Быть человеком (гет)

А потом кэп сказал: «Взлет разрешаю» — и понеслась. Точнее — не то чтобы понеслась: движок у нашего старичка-транспортника был соответствующего возраста и мощностей, но хотя бы поползла. Сначала — в виде цветной линии на панели, куда склонились головы обоих парней, потом — в виде проплывающих за иллюминатором надземных конструкций космодрома.

Вау. Я всё-таки оторвалась от этой опостылевшей планетки — впервые в жизни. Огонь. Что бы там ни было дальше — уже огонь, однозначно.

После старта рыжая лохматая макушка отлипла от черной лохматой макушки, и Дэн уткнулся снова в свои вирт-окна. Кажется, он перфекционист. Уже ведь давно всё сделал. Что ж, мне импонирует в нем и это.

Я незаметненько пристроилась у него за спиной — не сильно близко, так, чтобы не мешать и не отсвечивать — и завороженно смотрела на мерцание разноцветных шариков станций-гасилок перед его лицом. То, как он с ними работал было… нечто.

Всю малину мне испортил этот противный Владимир, которого принесла какая-то нелегкая опять в пультогостиную. А я-то надеялась, что он осядет в своей каюте отдыхать от трудов праведных, вернее — гроботаскательных! Но ученый-кипяченый зачем-то полез щупать этот их прибор, на вопрос Стас Федотыча — что случилось, почти огрызнулся. Дескать, опасается за гробообразную бандуру: с этими, мол, нашими перегрузками.

И тут вклинился Дэн, оторвавшись для этого от своих шариков:

— Перегрузки еще не начинались. Вот когда мы таможню пройдем…⁽¹⁾

Владимир снова забубнил — на сей раз о своей материальной и моральной ответственности перед гробом: бдить, блюсти и удостоверяться. В чем и как, оставалось неясным, так как гроб, как и положено гробу, был абсолютно непрозрачен и недра свои блюл без лишних свидетелей.

Мою ехидную мысль словно бы уловил Дэн, снова вклинившись в микробиолуховый нудёж:

— У вас рентгеновское зрение?

Под прямым, ясным и глубоко заинтересованным взглядом этого феерического поганца Владимир увял и «рентген» свой потупил. Я в душе выла гиеной, снаружи только слегка похрюкивая, Дэн же умудрился удержать и лицо, и взгляд абсолютно незамутненными. Помнится, я долго пыталась уяснить, что такое мета-ирония, так вот, кажется, мироздание, убедившись в моей полной неспособности воспринять теорию сего понятия, подкинула мне нагляднейшее практическое пособие. Способность вот так троллить на истинно голубом глазу и не заржать достойна памятника в бронзе, не иначе.

За расшторенным после выхода из атмосферы иллюминатором, меж тем, раскинулись звезды. И, не то чтобы портя, а даже как-то органично дополняя пейзаж, не менее широко раскинулась вереница блестящих точек: очередь на таможню.

Да, блин, таможня. А я-то раскатала губу о безбрежном открытом космосе! Повисшие друг за другом блестки корабликов смотрелись почти как Дэновы станции, только по горизонтали, однотонные и совсем не вдохновляющие. Таможня-то автоматическая, а вот очередь к ней — вполне реальная и длиннющая.

Я приуныла. Отводя взгляд от большого иллюминатора над панелью управления, поймала отражение Дэна в одной из поверхностей. Почему-то лицо его казалось очень напряженным, едва ли не отчаянным — как вчера вечером, когда у него не было ни кола ни двора. Губы — одной бледной сжатой линией. Перехватив мой взгляд в отражении, навигатор тут же уткнулся в вирт-окно, сменив наклон головы так, что мне стало видно только его ухо с заправленной медной тяжелой прядью.

* * *

«Вероятность обнаружения > 0

Последствия неизвестны.

Способ обхода отсутствует»

* * *

Пока мы болтались в отведенном нам диспетчером секторе, ожидая рассасывания «пробки», наши ученые возжаждали ужина. Я сама про него и не вспоминала, очень уж была захвачена началом своего первого полета. Но когда зашла речь о еде, в желудке что-то тоскливо отозвалось. Ладно, ужин так ужин — так и ожидание, глядишь, покажется меньшим.

Кэп с Тедом пошли в кладовку инспектировать наши запасы. Вообще-то мы договаривались, что будем всей командой по очереди дежурить по кухне, чтобы не жрать одни готовые пайки, но сегодня, понятно, было не до того. Микробиологи тоже оживились и стали выкладывать на стол в пультогостинной всё, что натащили с собой: печеньки, мятые бутеры, порезанное на прозрачные ломтики яблоко.

Вместе с пайками получилось почти праздничное застолье, только вот на ученые бутеры я посягнуть так и не рискнула — какой-то у них вид был заветренный. Покосилась на Дэна — тот уминал их как ни в чем не бывало. Ну ладно, может, у него желудок крепкий. А вдруг он просто не заметил их эээ… своеобразия?

— Дэн, — наклонившись к нему над столом, заговорщицки окликнула его я.

Он оторвался от бутерброда с «заплаканной» колбасой и вопросительно посмотрел на меня.

— Как думаешь, сколько им лет? — кивнув на печальные кусочки, спросила я. — Ты б поосторожней, что ли…

— Если они пережили ожидание взлета и Владимира, — со значением оглянулся навигатор на громогласного микробиолуха, — то переживут и меня. Но тебе я бы рекомендовал пайки.

— Да это ещё что! — вклинился в наш гастрономический междусобойчик Тед. — Я как-то в детстве сожрал полкило сырого теста, потому что не захотел ждать, пока мама испечет пирожки, а потом вознамерился чихнуть…

Я от души треснула Теда ложкой по широкой спине за подобный застольный юмор. Тот и не поморщился, только заржал как конь и умолк лишь под осуждающим взглядом капитана.

* * *

Маша периодически сообщала наше положение в очереди. За первый час мы продвинулись на семь позиций, за второй, когда ужин уже перестал оттягивать на себя внимание — всего на четыре. А одного из этих четырех и вовсе завернули обратно. Венечка забеспокоился, что их могли прихватить на чем-то незаконном — и теперь до разбирательств очередь встанет колом, изничтожая наше полетное окно, как того вампира.

Но Дэн возразил из своего кресла:

— Скорее, проблемы с документами. Иначе их копы сопровождали бы.⁽²⁾

Увлекшись созерцанием корабликов (как аквариумные рыбки, только шевелятся куда реже), я прощелкала момент, когда он перебрался обратно за пульт. Теперь оглянулась на него заговорившего и аж испугалась. Бледный до зеленцы, рыжая роскошь надо лбом, к которому он устало прислонил пальцы, потемнела от испарины. Ещё и голос какой-то… тусклый. Неужели аукнулись-таки бутерброды? Или это бронхит его к ночи снова разгулялся?

— Дэн, тебе принести таблеточку? — тихонько подступилась к нему я, вознеся на стяг свои обязанности медсестры. — Обезбол, парацетамол, от живота?..

— Не нужно, спасибо, — выглянул на меня из-под отставленной кисти он. — Я в норме.

Ух, знаю я уже эту «норму»! Вчера он вот так же есть не хотел. Но принудительное лечение у нас пока только для буйных, а он, вроде, пока не, наоборот, и я, внутренне пошипывая, как раскаленная сковородка под брызгами, отступилась. Обломался и кэп, попытавшийся было отправить навигатора спать.

— Извините, но я лучше подожду, — с тем же вежливым непрошибаемым спокойствием, как до того троллил Владимира, отсек Дэн Стас Федотыча. Потом снова попытался выдать серию «рудников», сквозь которую пробилось: — Хочу убедиться, что все в порядке.

Тут уж не выдержала душа поэта, и я метнулась в медотсек. Развела ему шипучую витаминку, раз в остальном-прочем этот партизан не признается — она-то лишней точно не будет. Притащила вечернюю дозу бромгексина — а то он как окопался у пульта, так и забудет благополучно про нее (мужики!!!). Это уж и подавно — в прямом смысле «то, что доктор прописал».

Вернулась и обнаружила, что он, кажется, вознамерился-таки спать, но в кресле: откинул голову на спинку и прикрыл глаза, как будто успев задремать. И чего мучается? Явно же к вечеру температура поднялась. Я внутренне осуждала Стас Федотыча за слишком сухой тон в обращении с Дэном, но по сути-то он был прав!

Однако соваться с советами к взрослому самостоятельному человеку не рискнула. Вчера — это было вчера, а сегодня он весь день был в своей стихии, собранный, сосредоточенный, остроумный — и совсем не напоминал того «выпускника истфака» с моей кухни. Поставила пузырящийся стакан на край пульта, рядом многозначительно оставила таблетку и с неспокойной душой пошла залипать на «аквариум».

* * *

Закрытые глаза — удобное алиби, чтобы оставаться там, где ты находишься. Если ты человек, конечно: люди зачастую уважают сон других людей. Только людей.

Закрытые глаза — отгораживают видимое всем от видимого только ему. Под ними — поделенный на сектора экран, одновременная трансляция со всех внешних камер корабля. В правый угол Маша исправно подтягивала данные с лидаров, отслеживающих таможенный коридор.

Очередь движется. Очередь движется медленно. Непредсказуемо. Неостановимо. Больше никого назад не отправляли. Полиция так и не появилась, хотя он ждал. Расчеты отводили на ее появление всего несколько процентов, но он ждал не статистикой. Ждал тревогой.

Он собрался уже отфильтровать бытовые шумы пультогостиной как несущественные, но задержался, выслушивая: торопливый шорох в незапертом медотсеке, звяканье стекла, звук воды и растворяющейся таблетки. Шаги — осторожные, встревоженные, замерли. Тень над закрытыми веками, легкое изменение теплового контура от зависшей над ним руки — точно готовой прислониться к его лбу. Он видел, люди так измеряют температуру. Неточно, приблизительно, нерационально. Рука так и не опустилась, тень сдвинулась, стакан звякнул о край панели. Шаги удалились к боковому иллюминатору и там затихли. Фильтрацию звуков он всё-таки активировал, но оставил исключение: тонко посвистывающие пузырьки, рвущиеся на поверхность сквозь воду.

Этот звук удерживал давящий потолок неопределенности. Не давал застрять в бесконечно кружащемся цикле:

обнаружат → зафиксируют → внесут в отчёт → далее неизвестно.

Неизвестно. Неизвестно. Самое выматывающее слово из возможных.

Пузырьки свистели всё тише, выдыхаясь, теряя углекислый газ. Они не могли существовать вечно. Не могли удержать корабль на месте, не дать очереди двигаться вперёд быстрее, чем он готов.

Ещё немного времени.

Пусть будет ещё немного времени.

* * *

Наша очередь подошла без четверти полночь. Кэп очень дергался последний час — опасался, что сгорит утвержденная дата вылета и придется проходить всю бюрократию заново, срывая сроки. Тед в наушниках резался в шутер прямо на рабочем терминале, Дэн так и спал в своем кресле, а я, устав от статичности моих «рыбок», играла в шарики на видеофоне. Кажется, под знаком шариков прошел весь сегодняшний день.

Но когда Маша объявила, что мы можем входить… в смысле, что слот сканера свободен, все оживились. Дэн за секунду до объявления открыл глаза — ясные, сосредоточенные, как будто и не спал. Стас Федотыч подтянулся к шлюзу. Одна из теток — та, что толстая, она же хозяйка стремных бутеров — беспокоилась о том, не вредно ли для организма излучение сканера. Она тоже впервые куда-то летела. Венечка уверил ее, что технология абсолютно безвредная и очень точная.

Только мы пристыковались, кэп с доком, вызвавшимся для моральной поддержки, ушли заполнять декларацию, а мы остались. Я считала минуты до полуночи — успеем таки сегодня или не успеем?

И мы, на удивление, успели. Наше старшее поколение вернулось спустя пять минут — усталое, раздраженное (кэп), но довольное (док), с целым талмудом распечатанной декларации, а ещё через две минуты Тед вывел кораблик из таможенной зоны, разогнал до прыжковой скорости и — мы нырнули в первую «червоточину».

Правда, этого я уже не увидела, потому что Стас Федотыч погнал меня и ученых — всех, кто не имел отношения к управлению — по каютам. Чертова техника безопасности и чертовы вояки, нынешние и бывшие, помешанные на ней! По ней мы должны были ещё и пристегруться к койкам на время прыжка — как будто это могло уберечь от схлопывания в сверхплотный шарик вместе со всем железом вокруг, если б что-то пошло не так!

Естественно, никуда пристегиваться я не стала, а тупо сидела на той самой койке, вслушивалась в легкую, словно предвкушающую вибрацию по корпусу и жутко завидовала парням, которые могли видеть всё перемещение прямо перед собой.

Потом вибрация кончилась, значит всё интересное — тоже, и можно было выходить, но я заснула.

1) 1. В этом фрагменте до точек тоже выделены курсивом несколько канонных фраз ВБП.

Вернуться к тексту

2) 2. В этом фрагменте до точек курсив — это снова оригинальные фразы из книги.

Вернуться к тексту