом всё больше и больше убеждался в бессмысленности своего существования здесь, в этой палатке, где меня окружали только два человека: Гермиона и Гарри. И если с первой нас ещё хоть что-то связывает (то, что люди на большой земле называют любовью), то второго я бы предпочёл не видеть ближайшие сто лет.

Обыскав все места, которые хотя бы теоретически можно связать Сами-Знаете-с-Кем, мы решили расширить географию и перебрались в Уэльс. За два дня пребывания здесь мы, конечно же, ничего не нашли (кто бы сомневался) и решили остановиться на берегу какой-то речушки. Гермиона как-то её назвала, но я не запомнил, настолько мне уже всё стало одинаково скучно и противно. Наш Великий и Несравненный Гарри Поттер соизволил наловить какую-то рыбу, которая после приготовления лучше выглядеть не стала.

— Моя мама, — произнёс я, тыкая вилкой лежащие на тарелке куски рыбы, — умеет доставать вкусную еду прямо из воздуха, — и даже то, что Гермиона поделилась со мной последним куском, не улучшило настроения.

— Доставать еду из воздуха не может никто, в том числе и твоя мама, — ответила Гермиона. — Еда — это одно из пяти принципиальных исключений из закона элементарных трансфигураций Гэмпа…

— Ой, говори на человеческом языке, ладно? — я перебил её, вытягивая из промежутка между зубами рыбью кость.

— Сделать еду из ничего невозможно! Её можно приманить, если ты знаешь, где она находится, можно трансформировать, можно увеличить её в объеме, когда она у тебя уже есть…

Что ж ты раньше-то об этом не говорила?! Мы несколько недель назад ели такой замечательный омлет — вот его я точно хотел бы увеличить.

— Ну, вот это я увеличивать в объеме не хочу, и без того гадость жуткая.

— Гарри поймал эту рыбу, я постаралась приготовить её, как могла! Почему-то с едой всегда приходится возиться мне — надо думать, по той причине, что я женщина!

— Да нет, по той, что ты у нас главный маг! — выпалил я. Гермиона вскочила, и с её тарелки соскользнул на землю кусок жареной рыбы.

— Завтра, Рон, еду будешь готовить ты. Отыщи всё нужное для этого, произнеси необходимые заклинания и сооруди что-нибудь такое, что можно будет положить в рот. А я буду сидеть рядом, корчить рожи и стонать, вот тогда ты увидишь, как…

— Умолкните! — произнёс Гарри, вскакивая на ноги и поднимая ладони. — Сию же минуту! — Как ты можешь заступаться за него! Он ни разу даже не попытался приготовить хоть…

— Гермиона, помолчи, по-моему, я слышу чьи-то голоса!

Действительно, снаружи послышалось какое-то движение и приглушенные голоса. Слов было не разобрать, но Гермиона достала из сумочки Удлинители ушей и дала нам. Мы вставили их в уши, а другие концы выкинули перед входом в палатку.

— Здесь должны водиться лососи. Или вы думаете, что для них ещё не время? Акцио, лосось! — произнёс мужской голос, которого я раньше никогда не слышал.

Послышались всплески воды и шлепки ударяющейся о землю рыбы. Вот, Гарри, учись, как нужно ловить рыбу! В животе заурчало, когда до нас дошёл, долетел (называйте как хотите, смысла это не меняет) запах хорошо пожаренной рыбы. Не знаю, какая сила удержала меня на месте, но очень хотелось выбежать на улицу и присоединиться к ним. Я даже не особо вслушивался в слова, перед глазами мелькала только вкусная рыба с овощами, которую иногда готовила мама. Только одна фраза коснулась моего поглощенного мыслями о еде сознания:

— Уизли вовсе не нужно, чтобы покалечили ещё одного их ребенка, — произнёс один из тех, кто остановился рядом с нами.

Что это означает? Неужели кто-то из моих родных пострадал? Мама, папа, Билл? Или Джордж?

— Нет, он говорил о Джинни, твоей младшей сестре, которую поймали, когда она пыталась ограбить кабинет директора. Её наказали и очень жестоко, так, чтобы другим было неповадно, — как хорошо, что моё сердце тоже умеет слушать и слышать. — Твоя сестра сейчас в школе, самом опасном месте, под присмотром Снегга, Кэрроу и других Пожирателей. И возможно даже Сивый заглядывает к ним иногда, когда приходит время полнолуния. Ты же помнишь Сивого?

Мои руки задрожали. Если Джинни поймали и наказали, ну, например, Круциатусом, то где гарантия, что Снегг не натравит на неё этого мерзкого оборотня? Как же мне ей помочь или спасти из Хогвартса?

— Ты лучше посмотри на своего друга, — я посмотрел на Гарри. — Как видишь, он воспринял новость о том, что ту, кто отдала ему своё сердце, жестоко наказали, совершенно спокойно. Он плевал на твою сестру, которая, как дурочка, влюбилась в него и была готова отправиться вместе с ним, не зная, что она ему не нужна. Ему нужна та, кто сейчас сидит рядом, и они оба ждут, когда ты исчезнешь. Или ещё лучше — когда ты умрёшь.

Его доводы звучат убедительно, хотя мне очень тяжело соглашаться и принимать их, но всё-таки моё сердце право. Почему я не слышу, как Гарри в ответ на эти новости в тот же миг не бросает Удлинитель и не начинает собираться в школу, чтобы спасти Джинни. Если он так её любит, то пусть докажет это. Я же доказал Гермионе, что люблю её, не словами, а поступками.

— А она тебе хотя бы раз доказала, что любит тебя, не красивыми рассказами, а делом? Что предана тебе и только тебе? Что больше ей никто не нужен?

Я очень хочу ответить: «ДА» — но, как в таких случаях бывает, в голову не приходит ни одного факта, подтверждающего моё желание согласиться. Вспоминая всё, что между нами произошло, и отметая те моменты, когда рядом был ещё кто-то (чаще всего, конечно же, наш Великий Гарри Поттер), я попытался найти хоть что-то, но разум упорно твердил, что, кроме слов, Гермиона никак не доказала мне свою любовь. И вот теперь пришло время поставить вопрос ребром. Я больше не хочу и не могу ждать. Либо она прямо скажет, что верна мне, и пойдёт вместе со мной, либо я уйду навсегда и оставлю их вдвоём, чтобы они смогли насладиться друг другом.

Разговор тех, кто был на улице, завершился, мы вынули Удлинители (я чисто машинально, поскольку не следил за говорящими), и господин Поттер с госпожой Грейнджер начали очередное пустое обсуждение ничего не значащих вопросов. Потом госпожа Грейнджер достала из сумочки портрет Финеаса, и он рассказал им, что моя сестра вместе с Невиллом и Полумной пыталась украсть меч Гриффиндора. И за это Снегг отправил её с друзьями к Хагриду в Запретный Лес. Лес, где обитают пауки, безумный великан и поехавшие на всю голову кентавры. Свой рассказ профессор Блэк сопровождал ругательствами, от которых досталось и моей сестре (на что я был вынужден среагировать в то время, как Гарри даже не почесался), и Гермионе (а вот тут меня опередил он, чем переполнил чашу моего терпения). В результате они узнали какую-то ерунду о мече, вроде, что он принимает в себя только то, что его закаляет. Я точно не запомнил, очередная бессмысленная нелепица. Я лёг на нижнюю кровать, чтобы не мешать величайшим стратегам. Я не запомнил, что они обсуждали до того момента, как господин Поттер обратился ко мне:

— А что думаешь ты, Рон? Рон?

— О, и обо мне наконец вспомнили, — сказал я, не смотря на них. — Продолжайте, продолжайте. Не позволяйте мне портить ваш праздник.

— В чём проблема-то? — спросил Гарри.

— Проблема? Никакой проблемы нет, — ответил я, по-прежнему разглядывая верхнюю кровать. — Во всяком случае, если верить тебе.

— Ладно, значит, проблема имеется у тебя, — сказал Гарри. — Ну так давай, высказывайся.

Я повернулся на бок, сбросил ноги на пол и сел. Хочешь, чтобы я высказался, дружище? Ну тогда не обижайся.

— Хорошо. Выскажусь. Только не жди, что я буду скакать по палатке, радуясь ещё какой-то обнаруженной вами дряни. Лучше добавь её к списку вещей, о которых ты ничего не знаешь.

— Не знаю? — переспросил Поттер. — Я не знаю?

— Как-то не похоже, что я переживаю здесь лучшие дни моей жизни, — продолжил я. — Сам понимаешь, рука искалечена, жрать нечего и задница каждую ночь отмерзает. Я надеялся, видишь ли, что, пробегав столько недель с высунутым языком, мы хоть чего-то достигнем.

— Мне казалось, ты знаешь, на что идешь, — сказал Поттер.

— Да, мне тоже.

— Так что же именно не отвечает твоим ожиданиям? — спросил он. — Ты полагал, что мы будем останавливаться в пятизвёздных отелях? Находить каждый день по крестражу? Думал, что на Рождество уже вернёшься к мамочке?

— Мы думали, ты знаешь, что делаешь! — крикнул я, выпрямляясь в полный рост. — Думали, Дамблдор тебе объяснил, что нужно делать! Мы думали, у тебя есть настоящий план!

— Ну, прости, что подвёл тебя, — ответил он. — Я с самого начала был откровенен с вами, рассказывал всё, что услышал от Дамблдора. И ты, возможно, заметил — один крестраж мы нашли… — он указал на медальон, который висел на мне.

— Ага, и сейчас близки к тому, чтобы избавиться от него, примерно так же, как ко всем остальным. Иными словами, и рядом со всем этим не стояли!

— Сними медальон, Рон, — попросила Гермиона. Наконец-то и она обратила на меня своё внимание. — Пожалуйста, сними. Ты не говорил бы так, если бы не проносил его весь день.

— Да нет, говорил бы. По-твоему, я не замечал, как вы шепчетесь за моей спиной? Не догадывался, что именно так вы и думаете?

— Гарри, мы не…

— Не ври! — я посмотрел на Гермиону. Вот сейчас или никогда. — Ты говорила то же самое, говорила, что разочарована, что думала, будто у нас есть за что ухватиться, кроме…

— Я не так это говорила, Гарри, не так! — взмолилась она.

— Так почему же ты все ещё здесь? — спросил этот.

— Хоть убей, не знаю, — ответил я.

— Тогда уходи.

— Может, и уйду! — крикнул я и подступил на несколько шагов к этому. — Ты слышал, что они говорили о моей сестре? Но тебе на это чихать с высокой ёлки, верно? Подумаешь, Запретный Лес! Гарри Видавшему-Вещи-Похуже Поттеру плевать, что с ней там происходит. Ну а мне не плевать ни на гигантских пауков, ни на умалишенных…

— Я сказал только, что она там не одна, что с ними Хагрид…

— Дада, я уже понял, тебе плевать! А как насчет остальной моей семьи? «Уизли вовсе не нужно, чтобы покалечили ещё одного их ребенка» — это ты слышал?

— Да, и…

— Не интересуюсь и ими, так?

— Рон, — вставая между нами, сказала Гермиона, — это же не значит, что произошло что-то ещё — такое, о чём мы не знаем. Подумай: Билл уже весь в шрамах, многие наверняка видели, как Джорджу оторвало ухо, ты, как считается, лежишь при смерти, я уверена, только об этом он и говорил…

— Ах, ты уверена? Ну отлично, тогда и я за них волноваться не буду. Вам двоим хорошо, вы своих родителей надежно попрятали…

— Мои родители мертвы! — закричал этот.

— А мои, может быть, в одном шаге от этого! — выкрикнул в ответ я.

— Так УХОДИ! Возвращайся к ним, притворись, что вылечился от обсыпного лишая, мамочка накормит тебя и… — НЕ СМЕЙ ЧТО-ЛИБО ГОВОРИТЬ О МОЕЙ МАМЕ, ПОТТЕР!

Я резким движением достал свою палочку. Мой противник и соперник (если не сказать хуже, враг) отреагировал мгновенно, но в этот момент Гермиона подняла свою.

— Протего! — крикнула она, и невидимый щит отделил её и этого от меня. Неужели это означает, что она выбрала сторону?

— Оставь крестраж, — сказал этот.

Да подавись ты им! Я через голову сорвал с шеи цепочку и швырнул медальон в ближайшее кресло. А потом взглянул на Гермиону:

— Что будешь делать?

— О чём ты?

— Ты остаёшься — или как?

— Я… — произнесла Гермиона. — Да… да, остаюсь. Рон, мы обещали пойти с Гарри, обещали помочь…

— Я понял. Ты выбираешь его.

— Нет, Рон… прошу тебя… не уходи, не уходи!

Но я уже не слушал её жалких оправданий. Я вышел из палатки под проливной дождь и быстрым шагом отправился прочь.

— Она выбрала его, она выбрала его, она выбрала его!

— Рон, не уходи! — услышал я сзади.

— Почему? — остановился я и обернулся. — Вам вдвоём так хорошо вместе. Он же так любит твои духи.

— Нет, Рон, между нами ничего нет, — Гермиона с текущими ручьём слезами посмотрела на меня. — Я люблю…

Но я не дал ей закончить, поскольку мне надоело слушать её ложь.

— Рон, умоляю, вернись!

И я трансгрессировал. Прочь от них, прочь от всех страданий, что они мне причинили, прочь от их притворности, прочь от их жалких попыток удержать меня. На свободу!