Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

Леокадия заворожённо смотрела на то, как её странный попутчик медленно бредёт обратно на своё место. Казалось, будто за эти несколько минут из парня буквально вынули живую душу, безжалостно встряхнули и насильно засунули обратно. Его мертвенная бледность проступила ещё сильнее, а в глазах больше не было и намёка на тот загадочный, обжигающий огонь, который мерцал там ещё совсем недавно. Он тяжело, словно преодолевая страшную тяжесть, опустился на сиденье и измождённо откинулся на спинку кресла.

— Мне нужна история, — негромко произнёс он, поднимая усталый, пустой взгляд на Леокадию.

— Какая история? — недоумённо переспросила она. Этот внезапный вопрос показался ей слишком странным, оторванным от реальности и абстрактным.

— Расскажите мне свою личную историю, — повторил он пугающе серьёзным, глухим тоном. — Ту самую, которую вы отчаянно и всеми силами пытаетесь забыть. Ту, от которой глубоко внутри до сих пор что-то болезненно ломается. Ту, о которой самые печальные поэты и музыканты на Земле пишут свои самые прекрасные стихи и песни.

Морфей сидел напротив неё, почти не дыша. Его длинные пальцы неподвижно лежали на коленях — белые и холодные, точно выточенный из цельного куска скалы мрамор. Мэтью, остро почувствовав критическое состояние своего ослабшего хозяина, послушно перелетел со скетчбука обратно на спинку его кресла, тревожно вглядываясь в осунувшееся, заострившееся лицо Сна.

— Пожалуйста, — тихо добавил Морфей. И в его обычно бесстрастном голосе сейчас прозвучала такая древняя, бездонная, почти нечеловеческая усталость, что Леокадии на миг стало физически больно. — Живые истории — это единственное, что имеет хоть какое-то значение, когда весь привычный мир вокруг начинает со скрежетом трещать по швам.

Он смотрел на художницу, совершенно не моргая. Обычные карие глаза, которые он временно принял для этого земного облика, казались теперь Леокадии пугающе глубокими — словно прямо за ними, в бесконечной темноте, скрывались вековые библиотеки миллионов забытых книг. Он ждал. Ему было жизненно необходимо зацепиться за прочную нить её подлинной реальности, чтобы окончательно вытеснить из своего сознания липкие остатки сожжённого кошмара, который всё ещё пытался прорасти в его мыслях солёным привкусом чужой крови и гнилой рыбьей чешуи.

Леокадия непроизвольно крепко сжала пальцы на плотной обложке своего блокнота. Весь этот душный вагон поезда с его пьяными матерящимися панками, навязчиво мигающими лампами и тошнотворным запахом дешёвой еды в один миг перестал для неё существовать.

Остались только они двое. И мерный, гипнотический стук колёс, неумолимо отсчитывающий секунды её финальной нерешительности.

— Моя история? — переспросила она едва слышным шёпотом, чувствуя, как в горле мгновенно встаёт до боли знакомый, удушающий ком. — Но… она совсем некрасивая. В ней нет отважных героев. Только глухая тишина, которая неизбежно наступает после того, как всё закончится.

Морфей едва заметно наклонился вперёд, ещё сильнее сокращая и без того малое расстояние между ними.

— Тишина тоже бывает разной, — мягко произнёс он. — Иногда она звучит гораздо громче любого отчаянного крика. Расскажите мне о своей тишине, Леокадия. О том самом дне, когда вы внезапно перестали рисовать яркими, живыми красками.

Мэтью тихо, одобрительно каркнул, словно подбадривая девушку, и послушно прикрыл глаза. Пространство вокруг них в один миг погрузилось в плотный кокон абсолютного, звенящего и бережного внимания.

Художница зажмурилась, мысленно возвращаясь к тем воспоминаниям, которые, как она надеялась, давно должны были испариться без следа, словно сигаретный дым Кошки. Но они по-прежнему цепко держали её в плену и медленно разрывали душу на части. А теперь она добровольно доставала их наружу, обнажая перед странным попутчиком свой израненный внутренний мир как по приказу.

— Я не хотела привязываться к нему, — тихо начала Леокадия свой рассказ под мерный стук колёс. — Он был удивительно добрым и… комфортным парнем. Тихий, спокойный. Очень похожий на меня саму. Разве что не очень смелый. Возможно, даже более несмелый, чем я. Девушки редко выбирают такой типаж в спутники жизни, зато подсознательно воспринимают их как самых верных и хороших друзей. Это был тот самый человек, который всегда без лишних слов может починить сломанную проводку или помочь с тяжёлым переездом. Классический «хороший парень», пусть и чересчур замкнутый.

Она ненадолго замолчала, задумчиво глядя на свои пальцы.

— Мне по-своему всегда были интересны такие люди. В них крылся какой-то особенный, загадочно-одинокий шарм. Знаете, такие люди сильно напоминают старые виниловые пластинки, оставшиеся без родной картонной обложки. Их безумно хочется послушать на таком же старом, покрытом пылью граммофоне, чтобы пережить этот непередаваемый, ни на что не похожий опыт лампового ретро-звучания. Он действительно очень много знал о психологии и об искусстве кино. Мы часами обсуждали самые разные темы, пока общались в рамках сети. А потом виделись всего пару раз в реальной жизни.

Леокадия горько усмехнулась, продолжая смотреть в пустоту.

— А затем, когда я на пару недель уехала в гости к сестре в другой город, в нашей привычной дружеской переписке внезапно промелькнуло странное, короткое сообщение: «Я люблю тебя». Я тогда просто не знала, что на это ответить. Это ведь всегда настолько сложно… К тому же на тот момент я была далеко не одинока.

— Когда прошлые болезненные отношения окончательно разрушились и помощь с переездом пришла от В, я не стала сопротивляться. Через какое-то время наша привычная, предсказуемая дружба незаметно переросла в нечто гораздо большее. Однажды, стоя у открытой двери и глядя на В, медленно уходящего вниз по лестничной площадке, я вдруг ощутила острое, почти паническое желание вернуть его обратно. Так из серой пыли страданий прошлых тяжёлых отношений возникло новое, исцеляющее чувство — верный друг стал любимым мужчиной. Он завоёвывал моё сердце долго и методично, точно капля за каплей вода точит гордые, неприступные скалы.

Морфей слушал её, не шелохнувшись. Для него, космического существа, видевшего рассветы и закаты величайших цивилизаций, эта простая, глубоко приземлённая человеческая история о «тихом парне» и «старых виниловых пластинках» обладала сейчас странным, весомым удельным весом. Он видел миллионы подобных банальных сюжетов в чужих сновидениях, но слышать их здесь, в бодрствующем мире Яви, из уст той, чья чувствительная душа была так поразительно созвучна его собственному королевству, являлось совершенно иным опытом.

— Тишина, которая исцеляет, — негромко произнёс он, когда она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание. Его глубокий взгляд был намертво прикован к её лицу, бережно ловя каждое мимолётное изменение мимики. — Это редкий и очень ценный дар для смертных. Большинство всю жизнь слепо ищет громов и молний, ошибочно принимая их за истинное сильное чувство, и лишь немногие способны оценить тихую воду, что веками точит скалы.

Мэтью на спинке вагонного кресла аккуратно сложил чёрные крылья, его маленькое птичье сердце теперь билось ровно и спокойно. Ворон отчётливо чувствовал, как липкое напряжение, вызванное недавней яростной схваткой с кошмаром в тамбуре, окончательно рассеивается в воздухе, будучи полностью поглощённым этим искренним рассказом.

— Вы говорите, что он был похож на старую пластинку без обложки, — продолжил Морфей, и в его негромком голосе впервые проскользнула едва заметная нотка искренней человеческой задумчивости. — Музыка, которую нужно по-настоящему захотеть услышать… Но ведь в подобных историях всегда наступает роковой момент, когда острая игла со скрежетом соскальзывает с дорожки, не так ли?

Он замолчал, давая ей внутреннее пространство и время. Сон ни в коем случае не торопил её, прекрасно понимая, что каждое последующее слово даётся Леокадии с огромным трудом — словно она мучительно вытягивает из самой глубины своей души тонкую стеклянную нить.

— Расскажите мне о том, что случилось дальше, — бережно попросил он, и его глубокий голос снова стал тем самым обволакивающим «тёплым молоком», окутывающим и защищающим от любых невзгод. — Почему эта исцеляющая музыка в один миг превратилась в ту самую глухую тишину, которую вам теперь так отчаянно хочется забыть?

Повреждённый свет в вагоне поезда наконец полностью перестал лихорадочно мигать. Теперь старые потолочные лампы горели ровным, мягким янтарным свечением, создавая вокруг их уединённых кресел подобие плотного защитного кокона, куда больше не проникали ни пьяные вопли панков, ни монотонный перестук колёс. В этот конкретный момент для Повелителя Сновидений не существовало абсолютно ничего важнее во всей Вселенной, кроме этой хрупкой, «некрасивой» человеческой истории.

— Да. Игла со скрежетом соскальзывает, и музыка навсегда заканчивается, — грустно улыбнулась девушка, меланхолично глядя прямо в глаза Морфею. — Знаете, иногда нам всем мешает нормально жить один самый главный, глупый недостаток: мы упорно не замечаем в любимых людях того, что нас категорически не устраивает или не нравится. Мы ведь отчётливо чувствуем всем своим существом, что что-то идёт не так, но до последнего трусливо закрываем глаза на это предчувствие.

— У нас с В изначально была всего одна негласная договорённость — никаких эмоций, — Леокадия сделала паузу, горько усмехнувшись. — Конечно же, речь шла исключительно о «плохих» эмоциях. Он панически боялся любых скандалов, выяснений отношений или просто сложных, честных разговоров. Казалось бы, это довольно свойственная многим мужчинам черта, но у В на этот счёт была своя, пугающе сложная реакция. С ней я просто не знала, что делать.

Она судорожно вздохнула, возвращаясь мыслями в те дни.

— Он просто бесследно пропадал всякий раз, когда что-то в нашей жизни шло не так радужно, как он рисовал в своих юношеских мечтах об идеальных отношениях. А когда всё-таки возвращался, то неизменно бросал сквозь зубы: «Мне иногда жизненно необходимо побыть одному. Я такой человек, смирись с этим». Я безумно переживала из-за каждого его внезапного исчезновения. Выносить это леденящее, глухое молчание в пустой квартире было невыносимо тяжело. Я буквально каждый вечер тряслась от страха в ожидании его редкого ответа на сообщения или звонки. В итоге я начала маниакально контролировать саму себя: загонять в жёсткие рамки, следить за каждым своим словом, жестом и действием, чтобы не дай бог его не ранить.

Морфей слушал её, и каждое слово Леокадии ложилось на самое дно его вековой памяти, как холодный, идеально гладкий речной камень. Он молча видел, как сильно она сейчас сжимает края своего скетчбука — это было живое, осязаемое физическое проявление той самой тюрьмы, которую она когда-то добровольно построила внутри собственного разума, лишь бы только случайно не спугнуть этого «тихого человека».

— Контроль над собой в угоду чужим капризам — это самый верный способ навсегда потерять собственную суть, — тихо произнёс Морфей. Его глубокий голос был начисто лишён какого-либо осуждения, в нём звучала лишь констатация печального, непреложного факта, известного ему уже многие тысячи лет. — Вы добровольно вошли в чужой сон, где вам раз и навсегда запретили кричать.

Он на мгновение тяжело закрыл глаза. Мэтью на его плече тут же послушно замер, словно мысленно транслируя тоскливое видение своего хозяина: Король Снов отчётливо видел Леокадию в её собственных болезненных воспоминаниях — бледную, исхудавшую тень в запертой комнате, которая ждёт короткого звука уведомления на экране телефона так, будто от этого вибросигнала зависел её следующий полноценный вдох.

— Тишина, о которой вы сейчас говорите… — Морфей снова открыл свои карие глаза, и в их обманчиво тёплой глубине на долю секунды блеснула искренняя, нечеловеческая искра сочувствия, — это вовсе не долгожданный мир и покой. Это мёртвый вакуум. И в нём абсолютно невозможно дышать. Вы слишком долго пыталась стать прозрачной, чтобы не отбрасывать на землю даже крошечной тени, способной его напугать.

— И что же случилось, когда игла окончательно соскочила? Когда вы наконец поняли, что тишина больше не исцеляет, а безжалостно душит? — спросил он, и в его глубоком взгляде отчётливо читалось предчувствие неизбежного мрачного финала.

Мэтью на его плече тихонько клюнул воздух, словно физически отгоняя прочь остатки того липкого, удушливого молчания, о котором она только что рассказывала.

— Это было похоже на то, как с грохотом разбивается лёд? — тихо добавил Сон. — Со звоном... или со страшным треском?

— Знаете, на Земле есть такие специальные комнаты, в которых практически нет никаких внешних звуков из-за полного отсутствия эха и максимальной искусственной звукоизоляции. Их называют безэховыми камерами, — Леокадия горько усмехнулась, продолжая отрешённо смотреть в окно. — В такой безэховой камере человек лицом к лицу сталкивается с пугающими реакциями собственной психики и тела. Там происходят по-настоящему жуткие вещи: ты начинаешь отчётливо слышать бешеный стук собственного сердца, свист своего дыхания, пульсацию крови в жилах... Из-за этого люди мгновенно теряют равновесие. Начинаются реалистичные слуховые галлюцинации. Лишённый внешних раздражителей мозг сам, из ничего, создаёт фантомные звуки. Появляется беспричинный, дикий страх, возникает удушающее чувство тревоги. Наступает глубокая, необратимая дезориентация в пространстве.

Она на секунду замолчала, подбирая слова, а затем тихо продолжила:

— У человека в безэховой камере появляется всё больше шансов окончательно сойти с ума и навсегда потерять самого себя. Вот что это было на самом деле. Мне казалось, будто я наяву оказалась заперта в этой проклятой комнате. Когда он бесследно пропал в самый последний раз. Длинные, пустые дни томительного ожидания шли для меня как в густом, сером тумане. А в одну из ночей мне приснился очень странный сон...

Художница непроизвольно вздрогнула, словно до сих пор видела это перед глазами.

— Во сне В тихо пришёл в мою комнату, медленно подошёл к постели и нежно поцеловал меня. И в ту же секунду в моей душе возникла острая, леденящая тревога и чёткое, страшное осознание того, что этот поцелуй — наш самый последний. Я в ужасе вскочила с кровати, пыталась удержать его, обнять, заставить поговорить со мной. Но он лишь молча отворачивался и испуганно жался в самый тёмный угол комнаты. А затем в помещении вдруг сам собой зажёгся резкий, слепящий свет, и я с ужасом увидела, что вместо живого человеческого лица у В — лишь фарфоровая, дешёвая театральная маска. Я начала кричать, спрашивать, зачем он так поступает со мной, зачем я вообще была ему нужна... Я отчаянно пыталась сорвать этот фарфор с его головы, а он яростно сопротивлялся. И когда случайным, резким движением мне всё-таки удалось сдёрнуть маску, передо мной открылась кошмарная картина. Всё его настоящее лицо под ней было сплошь покрыто сочащимися гноем язвами. А сам В, скуля от боли, судорожно и панически пытался вернуть маску на прежнее место...

— Когда я наконец проснулась, во мне возникло чёткое, скорбное и тяжёлое понимание, что это — начало конца, — тихо закончила фразу Леокадия.

Морфей слушал её, не шелохнувшись, и в его глазах, казалось, на миг зеркально отразились те самые гниющие язвы и мертвенно-фарфоровая белизна маски из её ночного видения. Он слишком хорошо знал этот образ. В его бесконечной королевской библиотеке веками хранились миллионы подобных сновидений — хроники того, как несчастные смертные люди отчаянно пытаются скрыть собственное внутреннее разложение за хрупкой, фальшивой красотой.

Он медленно, глубоко выдохнул, и этот звук в тишине янтарного кокона вагона был поразительно похож на мерный шелест падающего песка в старинных песочных часах.

— Безэховая камера… — негромко повторил он её метафору. — Пожалуй, это идеальное описание для живой души, запертой в чужой, мертвенной пустоте. Когда вы из-за чужого эгоистичного молчания постепенно перестаёте слышать огромный внешний мир и слышите лишь толчки собственной испуганной крови… это и есть тот самый роковой момент, когда зыбкие границы между явью и кошмаром стираются окончательно.

Он плавно перевёл взгляд на её подрагивающие руки, всё ещё крепко сжимающие картонную обложку блокнота.

— Ваш сон вовсе не был обычным, невинным кошмаром, Леокадия. Это была жестокая правда, которую ваше чуткое сердце уже давно знало наперёд, но растерянный разум до последнего панически боялся признать. Фарфоровая маска являлась его единственной трусливой защитой от осознания собственного убожества. А поцелуй… — Морфей на секунду сделал тяжёлую паузу, и его голос стал едва слышным, — этот поцелуй во сне был вашим окончательным прощанием с той прекрасной иллюзией, которой вы так долго и слепо жили.

Мэтью на плече Сна встрепенулся, взъерошив перья, явственно чувствуя, как могильный холод от старых воспоминаний девушки медленно просачивается в их уютное пространство.

— И всё же вы силой сорвали эту маску, — продолжил Морфей, глядя прямо ей в глаза своим глубоким, пронизывающим взглядом. — Это требует огромного, поистине редкого мужества — заставить себя увидеть гниль и предательство вместо того, что ты искренне считал чистой любовью.

Он чуть заметно коснулся пальцами края деревянного столика, разделявшего их кресла. Его длинные бледные пальцы на одно короткое мгновение оказались совсем рядом с её рукой.

— И что же вы сделали дальше? Когда тишина этой безэховой камеры стала для вас абсолютной? Когда проснулись утром с этим нерушимым «скорбным пониманием»?

Он преданно ждал её ответа. И в этом его величественном ожидании сейчас крылась какая-то вечная, монументальная и незыблемая опора. Повелитель Сновидений теперь не просто внимательно слушал чужую человеческую историю — он проживал её в бодрствующем мире вместе с ней, бережно, каплей за каплей, принимая на себя всю её застарелую душевную боль.

Леокадия подняла глаза, и они лихорадочноблестели от подступивших слёз. Морфей молча видел, как она отчаянно пытается сдержать плач и борется с удушающим комом в горле.

— Я любила его! Искренне любила ту выдуманную правду, которую знала. И чувства эти на тот момент были так сильны, что они просто… сломали меня, — её голос сорвался. — Шли долгие дни и месяцы, а я всё чего-то ждала. Потом это глупое ожидание окончательно превратилось в бесконечную, липкую тьму и страдания. И в какой-то момент я поняла, что смертельно устала...

Она сделала долгую, мучительную паузу, и по её бледным щекам всё же покатились крупные, горячие слёзы.

— Мне до сих пор невыносимо стыдно за это, — Леокадия горько усмехнулась. — Один последний, долгий взгляд в тёмное окно и… целая горсть таблеток. А потом мне мерещилась Смерть. Знаете, она вовсе не была пугающей старухой с острой косой. Она была очень красивой, весёлой девушкой… Я очнулась от того, что меня изо всех сил, грубо тормошила ворвавшаяся в квартиру Кэт. Она буквально вливала в меня воду силой, прямо из-под крана, чтобы экстренно промыть желудок. Кошка на самом деле… очень добрый и чистый человек.

Морфей отчётливо чувствовал волны её жгучего, удушливого стыда. Но теперь, благодаря этой исповеди, у него наконец-то появился «ключ». Самый главный ключ к разгадке пространственной червоточины в Долине горшков.

«Мэтью, ядовитый пепел Безумия изначально был в тех самых таблетках», — мысленно передал Сон молниеносную догадку своему верному ворону.

Морфей не отвёл своего глубокого взгляда, когда по щекам Леокадии безостановочно покатились слёзы. За свою бесконечную жизнь он видел миллиарды человеческих смертей и миллионы отчаянных попыток смертных добровольно уйти в спасительную тьму, но эта конкретная история, рассказанная здесь, в тесном и душном вагоне поезда, пульсировала в его сознании живой, неприкрытой и осязаемой болью.

Его бледная, холодная рука медленно поднялась вверх. На одно короткое мгновение Мэтью показалось, что его величественный хозяин хочет осторожно стереть горькую слезу с её щеки, но Сон лишь замер в нерешительном полужесте, бережно давая девушке пространство для её запоздалой скорби.

— Стыд — это всего лишь барьер, который мы всегда глупо строим сами для себя, — произнёс он тихим, вибрирующим от скрытой силы голосом. — Смерть действительно очень часто кажется красивой и манящей тем несчастным, кто слишком долго и в полном одиночестве жил в безэховой камере. Она ведь эгоистично обещает звук. Даже если этот звук — ваш самый последний, предсмертный вздох.

Мэтью на плече Сна испуганно встрепенулся. Его маленькие чёрные глазки-бусинки удивлённо блеснули, когда он принял чёткую ментальную команду своего владыки.

«Пепел в её лекарствах… — эхом отозвалось в растерянном разуме птицы. — Значит, она сама принесла эту часть Тьмы и Хаоса в наш мир, даже не подозревая об этом.»

Морфей снова пристально посмотрел на Леокадию. Теперь он видел перед собой не просто печальную смертную художницу, а человека, чей отчаянный, надрывный поступок когда-то пробил невидимую брешь в самой ткани реальности — ту самую трещину, через которую чужеродные кошмары Хаоса легко нашли путь в оба мира.

«Пепел — это стопроцентно дело рук Страсти», — мысленно, с глухой яростью передал Морфей ворону.

Он на секунду замолчал, чувствуя, как внутри его существа закипает леденящий гнев по отношению к родному брату-сестре. «Неужели Страсть действительно хочет цинично повторить со мной ту древнюю, кошмарную историю с Алионорой?» — в его вековой памяти болезненной вспышкой промелькнули обрывки воспоминаний о бывшей возлюбленной, искусно навязанной ему когда-то в обмен на спасение целого мира.

— Ваша подруга Кэт… — Сон едва заметно улыбнулся, и эта мимолётная улыбка была полна глубокой, печальной мудрости. — Она тогда спасла гораздо больше, чем просто вашу физическую жизнь. Она спасла и эту историю, которую я имел честь сегодня услышать.

Леокадия внезапно рассмеялась — немного нервно, но очень искренне, смахивая остатки слёз.

— Это слишком грустная история. Но, если честно, она не слишком драматична. Таких банальных сюжетов в мире сотни, если не тысячи. Но, кажется, другой, более грустной истории у меня для вас просто нет.

Морфей снова отчётливо почувствовал, как в груди разливается живое тепло от её негромкого смеха.

— Это хорошая грустная история, — ответил он ей с мягкой, едва заметной улыбкой.

Сон смотрел на плачущую художницу, и в его глубоком взгляде теперь не было и тени того привычного леденящего высокомерия, с которым он обычно взирал на жизни смертных людей. Он прекрасно понимал, что для неё эта «обычная», на первый взгляд, драма была настоящим крушением целой личной вселенной. И тот факт, что после всего пережитого ада она всё ещё находила в себе силы так открыто смеяться, вызывал у него невольное, глубокое уважение.

— Сотни человеческих историй могут быть до боли похожи по своему банальному сюжету, — тихо произнёс он, и его голос сейчас звучал мягко, словно дорогой чёрный бархат, — но абсолютно каждая из них уникальна по своей внутренней боли. На свете вообще не существует «незначительных» драм. Если какое-то событие сумело вдребезги разбить ваше сердце — значит, для Вселенной это было великое, монументальное событие.

Он слегка наклонил голову набок, заворожённо наблюдая за тем, как мягкий янтарный свет ламп красиво играет на её ресницах, всё ещё влажных от недавних слёз.

— И ваш смех сейчас — это самое лучшее завершение для такой тяжёлой жизненной главы. Он ведь означает, что вы больше не заперты в той безэховой камере удушливого молчания. Вы здесь, со мной. Вы дышите. И вы продолжаете рисовать.