Ближе к полуночи (джен)

Если вам не нравится, как это написано — заходите попозже, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — не спешите с выводами, дальше всё будет иначе.

— Ты уверена, что Гарри знает, что делает?

Падма нагнала сестру у лестницы в Большой зал, схватила за руку и оттащила к ближайшей пустой нише, а теперь пристально вглядывалась в её лицо. Неужели Парвати ничуть не беспокоит происходящее? Неужели у неё не возникает совсем никаких вопросов?

У Парвати было красивое пропорциональное лицо, так похожее на её собственное, только в более ухоженной, совершенной версии, гармонию которой не нарушали едва заметные асимметричные морщинки на лбу. В больших карих глазах лёгкая озадаченность сменилась искорками едва сдерживаемого веселья.

Они были близнецами, и зачастую им вообще не требовались слова: каждая и так знала в точности, что на уме у другой. Так что Падме не составило труда прочитать в глазах сестры промелькнувшее ироничное: «Какой рейвенкловский вопрос!»

Действительно, вопрос, наверное, не имел для неё смысла, подумала Падма. Парвати не задавалась подобными вопросами, их просто не существовало в её системе координат.

Поразительно, как, будучи настолько похожи, они в то же время отличались друг от друга! Этот парадокс занимал Падму лет с десяти. Одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые слова и движения, иногда даже идентичные мысли — но такие разные способы к этим мыслям прийти и такие разные выводы. И совсем разное представление о том, что в этих мыслях заслуживает внимания.

Парвати, с другой стороны, этот парадокс не занимал вовсе — по крайней мере не в том смысле, в котором он занимал Падму. Зато изрядно развлекал. К тому времени, когда она начала замечать разницу, та уже вполне объяснялась пагубным влиянием факультета заучек, на который угораздило залететь сестрицу. Оно вынуждало её просить у родителей на Рождество книги вместо косметических зелий и задавать самые нелепые вопросы в самые неожиданные моменты. В основном самой себе, но иногда доставалось и Парвати. Вот как сейчас.

Но в глазах Падмы плескалась тревога, и Парвати поборола искушение отшутиться:

— А какая разница?

Парвати училась с Гарри на одном факультете и, хотя близко они и не дружили, всё же в теории знала его лучше Падмы. Она держалась так уверенно, без тени сомнения, что Падма предположила: возможно, сестра понимает больше неё. Это было логичное предположение. Но действительно нелепое, без учёта граничных условий. Конечно, для Парвати это не имело значения: если вопрос в принципе не приходил ей в голову, то откуда же взяться ответу? Глупо.

Логику сестры Падма тоже вполне понимала: они готовились сражаться с пятого курса, и теперь этот день настал. Это их шанс применить, наконец, на практике освоенные боевые навыки и навсегда покончить с Тем-Кого-Нельзя-Называть. Где здесь место для дополнительных вопросов? Они обе знают, что правильно. Настало время действовать. Вот и всё.

Настало ли? И для них ли?

Действительно ли их сомнительные успехи в АД можно реально противопоставить армии Пожирателей смерти? Как-то не верится. Действительно ли они помогут, если будут путаться под ногами у опытных авроров, нелепо размахивая палочками и создавая дополнительные уязвимости? А может — что обидно, но куда вероятнее — они просто горстка зарвавшихся безответственных подростков, которые слишком высокого мнения о себе и слишком много на себя берут? Возможно, их место там, где они смогут принести больше пользы?

Не правы ли на самом деле родители, пачками присылающие письма с мольбами быть осторожными и не высовываться? Падма знала, что Парвати тоже их получает — родители всегда скрупулёзно следили, чтобы дочерям всего доставалось поровну — но только не подаёт виду, и с высокой вероятностью — даже не распечатывает.

Их родители, конечно, знатные паникёры, это Падма признавала и сама. Но с другой стороны, если посмотреть на вещи рационально, паника выглядит куда более здоровой реакцией на происходящее, чем легкомысленная бравада Парвати и доброй половины АД. К тому же возраст — не абстрактные цифры, за ними стоит жизненный опыт. Если люди со значительно большим когнитивным и эмоциональным опытом уверены, что поступать следует так, а не иначе — стоит по крайней мере задуматься, почему. На чём основывается их уверенность? Что они знают такого, чего не знают их дети? Возможно, это не они здесь ошибаются. Не самое приятное предположение, но отбрасывать его только по этой причине означало бы обманывать себя. Падма не была склонна паниковать, но она стремилась к интеллектуальной честности.

Не будет ли участие АД в битве за Хогвартс актом бессмысленного массового героического самоубийства? Ужасно романтично, конечно, но кому это принесёт пользу? Приблизит ли героическая смерть её сестры победу над Тем-Кого-Нельзя-Называть? Ослабит ли его сторонников? Смешно.

Не упустят ли они тем самым шанс на победу?

Все надеялись на Гарри Поттера. С тех пор как она перебралась в Выручай-Комнату, там только и разговоров было, что рано или поздно Гарри вернётся, и его возвращение будет знаменовать начало той самой великой битвы. В этом, похоже, и заключался весь план. Но на что они рассчитывали? Вот, Гарри здесь, и битва, вроде как, на носу. Дальше что? Падма не понимала.

Допустим, часть АД надеялась, что у Гарри имеется секретный и надёжный план победы, разработанный Дамблдором. Даже если опустить вопрос, с какой стати Дамблдору отводить в своём стратегическом плане особые роли школьникам, оставалась другая проблема: как-то незаметно, чтобы сам Гарри был в курсе. Он выглядел не менее растерянным, чем любой из них, будто метался вслепую, пытаясь сделать хоть что-нибудь полезное; а то немногое, что он нехотя говорил, только усиливало это впечатление. Диадема Рейвенкло, сейчас? Серьёзно? Побег из Гринготтса на драконе — это, конечно, круто, спору нет, но что, ради Мерлина, у этого общего со стратегией и каким образом это поможет им победить?

Падма ничего не имела против Гарри. Нормальный парень. Прямой, по-своему последовательный. Действительно хорош в Защите и в самом деле неплохо их натаскал. Но ставить жизни сестры и остальных на его гипотетический, недоказуемый и непроверяемый план? Какой-то безумный, заоблачный уровень безответственности. Особенно учитывая, что сделать такую ставку можно только один раз. Да не могут же они быть настолько идиотами! Уж точно не все.

Почему всё это нельзя было хотя бы обсудить, ведь у них хватает толковых ребят? Тот же Майкл, к примеру, наверняка смог бы провести анализ рисков и рассчитать пути оптимизации. Ему понадобилась бы от силы неделя. Но даже сейчас, в последний момент, никто по-прежнему ничего не знает; и, похоже, никого, кроме неё, это не беспокоит.

Падма взглянула на сестру. «Какая разница»? Парвати была не глупее неё. И когда она не выпендривалась, в её словах обычно был свой смысл. Так что же Падма упускает?

Парвати, кажется, мысленно закатила глаза. Она явно считала, что своими книжками Падма усложняет себе жизнь — причём, скорее всего, сознательно и в своё удовольствие. На что, конечно, имеет полное право, но она-то тут при чём? Однако сестра всё ещё крепко сжимала её руку в своей, и, похоже, ждала серьёзного ответа.

— Я верю в Гарри, — просто сказала Парвати, как бы разводя руками.

Вопреки всему Падма теперь тоже развеселилась: какой гриффиндорский ответ!

Парвати не сдержалась и тихонько прыснула. Теперь, по крайней мере, она убедилась, что Падма в порядке. Пальцы, сжимавшие её ладонь, наконец расслабились, и она с облегчением высвободила руку.

— Я побежала, ладно? — Парвати указала взглядом на непривычно растерянную, сжавшуюся на лестнице пролётом ниже фигурку Лаванды и, не дожидаясь ответа, устремилась к ней.

Она в него верит. Ну ещё бы! Логично. Исчерпывающе. И абсолютно неприменимо — ну а она чего ожидала? В основном Падма внутренне посмеивалась над предрассудками сестры насчёт факультетов — да и сомневалась, что сама Парвати относится к ним хоть сколько-нибудь серьёзно, — но вынуждена была признать, что иногда эта типология удивительно удобно всё объясняла. Заманчиво просто. В самом деле, какого ещё ответа можно было ждать от гриффиндорки? Падма подумала, что спроси она сейчас Грейнджер, та по сути ответила бы то же самое. Другими словами — гораздо большим количеством слов — и, возможно, с намёками на план, если он реально существовал. Но по сути — то же самое. Потому что с их точки зрения всё сводилось именно к этому, а остальное — незначительные детали. По крайней мере, как-то так это представлялось Падме.

Она завидовала им. Сейчас, стоя в опустевшем коридоре, она могла в этом признаться, по крайней мере — самой себе. Они были способны — на самом деле, искренне, не обманывая себя — поверить в спасителя. Как раньше верили в Дамблдора. Как теперь верят в Гарри. Им этого было достаточно, чтобы обрести покой. Чтобы перестать испытывать экзистенциальный ужас перед неизвестностью или бесконечно просчитывать вероятности последствий собственных действий — прошлых и будущих — и меру ответственности за ошибки. У них не было проблем со ссылкой на авторитет, она не казалась им когнитивной нечистоплотностью. Вместо всего этого в их мире просто существует некий Светлый Маг, абстрактный образ которого переносится с одной конкретной фигуры на другую в зависимости от обстоятельств, и у которого для всех есть жизненный план, который знает лучше, что для них благо, и который, в конечном счёте, бережно проведёт их по дорогам их судьбы. Наверное, в таком мире ничего не происходит просто так. Не бывает бессмысленных жертв. Возможно, не бывает даже ошибок. Как, должно быть, удобно и спокойно жить в таком мире. Особенно в такие ночи, как эта.

Падма так не могла, и порой почти сожалела об этом. Конечно, сама идея бездумного делегирования ответственности вызывала у неё глубокое когнитивное отвращение, но эмоционально искушение было велико; и потом — интеллектуальная честность превыше всего, нельзя отвергать гипотезу только потому, что она тебе неприятна. Но она не могла. Уже пробовала однажды, в качестве мысленного эксперимента, — и ничего хорошего из этого не вышло. У неё просто не получалось поставить себя на место искренне верящего человека — верящего безусловно, не задавая вопросов, не испытывая сомнений. Ей не удавалось заставить шестерёнки в голове перестать вращаться, внутренние весы — взвешивать, а стоило внутренним голосам затихнуть на минуту, как Падме начинало казаться, что она чувствует, как её мозг умирает, и вместе с ним из тела исчезает она сама. Это было невыносимо настолько, что она тут же хватала с полки первую попавшуюся книгу, чтобы дать импульс мыслям и заставить голоса в голове вернуться в привычное состояние прежде, чем они замолкнут совсем. В глубине души она боялась, что «совсем» может означать «навсегда». Пожалуй, тогда, единственный раз в жизни, Падма действительно запаниковала. Никогда — ни до, ни после, ни в данный момент — она больше не испытывала ничего подобного. Так что нет. К сожалению или к счастью, но этот путь был для неё закрыт.

Сейчас, по крайней мере, Падма была вполне способна рассуждать. Мозг работал исправно — только пока вхолостую. В Большом зале вот-вот начнётся собрание, и профессор МакГонагалл задаст вопрос, на который у Падмы всё ещё нет ответа. И не может быть, потому что слишком, ничтожно мало данных. И времени. Невозможно принять взвешенное решение, располагая такой малостью. Она не знает. Она слишком многого не знает.

Задача не решалась.

Как вообще люди принимают решения в таких условиях? Ведь скорее всего — Падма начинала это потихоньку осознавать — большинство прикладных задач именно таковы: слишком много неизвестных, слишком много вероятностей, слишком ненадёжные данные. Идеальные условия задачи — роскошь для реального мира.

Парвати решила давно. Но Парвати тоже не знает. Мотивация Парвати иррациональна, вера Парвати иррациональна, это работает для Парвати, но недоступно Падме. Родители решили иначе. Но и они не знают. Их мотивация — страх, она тоже иррациональна. А что если в действительности все важные решения принимаются так? Если иных механизмов не существует?

Она очень надеялась, что это не так. Должен быть другой способ. Должен существовать другой критерий. Если есть возможность увеличить их шансы на победу в этой войне, хоть немного, Падма должна её найти.

Знают ли профессора? Чем руководствуются они? Их мотивация тоже иррациональна? Знает ли Гарри? А даже если знает, что это даёт?

Стоп.

Предположим, Гарри действительно знает, что делает. Что это меняет для неё? Вне зависимости от мотиваций других, она всё равно знает ровно столько, сколько знает, и ничего сверх этого. Она может принять точку зрения профессора Флитвика, родителей или Гарри, но чем это будет отличаться от веры в Светлого Мага, которая движет её сестрой? Да и сможет ли? Замена одного авторитета другим не меняет логической операции. Это не выбор — это отказ от выбора.

Что по сути делает с нами делегирование ответственности? Мы превращаемся из участников событий в болельщиков. Делаем ставку и ждём результата. Если ставка выигрывает — чувствуем себя победителями. Если проигрывает — огорчаемся, но можем утешиться тем, что от нас всё равно ничего не зависело.

Неверно! Потому что отказ от выбора — тоже выбор, и делегирование — выбор, и мы несём ответственность за выбор позиции, в которой от нас ничего не зависит. Делегирование ответственности не снимает ответственности за делегирование. АД сделала ставку на Гарри. Тем самым они повысили цену его победы, но они же повысили цену его ошибки. Что будет зависеть от тех, кто эвакуируется из замка? Только удельный вес действий тех, на кого ставят они. Своим делегированием они по сути выбирают, кто получает право влиять на происходящее. Если Падма сейчас делегирует решение — результат всё равно будет определён, просто без её участия. И ей останется только принять его, потому что таков был её выбор.

«Каждый заслуживает того, что выбирает», да? Теперь она, кажется, наконец поняла.

Всё это время она пыталась решить не ту задачу. Пускай у неё недостаточно данных для анализа ситуации, но этого и не требуется. Ей точно известен предпочтительный результат.

Значит, вопрос следует поставить иначе: какое из доступных ей действий может увеличить его вероятность?

Падма по-прежнему не знала, насколько разумно ввязываться в эту битву и какую пользу действительно сможет принести. Возможно, никакой. Но другого способа повлиять на происходящее у неё сейчас не было — только ясная голова, несколько освоенных заклинаний, палочка в кармане и возможность самой распорядиться всем этим. Ничтожно мало, но это то немногое, что действительно зависело от неё.

И потом, ничтожно малая величина всё-таки не равна нулю.

Выходит, Парвати совершенно права: знает Гарри, что делает, или нет — в конечном счёте не имеет значения.

Маленькая магловская библиотека:

8.1. Азимов, Айзек;

8.2. Стругацкий, Аркадий Натанович, Стругацкий, Борис Натанович;

8.3. Кортасар, Хулио.