Лето нам всё простит (джен)

Когда коза общими усилиями была не просто выдворена за территорию, но и передана с рук на руки бабе Зое, благодарно пыхтевшей, как паровоз, и всё предлагавшей им козьего молока за помощь, Ромка, наконец, вернулся к забору, где Вениамин с тётей Ингой уже вели светскую беседу о траве. Он решил было, что они специально сменили тему, заведя разговор о первом, что пришло на ум, но быстро убедился в обратном и сильно огорчился. Почти до слёз. Рома упустил шанс приблизиться к примирению семьи и теперь чувствовал себя плохо не только физически, но и морально.

— Ромка, чего нос повесил? — добродушно окликнул его Вениамин.

Рома против воли ощерился. Настроение было ниже плинтуса. Гениальный план его пал в тартарары, зуб назойливо ныл, как ребенок, которому не купили игрушку, и тот теперь катался в магазине по полу, громко вопя. А неприятный ему сосед лез с вежливыми разговорами, заставляя Ромку внутренне напрягаться. Вениамин виделся ему Синей Бородой, в каморке которого хранилась страшная тайна. Внешне он ничем не выделялся, но на интуитивном уровне Рома его опасался, потому и не заметил острое сожаление, промелькнувшее в глазах соседа, на его реакцию.

— На солнце перегрелся? — поинтересовалась Инга таким тоном, что Ромка невольно поёжился и заставил себя сделать лицо попроще.

Тётя приютила его, прикрыла перед мамой, ему следовало быть благодарным и не доставлять неприятностей.

— Оставь его, — вмешался Вениамин, в очередной раз выдержав пристальный взгляд Инги, после чего она покорно отступила. — Пойду электриков вызванивать. Понадобится помощь — зовите.

Он махнул рукой, окинув Рому нечитаемым взглядом, и направился в сторону своего дома, получив яблоком по затылку минимум трижды, прежде чем добрался до калитки. В качестве ответного удара мимо них пролетели сгнивший помидор, пара старых, вонючих картофелин и зелёная груша, почти настигшая Ингу. Но Борис, материализовавшийся рядом, ловко перехватил снаряд, галантно протянув девушке, а сам отправил обратно тухлый картофель. Раздался смачный «шмяк», повлёкший за собой неопределимый набор звуков, напоминавших что-то среднее между собачьим скулежом, мычанием коровы и криком чайки. Из-за непроницаемого деревянного забора высунулась, словно смотровая труба, рука, показавшая Борису неприличный жест. Инга залилась смехом, хрустнув зелёной грушей, отчего зуб Ромы пронзила особенно острая вспышка боли, а Борис возмущённо округлил глаза на выходку соседа, став похожим на сонную сову, и в отместку запустил ещё один снаряд, к сожалению, не достигший цели.

— Я ему во двор кур бабы Вали запущу, чтобы она его граблями вдоль хребта огрела, — совершенно обыденно заявил Борис, словно они говорили о погоде, и в этот раз даже Ромка не смог сдержать улыбки.

— Вы давно знакомы? — невзначай поинтересовался он, обернувшись к Борису.

— С самого детства, — после недолгой паузы отозвался тот, пожав плечами, и неожиданно устроил подбородок на плече тёти. — Мы по деревне гоняли, когда не то что читать, ходить нормально не все умели, — Борис многозначительно покосился на Ингу, которую совершенно не смущала близость соседа, и она с улыбкой закатила глаза.

— Это камень в мой огород, — пояснила Инга. — Нам лет по пять было. Я жутко боялась клопов.

— Боишься, — поправил Борис, за что получил лёгкий щелбан.

— Боюсь, — тем не менее согласилась Инга, вновь впившись зубами в твёрдую, словно камень, грушу, вызвав у Ромки фантомную боль. — Мы на лавке играли, когда прямо на моего плюшевого мишку приземлился клоп. Я закричала и в слёзы.

— Она в детстве жуткой плаксой была, — сдал Борис, ловко перехватив её руку, уже пытавшуюся стукнуть его. — Только плечом задень, сразу Ниагарский водопад.

Ромка не удержался от смешка, не без труда вообразив тётю маленькой, да ещё и в слезах. Ему казалось, что она всегда была взрослой. Будто Инга родилась уже серьезной, рассудительной и со знанием, что делать для предотвращения конца света. Но вот перед ним стоял Борис, живой свидетель, своими глазами видевший Ингу маленькой плаксой.

— И что клоп? Укусил?

— Язва, — фыркнула она. — Борька крикнул: «Бежим!», а я в ногах запуталась и носом в землю.

— Мордашка вся в грязи, — со смешком поддержал Борис, отстранившись с явной неохотой, — и медведь, захваченный клопом, прямо в луже. Куда он, кстати, делся?

Рома с интересом воззрился на тётю, внезапно поникшую, как цветок в засуху. Потемнел светлый взгляд, и губы превратились в тонкую нить. Он обеспокоенно нахмурился и невольно попятился, испугавшись. Инга выглядела отстраненно, провалившись в свои мысли, но его не покидало ощущение, что она может вспылить, как часто случалось с мамой, когда он заговаривал о её детстве.

— Выбросили, наверное, — процедила она, шумно втянув носом воздух.

Борис сжал было её плечо, вопросительно заглянув в глаза, но Инга только покачала головой, поморщившись.

«Эгоистка! Предательница! Ты мне больше не сестра!»

— Ромка, пойдём траву косить, — позвал Борис, не сразу сумев отвести взгляд.

Он видел, что-то терзало её изнутри. Сидело глубоко настолько, что не разглядеть, даже ощутить удавалось с трудом, если не знать, куда смотреть. К счастью, он знал, только в душу пробраться не мог, пока Инга не пускала его, привыкшая решать всё самостоятельно. Она вытирала сопли младшим, когда сама была ещё ребёнком. С неё спрашивали за ошибки сестёр.

— Дядя Боря? — осторожно позвал Ромка, выдернув его из прострации.

Он, наконец, отвлёкся, отодвинул одну из досок забора, открыв давний лаз, и, ловко вернувшись к себе на участок, махом руки поманил Рому за собой. Тот бросил внимательный взгляд на тётю, но та уже вернула себе самообладание, поэтому Ромке осталось только поспешить за соседом, мысленно прикидывая, как вывести его на диалог о прошлом.

Но завести разговор Роме удалось только ближе к вечеру, потому что Борис, вооружившись электрокосой, занялся причёской сада, тогда как самого подростка наградили граблями и тележкой, назначив главным по уборке травы, что не способствовало светским беседам. Управившись до полудня, они отправились обедать, подгоняемые гневными криками Инги. Ромка собирался было воспротивиться из-за больного зуба, но, увидев, как тётя буквально за ухо притащила Веню, несколько часов кряду спорившего по телефону с роботом, сидя на крыше сарая, где более-менее ловило сигнал, поспешно прикусил язык. Блюда на столе источали умопомрачительный аромат и вызывали обильное слюноотделение, поэтому Ромка сам не заметил, как его придавило камнем тоски.

Так же пахло на кухне дома. Телевизор, как безумный, метался между дорамами и каналом «Искусство», где попеременно транслировали балет и современные танцы вроде хип-хопа. Мама его кружила по маленькой кухне, мурлыкая мелодии, и, казалось, не замечала, как ноги сами занимали отточенные позиции, а руки выполняли отработанные движения. Лика напоминала лебедя: величественного и плавного. Рома не мог отвести глаз — до того прекрасна была его мама, когда танцевала. Она преображалась, словно оживала после долгого сна. Ей не хватало сцены. И Ромка не мог отделаться от мысли, что косвенно виноват в этом, потому что выступать Лика бросила вскоре после того, как он пошёл в детский сад. Правда, в это же время вновь испортились отношения Лики с Ингой, что тоже не было главной причиной завершения карьеры, только ему об этом было неизвестно.

— Если не хочешь суп, могу макарон положить, — предложила тётя, и Рома резко вернулся в реальность, осознав, что слишком долго медитировал над аппетитным борщом.

Вениамин, расправившись со своей порцией, уже успел воспеть оду кулинарным способностям Инги, предаться воспоминаниям о блюдах, выходивших из-под умелых рук бабушки Инги, плавно перешёл на яблочные пироги, которые они с Ликой нередко помогали готовить, и, к неудовольствию Ромки, споткнулся на имени его мамы. Замешкался, потупив глаза, бросил короткий взгляд на него, только больше разозлив. Борис, наворачивавший вторую тарелку, тоже отчего-то поперхнулся, и посмурнела тётя Инга. Все они обменялись взглядами, ведя один им понятный немой диалог, и Рома не понял, было дело в пирогах или его маме.

— Очень вкусно! — поспешил он напомнить о себе и показательно сунул ложку в рот.

Как на запах, так и на вкус суп оказался замечательным, только чувствительный зуб, который обдало обжигающей жидкостью, оказался недоволен, о чем поспешил доложить ему очередной острой вспышкой, выбившей у него слёзы. Пришлось буквально уткнуться носом в тарелку и быстро заглатывать еду, как акула, чтобы не выдать своего неудобства.

— Он всегда такой? Или я ему настолько не нравлюсь? — прошептал Веня, незаметно склонившись к ней.

— Не обольщайся, — шикнула Инга. — Мир не вращается вокруг тебя. Но он и вправду ведёт себя непривычно.

— Переживает из-за ссоры с Ликой? — предположил Борис, подавшись к ним. — Что, кстати, у них случилось?

Инга только пожала плечами на их вопросительные взгляды и, понизив голос, пожаловалась:

— Меня не посчитали нужным поставить в известность, ещё и нагло манипулировали.

— Вы считаете меня глухим или тупым, — прервал их Ромка, смерив взглядом исподлобья, и они поспешили разбежаться, как тараканы после щелчка выключателя, стараясь сдержать смех.

До ужина их поглотили бытовые заботы. Веня вернулся к попыткам восстановить справедливость и интернет в деревне, поэтому Инга снабдила его цветастой шляпой с широкими полями и бутылкой зелёного чая, уверенная, что под палящим солнцем до небесной канцелярии он дозвонится быстрее, чем до службы технической поддержки оператора. Борис, спугнув стадо телят, устроивших обед на его огороде, не стал дожидаться феи-крестной и, запрыгнув в машину, умчал за стройматериалами с твердым намерением отремонтировать забор до захода солнца. Ему не улыбалась перспектива принимать среди ночи незваных гостей. И ладно медведь там или лисица, но вдруг забредет Шурик, местный сумасшедший, казалось, всю жизнь бывший скучающим пенсионером. Бориса передёргивало от одной мысли, что тот постучит ему в окошко и улыбнется беззубым ртом в белом свете луны с совершенно безобидным намерением найти собеседника. «Знаем, плавали, когда он всю воду из бочек слил, а потом чуть маму до инфаркта не довел, пока свою шапку за сараем хоронил», — поделился психологическими травмами сосед, вручив Инге на хранение ключи от дома.

Ромка хотел было навязаться с Борисом, считая, что более удачного момента для откровенного разговора не найти, но промешкал, и того простыл след. Впрочем, расстроиться подросток не успел. Тетя Инга напрягла его сбором яблок, пока сама занялась пирогами, успев порезаться, чем внезапно упростила Ромке жизнь. Он был готов на стену лезть от зубной боли, когда прямо перед носом в свободном доступе оказалась аптечка, откуда тот без лишних терзаний выудил примеченное ранее обезболивающее. Инга, обремененная перевязкой раненого пальца, осталась в блаженном неведении, а Рома отсрочил неизбежное и, не желая искушать судьбу, благоразумно самоустранился помогать вернувшемуся Борису, убив разом двух зайцев.

— Подай шуруповёрт, — протянул руку сосед, в которую Ромка послушно вложил требуемое, не сводя глаз с лобзика, так и шептавшего воспользоваться им.

— Вы не знаете, почему мама с тётей Ликой в ссоре? — в лоб спросил он.

— Тебе никто не рассказал?

— В ином случае я бы не спрашивал.

Борис вкрутил саморез и ещё некоторое время молча сверлил его взглядом, раздумывая. Он, несмотря на перерыв в общении длиной в пропасть, знал всю подноготную, но сёстры, очевидно, пытались оградить детей от собственных склок, что решением было здравым, если не учитывать, насколько тягостна и мучительна неизвестность. Как бы Инга ни пыталась отгородиться от семьи, добиться самостоятельности и независимости, она оставалась её неотъемлемым членом, без которого Лика с Радой не могли обойтись, что невольно передалось их детям. Ромка был ярким тому примером. Он бежал к тёте за защитой, как делала когда-то его мама, и Лика, если не осознавала это, то как минимум чувствовала, раз не препятствовала общению сестры с собственным ребёнком, как бы сильно на ту не злилась.

И теоретически Борис мог бы поделиться сутью конфликта, которая ему была известна. Но он не ощущал за собой такого права. Если никто из семьи Лебедь не посчитал нужным посвятить детей во все аспекты их взаимоотношений, Боря тем более был лишён такой возможности.

Он покосился на подростка, который осторожно ощупывал лобзик, словно тот мог в любой момент рассыпаться в песок, и отчасти понимал его чувства. Роме не хватало внимания, а так как он стоял на пороге переходного возраста, это упущение обещало аукнуться компанией сверстников, и не факт, что благонадежной. Ромка, очевидно, скучал, искал общения, что было видно по тому, как он послушно и преданно выполнял всё, что поручали, лишь бы не оставаться в стороне. И компания взрослых, с которыми даже поговорить было практически не о чем, по-видимому, не сильно его смущала.

Он, как любой ребенок, искал семейного тепла и не понимал, почему дорогие, любимые им люди не могут быть рядом. Борис едва знал Рому, но не сомневался в верности своих выводов в большей степени потому, что сам задавался этим вопросом. Если бы не семейные распри Лебедь, Инга была бы с ним.

— Лика близко дружила с Веней, — заметил Борис, решив поделиться собственными воспоминаниями, из которых Рома, при сильном желании, сможет сложить пазл. — Хочешь узнать больше о своей маме, спроси у него. Я же больше времени проводил с Ингой.

Ромка, не ожидавший ответа, удивлённо вскинул голову, вперив в него внимательный взгляд, ища подвох. Борис удержал лицо, внезапно испытав острый прилив жалости к ребёнку, который, имея большую семью, был ужасно одинок.

— Тётя сильно изменилась?

— Ни капли, — усмехнулся он и, подойдя к закреплённой на подставке доске, вложил Ромке в руку лобзик.

Тот непонимающе нахмурился, уставившись на инструмент, пока Борис намечал линию распила. Коротко объяснив принцип работы, он, не давая подростку возразить, доверил ему самостоятельно распилить доску, контролируя процесс. Вышло неровно, но Борис не стал переделывать или поправлять, просто приладив деталь к общей конструкции и одобрительно кивнув на вопросительный взгляд. Ромка одарил его благодарным взглядом и довольно улыбнулся, разом напомнив Лику, и, казалось, был готов запрыгать от радости. Он крепко сжимал ручку электролобзика, приятно оттягивавшего руку, и думал о том, что хочет сделать скворечник.

— Значит, тётя Инга даже в детстве не дурачилась? Была такой же... — Рома задумался, подбирая слово, — осознанной.

— Отчасти, — подтвердил Борис. — Но у неё просто не было выбора.

— В каком смысле?

Борис вновь замешкался, чувствуя себя до отвратительного глупо. Он, взрослый мужчина, не мог честно сказать ребёнку, что корнем зла была его бабушка. Здравый смысл не позволял ему настраивать Рому против Нины Ивановны, как бы сильно Боря не переносил эту женщину. Но Ромка, он был уверен, заслуживал правды. Хотя бы крупицы.

— Инга старшая, поэтому испытывала своеобразную ответственность за Лику с Радой. Она любит их. Но искреннее желание заботиться о младших подкреплялось ещё и со стороны Нины Ивановны, твоей бабушки. На её имени интонация, против воли, изменилась, что не осталось без внимания Ромки. И он полностью поддержал его позицию, когда сосед поведал ему воспоминание из детства.

Август лихорадило. Температура стабильно держалась выше допустимой нормы, плавя асфальт на дорогах и иссушая растительность. Боря, который только и успел, что пробраться на соседский двор через лаз в заборе, взмок, как мышь. Пот лился с него, хватило бы на озеро для Африки. Но солнце почти скатилось за горизонт, и до спасительной прохлады вечера оставалось не более получаса, поэтому Боря был решительно настроен вытащить Ингу погулять. Последние пару дней после приезда её мамы они не виделись ни разу — он успел соскучиться.

Предвещая долгожданную встречу, Боря с удивительной для его телосложения прыткостью пробрался к распахнутому окошку и даже успел открыть рот, чтобы крикнуть «Бу!», зная, что Инга не обидится, и в итоге испугался сам. По ушам ударил крик, своей звуковой волной буквально отбросив его в ближайшие заросли, где Боря отчаянно забарахтался, как майский жук, пытаясь перевернуться со спины на брюхо, но только беспомощно перебирал в воздухе лапками.

— Где тебя носило?! Чем ты думала! Как могла это допустить?! Ты старшая, поэтому ответственная за них!

— Но мама, — робко попыталась возразить Инга.

— Молчи, пока я говорю! Твоё поведение недопустимо!

Статная, сухопарая Нина Ивановна чем-то неуловимо напоминала гусыню: так же высоко задирала голову на длинной шее, строя из себя хозяйку двора, и противно гоготала. Притаившись в зарослях мальвы, Боря осторожно заглянул в комнату, где она, нависнув над сжавшейся в комок Ингой, которая едва сдерживала слёзы, грубо отчитывала её за недавнее происшествие с Радой и остриженные волосы Лики, воспользовавшейся услугами местного цирюльника Петьки, которому подарили складной ножик.

— Она чуть не утонула!

— Я оставила их ненадолго, — едва сдерживая слёзы, запротестовала Инга. — Я хотела посмотреть на головастиков, а Лика слишком шумная и постоянно их пугает.

И Боря понял, что речь шла об их вылазке к пруду. Сестры липли к Инге, как репей, но она не могла просто оторвать их и выбросить, поэтому терпеливо таскала с собой. Боря видел, что ей не хватало личного пространства. Сначала он попытался вытащить подругу из дома ещё до восхода, пока Лика с Радой будут спать, а когда затея провалилась, потому что те не оставляли Ингу даже на ночь, договорился с ребятами из их компании, чтобы они присмотрели за девочками. Им с Ингой удалось сбежать под шумок, затаиться в зарослях камыша у берега и полюбоваться не только на головастиков, выбиравшихся на мелководье, чтобы погреться на солнце, но и увидеть ужа, рассекавшего водную гладь. Инга светилась восторгом, а Боря смотрел на неё и даже мысли не допускал о том, что когда-то игры закончатся, дороги их разойдутся.

Друзья свое обещание отчасти выполнили. По возвращении Лика с Радой были живы, здоровы и веселы, поэтому Боря не сразу понял, почему лицо Инги исказила гримаса ужаса. Присмотревшись, он понял, что Лика отстригла удивительные для её возраста длинные косы и теперь плясала кадриль, ухватив за руку ошеломленного, но очевидно довольного Веню. Рада возилась на мостках с другими девчонками: кажется, они ловили лягушек. И одновременно с тем, как Борис увидел мертвенно-бледное лицо Инги, безмятежную идиллию разрезал короткий вскрик. На звук всплеска он уже нырял в небольшую речушку, куда свалилась Рада. Она даже воды наглотаться не успела, ушла под толщу на долю мгновения и была сразу же вытащена им обратно на помост. Только промокла и испугалась.

Страшнее всего было смотреть на Ингу, вцепившуюся в сестру мертвой хваткой и глотавшую ртом воздух, словно сама только вынырнула из глубины. Тело её сотрясала крупная дрожь даже после того, как целую и невредимую Раду вернули домой, где бабушка отпаивала ее горячим чаем и втолковывала об опасности игр у воды, когда не умеешь плавать. А Инга сидела за домом, обняв себя, и дрожала, пока слёзы чертили по щекам дорожки. Ни всхлипа, ни вздоха, только остекленевший взгляд в никуда. Боря сам тогда перепугался, не видя раньше ничего подобного, и просто инстинктивно сгреб её в медвежьи объятия своими пухлыми руками, почти уверенный, что она с омерзением отстранится от пропитанной потом футболки, но Инга, вопреки всему, вжалась лбом в мягкое плечо и, наконец, разрыдалась, дав волю пережитому страху.

— Не важно, что ты хочешь, — холодно осадила Нина Ивановна и, остервенело схватив её за плечи, страшно уставилась в глаза. — Следить за ними — твоя обязанность как старшей сестры. Ты хоть понимаешь, что Рада могла утонуть? Могла умереть по твоей вине! Или Лика сделала что-то хуже? Хотя куда уж?

— Я не хотела ничего плохого. Просто немного поиграть одной.

— Какие игры?! — из окна вылетел плюшевый мишка, так любимый Ингой, и приземлился прямо у ног Бори. — Ты вообще слышишь меня? Из-за твоей безалаберности могли пострадать сёстры! Ты любишь их? Вообще кого-нибудь кроме себя?

— А ты?! — гневно отбила Инга.

В памяти Бори навсегда отпечатался отвратительный звук пощечины, практически вызвавший у него тошноту. Он буквально осел на траву, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Ему, конечно, тоже доставалось от родителей. Прилетало и тапком, и полотенцем, папа его однажды даже отшлёпал, но ничто из этого не причинило ему какого-либо вреда. Ни физического, ни морального. Инга же упала, явно больно ударившись, если судить по раздавшемуся грохоту и тихим всхлипам.

— Не смей со мной так разговаривать! — отчеканила Нина Ивановна, словно вбивала гвозди. — Я трачу на вас всё свое время, силы и деньги, и явно не заслуживаю подобного отношения. А ты, помимо неблагодарности, даже не оправдываешь возложенных надежд.

Боря заставил себя подняться и вновь посмотреть в окно, чтобы увидеть палец Нины Ивановны, нацеленный, как дуло пистолета, на увешанную пейзажами стену. Инга писала их каждый день, каждый год в течение всего лета, и Боря не уставал восхищаться её мастерством. Если бы холст, на котором была изображена корова, увеличился в размере, он бы не отличил её от настоящей. Даже сейчас, смотря на неё, ему мерещилось, что она мычит и неспешно шевелит челюстью. Боря знал, что все сестры занимались музыкой, рисованием, танцами, гимнастикой, английским, конным спортом, возможно, ещё выступали в цирке и укрощали львов. И из всего многообразия увлечений каждая любила лишь одно, буквально бросая себя на амбразуру того или иного вида искусства, остальным занимаясь через сцепленные зубы. Раду невозможно было оторвать от фортепиано и гитары, Лика на руках ходила лучше, чем на ногах, а когда меняла положение в пространстве на привычное, начинала танцевать. Инга всюду таскала за собой этюдник.

Но Нина Ивановна заставляла их заниматься всем и сразу, не слыша возражений, и, очевидно, всё равно оставалась недовольна результатом.

— Прости, мамочка. Я буду стараться, — негромко заверила Инга, чей сломленный голос вновь вызвал у него тошноту.

К счастью, в комнату ворвалась бабушка Инги, подняв шум. Она набросилась на Нину Ивановну, бесстрашно ошпарив ту полотенцем, и взволнованно кинулась к внучке, пока сын её пытался угомонить разъярённую жену. Боря, не помня себя, поднял медведя и позорно сбежал, чувствуя себя мясом для отбивной. Он никогда не заводил об этом разговор, но на прогулках всегда краем глаза следил за Ликой и Радой, от которых Инга боялась лишний раз в сторону шагнуть, надеясь, что так она хотя бы немного сможет заняться тем, чем хочет сама, не беспокоясь о сестрах. Боря знал, как сильно Инга любила их, несмотря ни на что.

«Куда же делся медведь?» — засвербила в сознании Бориса мысль, развить которую невольно помешал Ромка.

— Тётя Инга не обиделась на неё?

— В тот момент — да, — пожал плечами Боря, не уверенный, что может судить о чувствах Инги, — в долгосрочной перспективе — сомневаюсь.

Он смотрел на подростка, пытаясь понять, какое впечатление произвела на него история. На первый взгляд, тот либо остался равнодушен, либо просто не удивился, словно не раз сталкивался с подобным. Но как раз по показательному безразличию Боря знал, что Рома получил эмоциональный удар и теперь переживал потрясение, до побеления костяшек сжав ручку лобзика. Неподвижная, словно неправильная, фигура его говорила сама за себя, отчего Борис уже пожалел о своем решении, судорожно соображая, как всё поправить, когда Ромка неожиданно успокоился. Шумно выдохнул, неаккуратно опустившись на одну из досок, и невоодушевленно посмотрел на него:

— Тогда, почему она ушла из дома?

— А ты?

Рома недовольно скривился, испытывая дежавю. Вопрос на вопрос, искренность за искренность. Взрослые, очевидно, превосходили его в искусстве ведения диалога, не оставляя шанса выведать тайны, не раскрыв при этом своих.

— Что такого случилось? — процедил он. — Почему никто не хочет рассказать мне правду?

— У всех есть свои причины, — пожал плечами Борис, вернувшись к работе, а Ромка не нашел сил продолжить расспросы.

Настроение его находилось на дне, но снизу внезапно постучали. Он чувствовал себя ужасно вымотанным, словно работал без передышки много часов, и после по нему проехал дорожный каток, выжав оставшиеся соки. Вскрывшиеся подробности тоже оставили заметный отпечаток, вызвав в нем внутренний диссонанс. Ромка не сильно жаловал бабушку, но теперь в нем всколыхнулась волна искреннего негодования, которую он не мог просто принять, потому что так или иначе бабушку любил. Так же своеобразно, как она сама. И тем не менее ненавидеть её Рома не мог. Чувство это претило самому его существу. Он оказался загнан в ловушку собственных эмоций, не решаясь сделать ни шага влево или вправо.

— Распили здесь, — вывел его из ступора Борис, осторожно коснувшись плеча. — И не расстраивайся так. Всё обязательно наладится.

Ромка не ответил на ободряющую улыбку, но и не разозлился на банальную реплику. Ему бы вспылить, выплеснуть чувства, напомнить соседу, что он ничего не знает и не понимает, а потому не имеет права давать советы. Только, смотря в глаза Бориса, Рома отчего-то был уверен, что он понимает его как никто, и самые простые слова утешения внезапно возымели эффект, приободрив.

Так, вместе они отладили забор, смазали в доме петли и распахали грядки под морковь, не заметив, как стемнело. Окропила тусклым светом террасу старая лампа, о которую бились мотыльки. Нарядился в узорчатую скатерть круглый стол, от которого ввысь вилась ароматная дымка выпечки. Инга вытащила фарфоровый сервиз, который прабабушка Ромки использовала только в особых случаях и никому, кроме старшей внучки, не доверяла. Центр стола, как шпиль на башне, венчала ваза с полевыми цветами, которые успел надёргать Борис в неожиданном эмоциональном порыве. Рома мог поклясться, что тётя его зарделась, как маков цвет, приняв их, и потеряла дар речи, сумев только смущённо улыбнуться. Приполз вымотанный и разочарованный Вениамин, растёкшись на стуле, и не выпускал из рук телефон:

— Связь с оператором! — вяло вторил уже в сотый раз Веня, всё повышая голос. — Свяжи меня с оператором, тупорылая консервная банка! Соедини меня с оператором, робот Яна!

— Не слушает? — усмехнулась Инга, ловко отобрав у него телефон и впихнув в руки кружку чая. Веня вместо ответа что-то недовольно пропыхтел, возможно, нецензурное, и спрятался за чашкой.

— Интернета у нас ещё долго не будет, — заметил Ромка, плюхнувшись рядом, и потянулся было к пирогу, за что получил по руке.

— Куда грязными! — осадила Инга, пронзив его грозным взглядом, который смягчился в мгновение, когда внимание её привлек Борис, коснувшись плеча.

Рома был вынужден подбирать с пола челюсть от столь резкой и несвойственной тёте перемены в настроении. Борис наступал активнее и, казалось, не скрывался, словно хотел, чтобы Инга увидела, догадалась и отреагировала.

— С чего ты взял? — отвлёк его Веня.

— Я вчера с местными подрался, потому что помешал им обрезать некой бабе Шуре телевидение, — пожал плечами Рома, оторвавшись от ворковавших взрослых, и жадно схватил кусок пирога, пользуясь моментом. — Но они, видимо, не тот кабель порезали, поэтому и интернета нет, — закончил он, не успев прожевать, но Веня сказанное разобрал, схватился за голову и, казалось, собирался взвыть от безысходности, когда скрипнула калитка.

Звук этот в вечерней тишине оказался подобен грому, и все инстинктивно обернулись, замерев каменными изваяниями. Немая сцена в действии. На дорожке к дому с кошкой в руках замерла Вера.

— Добрый вечер, тётя Инга.