Касаясь пустоты (джен)

Тишина — вернее, опустошение — пришло раньше, чем Дэвид успел его осознать. Оно не было плавным — оно обрушилась. Натянутая струна верёвки, часами въедавшаяся в его обвязку и глухими рывками бившая по телу, мгновенно отскочила. Тот вес, что подтаскивал его к краю и крошил снег под его коленями, исчез в одну долю секунды — и отдача от лопнувшей верёвки качнула его назад, вглубь вырубленной ниши. Дэвид ударился спиной о снежную стенку выемки и остался сидеть так, обмякший, с ножом всё ещё зажатым в руке. Вместе с этим весом исчезло всё, что держало его в состоянии предельной, звериной концентрации.

В первую секунду Дэвид не почувствовал ничего. Ни облегчения. Ни ужаса. Только эту абсолютную, вымораживающую пустоту. Он медленно опустил взгляд на свои руки. Нож с зазубренным лезвием. И белый, пушащийся нитями ровный срез верёвки, свободно свисающий с его поясного карабина. ​Он смотрел на этот мохнатый край нейлонового шнура так, будто видел его впервые. Мысль пришла не сразу, а когда достигла его сознания, ударила с такой физической силой, что из груди выбило остатки воздуха: он только что сам, своими руками, перерезал нить. Он оборвал единственную связь с человеком, с которым прошел через десятки штормов, через годы дружбы, через эту безнадежную стену. И самое страшное — он не знал наверняка, был ли Марк в то мгновение ещё жив.

​Тело, освобождённое от многочасового, нечеловеческого напряжения, вдруг начало трястись.Это была не обычная дрожь от холода — мышцы бёдер, плеч, челюсти заколотило дикой, неконтролируемой судоргой: вымотанный организм платил за перенесённый ужас. Дэвид сидел неподвижно, уткнувшись лбом в закоченевшие колени, и позволял этой дрожи проходить сквозь себя, не в силах даже сжать зубы.

Он узнавал в этой дрожи что-то ещё, что-то более глубокое, идущее не от мышц, а откуда-то изнутри. Он сидел неподвижно, позволяя этой дрожи пройти сквозь него, не пытаясь её остановить, потому что остановить её было так же невозможно, как остановить то, что уже случилось.

Он попытался встать — и понял, насколько исчерпан. Ноги, много часов удерживавшие его в одном и том же напряжённом положении, почти не слушались, ватные, чужие, будто принадлежали не ему, а кому-то, кто одолжил их на этот единственный, самый долгий час его жизни и теперь забрал обратно. Руки, обмороженные, стёртые многочасовым натяжением верёвки, едва сгибались. Всё тело казалось выпотрошенным изнутри — не просто уставшим, а полностью, до донышка опустошённым тем предельным напряжением, в котором он держал себя всю ночь, борясь сначала за двоих, а потом, после разреза, уже не вполне понимая, за что и за кого он теперь борется.

На один короткий, стыдный миг где-то на самом дне этой опустошённости мелькнула мысль, что было бы, наверное, проще просто не подниматься. Остаться здесь, позволить холоду довершить то, что начала гора. Мысль была слабой, почти безличной — скорее эхом крайнего изнеможения, чем настоящим намерением, — и он тут же отогнал её, устыдившись самой возможности такой мысли. Спускаться сейчас, в темноте, в буре, без сил, без ясной видимости, было бы не спасением, а быстрым способом улететь вслед за Марком, и что-то в нём, упрямое, почти не зависящее от воли, отказывалось выбирать этот путь, каким бы соблазнительно простым он ни казался в эту минуту крайней слабости.

Оставаться на месте до утра — вот всё, что ему оставалось.

Дэвид огляделся, насколько позволял свет почти севшего фонаря. Открытый склон не давал ничего — ни малейшего укрытия от ветра, который, казалось, за эту ночь не ослаб ни на градус. Он вспомнил про ледоруб и принялся за работу снова, теперь уже без спешки, без паники, механически, потому что руки помнили движение лучше, чем разум мог сейчас сформулировать план. Ледоруб входил в фирн тяжело, будто и металл устал не меньше человека, державшего его. Он углублял ту же самую нишу, расширял её ровно настолько, чтобы забиться внутрь целиком, свернувшись, прижав колени к груди, спрятав лицо от ветра в сгибе локтя. Это была простая, бесхитростная логика: чем меньше поверхность тела открыта ветру, тем дольше можно продержаться. Он развернулся спиной к той стороне, откуда дул основной поток, оставив только узкую щель между воротником и капюшоном для дыхания, — вдыхать ледяной воздух напрямую означало терять тепло изнутри быстрее, чем можно было его восполнить.

Это не являлось убежищем в полном смысле слова — просто щель в снегу, чуть менее продуваемая, чем открытый склон. Но и этого было достаточно, чтобы не замёрзнуть немедленно, а лишь медленно, мучительно долго терять тепло час за часом. Время от времени он шевелил пальцами ног внутри ботинок, сжимал и разжимал кулаки в перчатках — не из желания двигаться, а потому что помнил: неподвижность на морозе убивает быстрее, чем сам мороз, и даже такое крошечное движение помогало крови хоть немного циркулировать в конечностях, которые и без того уже начинали неметь.

Спать было нельзя. Заснуть на таком морозе означало не проснуться, и он заставлял себя оставаться в сознании — то считая удары собственного пульса, то заставляя себя вспоминать какие-то посторонние, ничего не значащие детали, что угодно, лишь бы разум продолжал работать, не давая себе соскользнуть в ту сонливость, что грозила стать последней.

Мысли, оставшиеся без работы, обратились против него самого. Он снова и снова прокручивал те несколько секунд, пытаясь понять, был ли какой-то другой путь. Разум приводил один и тот же ответ: не было. Но разум и совесть говорили на разных языках.

Он думал о том, что скажет, если спустится и не найдёт никого. Пытался мысленно составить фразу — простую, честную — и не находил ни одной. "Марк упал, я не смог его удержать" звучало как полуправда. "Я перерезал верёвку" звучало, как приговор самому себе. Он представлял себе лицо матери Марка, представлял, как будет объяснять человеку, который не был на этом склоне, не чувствовал этого веса, этой проклятой физики, из которой не было выхода, — и понимал, что не существует слов, способных передать это так, чтобы не прозвучать чудовищем. Может быть, лучше просто сказать правду, какой бы она ни казалась со стороны, и позволить другим судить, раз уж сам он судить себя не мог.

Он думал и о другом — о том, что, может быть, каким-то непостижимым образом Марк остался жив, ждёт помощи, понял, что произошло, и что теперь думает о нём. Эта мысль была едва ли не хуже первой. Дэвид гнал от себя и эту мысль, понимая, что бесконечное прокручивание одного и того же круга вопросов только приближает то состояние, в которое он не мог себе позволить впасть этой ночью.

Он попробовал представить технические детали предстоящего спуска, но даже эти практические мысли то и дело соскальзывали обратно к тому же кругу вопросов.

Ветер не стихал ни на минуту, ровным, монотонным гулом. И в этом гуле, где-то на самой границе слуха, ему то и дело начинало казаться, что среди воя ветра проступает что-то ещё — короткий, искажённый звук, похожий на голос, похожий на собственное имя. Он замирал каждый раз, весь превращаясь в слух, — но проходило несколько секунд, и звук растворялся обратно в ветре, оставляя только неуверенность: было ли это на самом деле, или измученный разум просто искал то, чего отчаянно хотел услышать.

Первый раз это случилось так внезапно, что он вздрогнул всем телом, забыв на секунду про холод, — и замер, весь превратившись в слух. Ничего. Только тот же ветер. Дэвид списал это на акустику склона — он слышал о таком раньше, от других альпинистов, у которых в горах случались похожие обманы слуха. Но звук повторился снова, минут через двадцать, — и снова ничего не последовало. Он знал, что это, скорее всего, обман, но каждый раз, когда это повторялось, он не мог заставить себя не прислушаться снова.

Ночь тянулась немыслимо долго, рассвет пришёл незаметно, крадучись. И вместе с этим светом пришло то, что показалось Дэвиду почти издевательством: буря утихла так же внезапно, как будто её и не было. Небо расчистилось, налившись той особой прозрачной синевой, какая бывает только высоко в горах после непогоды. Восходящее солнце осветило склоны, покрытые свежим, нетронутым снегом, будто вся эта ночь была лишь дурным сном.

Дэвид выбрался из своей ниши, разминая затёкшее тело, и на мгновение позволил себе просто стоять, глядя на этот удивительно спокойный пейзаж. Ирония была настолько полной, что где-то в глубине сознания промелькнула мысль: гора будто не заметила того, что здесь произошло. Для неё это была просто ещё одна ночь среди тысяч подобных.

Он начал спускаться — медленно, осторожно. При свете дня склон оказался куда более читаемым. Дэвид шёл вдоль края, туда, где должен был находиться тот самый обрыв. Сердце колотилось — не от усилия спуска, а от того, что ждало впереди.

Утро вокруг было обманчиво, невыносимо прекрасным. Солнце поднималось над зубчатой линией дальних вершин, заливая склон тем особым золотистым светом, что бывает только в горах после бури, — чистым, промытым, без единой пылинки в воздухе. Снег искрился под ногами при каждом шаге, лёгкий скрип наста был единственным звуком в этой абсолютной, звенящей тишине. Ничто вокруг не напоминало о том, что творилось здесь всего несколько часов назад. Дэвид шёл через этот безмятежный пейзаж, и с каждым метром пути контраст между тем, что видели глаза, и тем, что творилось внутри, становился всё невыносимее — будто сама природа насмехалась над ним, показывая, каким этот день мог бы быть, если бы не то, что произошло ночью.

Он приблизился к краю и остановился. Заглянул вниз. То, что открылось его взгляду, оказалось куда больше, куда страшнее, чем он мог себе представить в темноте. Настоящий ледовый обрыв, отвесная стена высотой в несколько десятков метров. А у самого её подножия зиял тёмный провал — открытый разлом ледника. Его собственный спуск вдруг выстроился в голове в одну прямую, безжалостную линию — линию, которая вела точно сюда.

Он не сразу поверил тому, что видел. Часть его, та самая часть, что всю ночь цеплялась за любую возможность иного исхода, всё ещё пыталась найти объяснение попроще. Дэвид несколько раз мысленно пересчитал отрезки верёвки — и каждый раз расчёт приводил его к одному и тому же месту. Не было ошибки в расчётах.

Он обвёл взглядом снежное поле у подножия обрыва, ища хоть какой-то след. Не было ничего. Ровный, нетронутый снег, сияющий в утреннем свете так же безмятежно, как и весь остальной склон.

Дэвид стоял на краю, глядя вниз, и чувствовал, как внутри него что-то опускается, оседает, будто сама земля уходит из-под ног. Он не мог заставить себя отвести взгляд. Но снег оставался таким же ровным, таким же безжалостно спокойным.

Он подумал о том пути, которым они спускались всю ночь, — о десятках отрезков верёвки, о часах методичной, изматывающей работы, которая, как ему казалось тогда, спасала их обоих. Каждый метр этого спуска был решением, которое он принимал сознательно, веря, что ведёт их к жизни, а не к пропасти. И теперь эта же самая цепочка решений, эта же геометрия, которую он выстраивал всю ночь с таким трудом, обернулась не спасением, а прямой линией к обрыву — горькой, замкнутой в себе иронией, которую разум отказывался принимать целиком, соглашаясь только с отдельными, разрозненными фактами: вот верёвка, вот край, вот пустота внизу.

Он не произнёс ни слова. Не было слов, которые подходили бы для того, что он сейчас чувствовал, — но дело было не только в словах. Мысль тоже отказывалась складываться во что-то целое. Дэвид пытался осознать масштаб случившегося — и не мог; сознание будто упиралось в невидимую стену, дальше которой отказывалось идти. Не было ни ясного горя, ни ясного ужаса — только эта стена, эта невозможность подумать произошедшее до конца, будто разум сам защищал себя, не позволяя вместить то, что вместить было нельзя.