Языковой барьер (гет)

Герман так и застыл с бокалом в руке, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой её слабой, но такой отчаянной улыбки. Ира продолжала кружиться в вальсе с Ильёй, но теперь, когда их взгляды наконец встретились через весь шумный зал, в её движениях исчезла минутная скованность. Летящая бежевая юбка в стиле нью-лук взметнулась, а вышитые розовые бутоны на сеточке словно ожили в лучах софитов. Все домашние наставления Германа Сергеевича не прошли даром — Ира безупречно держала осанку, идеально попадала в такт и двигалась с удивительной, легкой грацией, то и дело возвращаясь взглядом к его столику, словно цепляясь за него, как за единственный ориентир.

Замескин сидел на месте, больше не пытаясь отвернуться. Сложив руки на груди, он смотрел на неё не отрываясь. Его привычная суровая мимика, которую студенты звали «козьей мордой», на этот раз полностью исчезла, уступив место какому-то новому, глубокому и сосредоточенному выражению. Но не он один пожирал девушку глазами. На красивую, хрупкую Ирину засматривались многие гости.

Стоило музыке стихнуть, как её тут же обступили восторженные однокурсники. Парни наперебой делали комплименты, их улыбки казались Ире слишком широкими, а кольцо людей вокруг — слишком тесным. Внутри неё привычно, глухо заворочался леденящий, застарелый страх, заставляя мгновенно подобрать хвосты и ощетиниться. Она не верила ни одному их слову. Внутри всё сжалось в тугую, звенящую струну, подкатывала удушливая, липкая паника, но Ира была бойцом. Она лишь сильнее сжала зубы, заставляя себя вежливо отшучиваться и держать лицо. Мягко, но настойчиво оттеснив толпу, девушка поспешила уйти вглубь зала, чтобы укрыться в спасительной тени у колонн. Герман продолжал молча наблюдать за её перемещениями издалека, не делая попыток подойти.

Праздник набирал обороты, и ведущий объявил традиционный финал — бросание свадебного букета. Девчонки со смехом и визгом начали сбегаться к центру. Ира пыталась тихо переждать этот момент в стороне, но однокурсницы, заметив её, бесцеремонно схватили за руки и силком вытащили в толпу незамужних подружек.

— Давай, Ирка, лови! Тебе нужнее всех! — хохотали они.

Светка повернулась спиной, зажмурилась и с размаху бросила пышный букет из белых роз и эвкалипта назад. Девушки с писком бросились вперед, толкаясь локтями. Ира же осталась стоять на месте. Она даже не подняла руки, демонстративно опустив их вдоль швов платья. Ей это было не нужно.

Но у судьбы, видимо, было своё чувство юмора. Отрикошетив от чьих-то пальцев, тяжелый букет перелетел через головы и с глухим стуком упал прямо к ногам Иры. В зале на секунду повисла тишина. Девчонки завистливо выдохнули. Ира посмотрели на белые розы у своих туфель, и её лицо на миг побледнело. Она аккуратно наклонилась, подняла цветы и, даже не прижав их к себе, без тени улыбки передала первой попавшейся рядом растерянной девочке. После чего резко развернулась и быстрыми шагами вышла из душного ресторана на улицу.

На улице царила прохлада питерской белой ночи. Небо было блеклым, полупрозрачным, окрашенным в жемчужно-серые тона, из-за чего город казался призрачным декоративным полотном. Ира подошла к балюстраде, облокотилась на каменные перила и устало уставилась вдаль, пытаясь остудить горящие щеки.

Шаги за спиной раздались тихо, но она сразу узнала эту размеренную, тяжелую походку. Герман Сергеевич, придерживая рукой поясницу из-за корсета, подошел ближе и остановился в полушаге от неё, тоже глядя на бледный горизонт.

— Как вам танец? — тихо, не поворачивая головы, спросила Ира, нарушая тишину.

— Для Светкиной свадьбы сойдет, — в своей привычной сухой манере отозвался Герман, хотя в его голосе больше не было прежней ледяной брони.

Ира едва заметно, грустно усмехнулась:

— Я знала, что Вам понравится.

Мужчина помолчал несколько секунд, разглядывая её строгий профиль и хрупкие плечи в бежевой сеточке платья. Наконец, он задал вопрос, который явно не давал ему покоя:

— Почему ты не стала ловить букет, Селезнева? Все девчонки в твоем возрасте мечтают о замужестве. А ты даже руки не подняла.

Ира крепче сжала пальцами холодный камень балюстрады. Воспоминания о шестнадцати годах, о предательстве и о том, как её, беззащитную детдомовскую девчонку, швырнули на потеху чужим парням, обожгли горло. Она повернулась к нему, прямо взглянув в его зеленые глаза под блеклым небом белой ночи, и хрипло, честно ответила:

— Потому что я боюсь!

— Что, прости? — не поверил своим ушам Герман.

Её внезапный напор и глухая, режущая честность в голосе по-настоящему удивили его. Мужчина слегка подался вперед, пытаясь разглядеть выражение её лица, но Ирина резко отвернулась.

С реки дул резкий, прохладный ветер, заставляя вышитые на сеточке розовые бутоны мелко дрожать. Ира обхватила себя руками за плечи, уставившись на свинцовую гладь воды.

— Брак — это обязательства, доверие, — хрипло, с трудом сдерживая дрожь, заговорила она. — Ты отдаешь всего себя кому-то другому... и даже не знаешь, что тебя ждет впереди. Я не хочу этого. Я просто до смерти боюсь предательства и ножа в спину от человека, которому откроюсь.

В её словах сквозила такая глубокая, застарелая боль, какую Герман точно не ожидал услышать от двадцатилетней девчонки. Он молчал, чувствуя, как где-то под ортопедическим корсетом неприятно кольнуло сердце. Кому, как не ему, было знать, каково это — получить удар в спину от самой жизни, когда ты абсолютно беззащитен.

— А Светлана? — негромко спросил Замескин, нарушая повисшую паузу.

— У Светы будет всё хорошо, — Ира обернулась и посмотрела на него, и в её глазах под блеклым небом белой ночи на миг блеснули слезы. — Лёня хороший парень, серьезный. Я очень надеюсь, что у них всё сложится. Красивые сказки должны заканчиваться хорошо. Хотя бы у кого-то.

Она замолчала, и этот тихий, надломленный финал фразы повис между ними, окончательно стирая остатки преподавательской субординации.

— Но ты же молодая девочка... — негромко, почти растерянно произнес Герман.

Этот аргумент прозвучал у него на удивление по-человечески, без привычного профессорского поучения. Ему, взрослому тридцатидвухлетнему мужчине, выросшему в жесткой, но всё-таки семье, было искренне трудно до конца осознать этот её тотальный, выжигающий изнутри пессимизм в двадцать лет.

Ира резким, сердитым движением руки утерла злые слезы, мгновенно размазав тушь по щеке. Но ей было наплевать на макияж и на то, как она сейчас выглядит.

— Я одна, понимаете? — её голос сорвался на глухой, отчаянный шепот. Она снова повернулась к нему, и в её глазах под блеклым небом замелькали невидимые миру колючки. — Я совершенно одна на всем белом свете! Я никому не нужна. Случись со мной что-то прямо сейчас — и никто, вообще никто в этом огромном городе не будет знать, что случилось с Иркой Селезневой. И дела никому не будет! Спишут, как старую контрольную на черновики, и забудут через день. Пока была жива бабушка, у меня был дом. Была семья. А потом...

Она резко замолчала, словно наткнулась на невидимую преграду, и судорожно сглотнула подступивший к горлу ком. Выдать свой главный секрет, рассказать про то, что произошло с ней тогда, в шестнадцать лет, и из-за чего она осталась абсолютно пустой и выпотрошенной, Ира не могла. Слишком глубоко сидел этот осколок.

Герман Сергеевич замер. Слова Иры про то, что «никто не узнает, что случилось», ударили по нему с сокрушительной силой, мгновенно отозвавшись глухим эхом его собственного кошмара. Ольга тоже ушла, и никто не знал, что с ней произошло. Ира попала в его самую незажившую, самую кровоточащую рану.

Преодолевая скованность в спине, он шагнул вперед, сокращая разделявшее их расстояние. Герман подошел к ней почти вплотную — так близко, что Ира кожей почувствовала исходящее от него тепло и жесткую, дорогую ткань его темно-серого пиджака. Мужчина медленно вытащил руку из кармана брюк и неловко, но крепко положил большую ладонь на её хрупкое, дрожащее от ветра и слез плечо, обтянутое бежевой сеточкой платья.

— Ты не одна, Ирина, — негромко, но с такой убойной, сокрушительной силой отрезал Герман, напрочь забыв про свою вечную фамилию «Селезнева». — Я с тобой.

Его голос вибрировал от сдерживаемых эмоций, а взгляд зеленых глаз стал темным и глубоким.

— Мне есть дело до того, что с тобой происходит! Ведьма ты моя несчастная...

Ира замерла, глядя на него снизу вверх сквозь пелену невысохших слез. В её глазах, обычно полных колючей защиты, сейчас была такая пронзительная, обнаженная уязвимость, что у Германа окончательно сорвало все внутренние предохранители. Страх снова не успеть, снова потерять и не сберечь заставил его действовать вопреки любой логике.

Он резко, но бережно притянул её к себе за плечи. Ира даже не успела испугаться, как её губ коснулся его поцелуй — сначала отчаянный, почти яростный, голодный, словно он пытался силой доказать ей, что она здесь, она живая и она нужна.

Девушка судорожно выдохнула ему в губы, на мгновение опешив от напора своего сурового Инквизитора. Но привычно-давнее одиночество, холодный ветер с реки и внезапное осознание того, что этот сильный, закрытый мужчина сейчас так же отчаянно цепляется за неё, заставили её колючки окончательно осыпаться. Ира ответила на поцелуй, крепко вцепившись пальцами в лацканы его темно-серого пиджака. Платье в стиле нью-лук летело от ветра, вышитые розы прижимались к его груди, а блеклое небо белых ночей кружилось над головой, стирая прошлое, шрамы и условности.

Когда Герман медленно отстранился, его дыхание было тяжелым. Он аккуратно убрал выбившуюся прядь с её щеки и глухо, чуть хрипло добавил, возвращая остатки привычной брони

— Пошли к машине. Дома тебя ждет твоя прожорливая Ася, которая без рыбы завтра разнесет мне весь балкон. Хватит сырость разводить.

Ира молча кивнула, чувствуя, как губы до сих пор горят от его поцелуя. Она робко пошла рядом, а внутри впервые за много лет зажглось то самое спасительное тепло.

В салоне такси пахло мятным освежителем и старой кожей. Герман Сергеевич привычно сел на переднее сиденье, чтобы лишний раз не тревожить зажатую в ортопедическом корсете спину. Машина плавно тронулась с места, унося их прочь от шумящего свадебного ресторана в блеклую, жемчужную питерскую ночь.

Мужчина откинулся на подголовник и скосил взгляд на зеркало заднего вида. На заднем сиденье, прижавшись плечом к холодному стеклу, сидела Ира. Свет уличных фонарей ритмично скользил по её бледному лицу, выхватывая из темноты растрепанные ветром волосы и тонкую вышивку с розовыми бутонами на бежевом платье.

Герман молча наблюдал за ней, и в его голове одна за другой ворочались тяжелые, непривычные мысли. На набережной он впервые увидел её настоящий, тщательно скрываемый надлом и абсолютную, обнаженную беззащитность. При этом Замескин отчетливо понимал: Селезнева — далеко не классическая «барышня в беде», которую нужно постоянно спасать и опекать. В ней было упрямое, жесткое детдомовское ядро, заставлявшее её бросаться под машины ради птицы и в одиночку тащить его, стонущего, до кровати.

Но больше всего его лингвистический, въедливый мозг зацепило другое. Он помнил, как Ира испуганно вздрогнула и на секунду окаменела, когда его губы коснулись её губ. Помнил, как неумело, робко и словно ожидая удара, она отвечала на этот поцелуй. Герман умел читать людей не хуже, чем сложные военные тексты и этот панический страх близости, эти выставленные колючки — всё говорило о том, что в её жизни уже был кто-то. Кто-то подло предал её. Скорее всего, парень. Первая, растоптанная в грязь влюбленность.

«Случись со мной что-то прямо сейчас — и никто не будет знать, что случилось с Иркой Селезневой», — её хриплые слова до сих пор набатом стояли у него в ушах. Именно это зацепило его сильнее всего, разбередив старую рану от потери Ольги. «Надо узнать о её прошлом, — жестко зафиксировал у себя в уме Герман, продолжая сверлить взглядом её отражение в зеркале. — Поднять документы, поспрашивать на журфаке. Я должен понять, какая тварь заставила её так смотреть на мир».

Ира в этот момент тоже была глубоко задумчива. Она смотрела на убегающие назад серые фасады питерских домов и баюкала в ладонях пальцы, которые до сих пор слегка дрожали. Поцелуй Инквизитора перевернул внутри неё всё с ног на голову. Девушка размышляла о том, как пугающе много этот суровый, закрытый человек успел понять про неё всего за одну короткую ночь. Он не просто отчитал её — он пробил её броню, назвал своей Ведьмой и пообещал, что теперь она не одна.

Внутри неё боролись два полярных чувства: привычный, леденящий страх снова оказаться обманутой и глухое, робкое тепло, которое упрямо разливалось в груди после его слов. Ира кусала губы, которые всё еще горели от его отчаянного поцелуя, и лихорадочно думала: что ей делать дальше? Как завтра утром заходить на кухню и смотреть в глаза своему строгому работодателю, который только что перешагнул все возможные границы субординации?

Такси тихо шуршало шинами по раскаленному за день асфальту, а в зеркале заднего вида их взгляды на секунду встретились — испытывающий, тяжелый взгляд Инквизитора и настороженный, вопросительный взор его Ведьмы. Линия фронта в этой квартире окончательно стерлась, уступая место чему-то совершенно новому.

Когда они наконец вошли в прихожую пятикомнатной квартиры, Ира почувствовала, как её окутывает липкая, звенящая неловкость. Ей было безумно неудобно. Весь её внутренний мир отчаянно требовал вернуть статус-кво, спрятаться обратно в привычную раковину «работодатель — домработница» и сделать вид, что на набережной ничего не произошло.

Девушка поспешно стянула туфли и, стараясь не смотреть Герману в глаза, юркнула на кухню, на ходу бросив:

— Герман Сергеевич, я... я на свадьбе толком поесть не успела, всё на ногах да в суматохе. Давайте я по-быстрому приготовлю что-нибудь перекусить? Вы ведь, наверное, тоже голодный.

Замескин, медленно зашедший следом и аккуратно прислонившийся спиной к косяку, мгновенно разгадал её нехитрую задумку. Инквизитор прекрасно понял, что его Ведьма пытается спастись бегством в привычные бытовые обязанности. Решив не давить на неё и дать девушке перевести дух, он охотно поддержал этот спектакль. Его «козья морда» привычно вернулась на место, хотя в зеленых глазах плясали теплые искры.

— И правильно, Селезнева, — недовольно проворчал он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Жених с невестой вместо нормального, человеческого стола кормили гостей какими-то микроскопическими канапе. Издевательство над организмом. Я после этих ваших фуршетов готов целую корову съесть.

Ира, уже вовсю гремящая салатником и лихорадочно крошащая свежие огурцы и зелень, облегченно выдохнула и с легким вызовом отмахнулась:

— Ну как же, Герман Сергеевич! Фуршет — это сейчас модно и молодежно!

А про себя ехидно добавила: «И, вообще-то, гораздо дешевле, чем могло бы быть, учитывая скромный бюджет Лёни и Светки». Опыт прежней, детдомовской жизни научил её мгновенно просчитывать экономию.

Через десять минут на столе уже исходил паром свежий омлет, а рядом стояла большая миска простого летнего салата. Герман Сергеевич уселся за стол и принялся жадно, с чисто мужским аппетитом жевать. На третьей ложке он вдруг замер, удивленно разглядывая содержимое тарелки, а затем перевел испытывающий взгляд на Иру.

— Селезнева, признавайся, в чём секрет? — искренне спросил он, поддевая вилкой очередной кусок. — Почему эти огурцы у тебя такие невероятно вкусные? Обычный же салат, а оторваться невозможно. Ты их чем-то полила?

Ира, сидевшая напротив и подперев подбородок ладонями, загадочно улыбнулась своей самой мягкой, ведьминской улыбкой:

— Секретный ингредиент, Герман Сергеевич. Щепотка магии. И ничего больше.

Мужчина хмыкнул, но спорить не стал и за пару минут подчистил тарелку до блеска. Напряжение, царившее в такси, окончательно растворилось в уютном полумраке ночной кухни.

— Спасибо, Ведьма, — негромко произнес Герман, поднимаясь из-за стола и едва заметно морщась от привычной ломоты в спине. — Спасла от голодной смерти. А теперь — спать. Завтра вернемся к твоим тридцати словам.

— Доброй ночи, Господин Инквизитор, — тихо отозвалась Ира.

Они молча разошлись по своим комнатам. Замескин ушел вглубь коридора, а Ира, закрыв дверь своей крайней спальни, еще долго улыбалась в темноте, слушая, как на балконе тихо и сыто шуршит крыльями засыпающая Ася. Статус-кво они, может, и вернули, но оба понимали — это ненадолго.