Последнее приключение. (гет)

* * *

— Бегите! — крикнула лисий дух в смертном обличьи, в её голосе сквозила притворная скука.

Собака резко остановилась, и среди её сородичей, рассредоточившихся позади, возникло замешательство, их ноздри расширились от запаха волчьей крови и можжевельника, но взгляды продолжали задерживаться на неестественно неподвижной фигуре лисы. Она пошевелила пальцами ног.

— Ой мальчики, почему вы так на меня смотрите? — лиса склонила голову, театрально шевеля ушами, пока Балто и остальные отступали к краю леса. Собаки шахтного гарнизона рассредоточились позади неё, их дыхание было прерывистым, но никто не осмеливался подойти ближе.

— Ну. Это не я разбила котёл на прошлой неделе, оставив вас всех замерзать… — её хвост обвил лапы, кончик подёргивался, как угасающий уголёк, на её морде вновь появилась наглая усмешка — Хотя погодите... , это всё-таки была я, и я горжусь этим. Ну же ленивцы, ловите меня!

Одна из гончих — тигровый громила с отсутствующим ухом — зарычала и бросилась в атаку. Лиса не двинулась с места. В последнюю секунду гончая резко свернула и с визгом врезалась в своего сородича. Остальные кружили вокруг, их когти оставляли на льду неуверенные дуги, словно лиса была центром какого-то невидимого вихря.

— Ха-ха! Промазал! — язвительно бросила лисица, наконец поднимаясь на лапы; она даже не помышляла о том, чтобы продемонстрировать свою истинную силу. Её когти цокали по обледенелой коре, словно у заводной игрушки, готовой вот-вот замолчать.

Гончие тяжело дышали, кружа вокруг неё; их дыхание клубилось в морозном воздухе — они подобрались достаточно близко, чтобы учуять запах можжевельника, въевшийся в её шерсть, но так и не смогли сократить дистанцию ​​для решающего броска. Она зевнула прямо в морду тигровой гончей.

— Ладно, поигрались и хватит. Ну что, побегаем? — она спрыгнула с дерева — рыжий силуэт мелькнул на фоне снега, — и вырвалась из кольца окружения, совершив такой вираж, который казался физически невозможным. Гончие взвыли от досады, когда она исчезла между стволами двух берез, лишь для того, чтобы вновь возникнуть в трёх шагах впереди, насмешливо поводя хвостом. Стая бросилась в погоню; когти псов разрывали мерзлую землю, пока лисица уводила их вниз по течению, прочь от того места, где след Балто терялся среди сосен.

Балто смотрел им вслед: хромающая фигура Стикса скрылась в зарослях по пути к гарнизону, широкие плечи Бака исчезли на северо-востоке — там, где лисица обещала добычу, — и на одно мгновение весь мир сузился до хруста инея под его лапами. Запах можжевельника густо стоял в горле — тяжелее, чем запах крови.

— Иди, Балто. Спасай дочь. — голос Стикса донесся из тени — он был уже на полпути к скальпелю лекаря и лжи, серый волк не оглянулся — У тебя получится.

Балто выдохнул, его дыхание окутало воздух, скрывая удаляющуюся фигуру Бака, словно полузабытый сон, затем он повернулся, нащупав лапами скрытую звериную тропу, на которую ранее указал хвост лисы. К медведю. К Алу.

Издевательский смех лисы затих в хрусте инея, когда Балто углубился в сосновый лес. Его дыхание стало прерывистым — слишком быстрым, слишком поверхностным — каждый выдох имел привкус можжевельника и чего-то более темного под ним. Украденные годы странно давили, не как усталость, а как ползущее онемение по конечностям, словно речной лед, утолщающийся под лапами.

Впереди хрустнула ветка.

Звук был не от ветра. Балто замер на полшага, его когти вонзились в снег, который пах неестественно — слишком металлически, слишком влажно. Словно кровь просачивалась сквозь свежий снег. Впереди, между черными еловыми стволами, что-то массивное сдвинулось. Не медведь. Слишком угловатое. Слишком много острых углов там, где должны были быть изгибы.

— Балто! Иди сюда! Я тебя не буду бить... сильно. — голос проскользнул сквозь сосны — медовая гниль, окутанная инеем, шерсть на затылке Балто встала дыбом, прежде чем он понял, почему. Эта интонация. Эта точная, насмешливая интонация.

Сильверфанг. Предатель.

Когти Балто впились в мерзлую землю; губы оттянулись назад, обнажая зубы, которые внезапно показались слишком мелкими и тупыми по сравнению с сияющими клыками Сильверфанга. Запах предателя остался прежним — та же приторная смесь сосновой смолы и запекшейся крови, — но в его позе чувствовалось что-то чуждое. Слишком расслабленная. Слишком... человеческая.

— Вот мы и встретились, старый друг, — Сильверфанг кровожадно ухмыльнулся; его морда исказилась так, что обнажились скорее десны, чем зубы. В груди Балто зародилось и завибрировало рычание, но Сильверфанг лишь зевнул — театрально продемонстрировав белую эмаль и розовый язык. — Ну-ну, успокойся. — его хвост с насмешливой точностью метнулся к горлу Балто. — Было бы жаль убивать тебя прямо сейчас.

Ухмылка Сильверфанга застыла, быстро переходя в оскал: Балто вцепился когтями в мерзлую почву, а все его тело напряглось, словно взведенная пружина капкана. Воздух между ними стал густым от запаха сосновой смолы и старой крови — крови было слишком много; Балто заметил темные пятна, слипшиеся в шерсти на груди Сильверфанга там, где не должно было быть никаких ран.

— Ты всегда был предсказуем, — пробормотал Сильверфанг, морщась так, словно почувствовал отвратительный вкус, его правое ухо — то самое, которое Балто когда-то давно оторвал, — дернулось под уродливым шрамом.

— Прыгнешь сейчас — и я вспорю тебе брюхо, прежде чем твои лапы оторвутся от земли. — его язык слишком длинный, с черным кончиком — метнулся вперед, слизывая воздух между ними. — Но, как я уже говорил... я здесь не для того, чтобы тебя убить.

Шерсть на загривке Балто встала дыбом. Запах Серебряного Клыка был неприятным — не просто приторная вонь крови, а что-то ещё, что заставляло дёсны Балто болеть от воспоминаний о боли. Словно кусали застывший металл.

Над головой треснула ветка. Сильверфанг не вздрогнул, но его ноздри расширились — слишком широко — вдыхая дуновение ветра, донося до него далёкие вопли, доносившиеся от лисьей шутки. Зрачки сузились до вертикальных щелей, которым не место в волчьих глазах.

— Ах, — выдохнул он, и к нему вернулась эта гротескная ухмылка.

— Она их отвлекает. Хитрая маленькая проказница. — его когти напряглись о вечную мерзлоту, оставляя слишком глубокие царапины для плоти и костей. — Но недостаточно хитрая. И тебе это не поможет.

Балто бросился вперёд — не на горло Сильверфанга, как ожидалось, а низко, целясь в сухожилия над задними лапами. Сильверфанг неестественно быстро извивался, его задняя часть тела расплывалась в стороны, словно туман на ветру. Зубы Балто сомкнулись в пустоте. Смех Сильверфанга пронзил сосны, словно раскалывающийся лед, его когти — слишком длинные, слишком изогнутые — царапали замерзшую землю, когда он, танцуя боком, уворачивался от второго выпада Балто с легкостью тени, избегающей полуденного света. — Ох Балто, — промурлыкал он, в его голосе сквозила притворная симпатия, — неужели ты думал, что я буду годами строить козни только для того, чтобы вонзить свои зубы в твою тощую глотку?Где Алу? Где твоя дочь? У неё... интересные силы.

Очередной рык замер у Балто в горле. Дочь. Его маленькая Алу. Понимание отозвалось в его голове гулким эхом, словно удар колокола. Лапы заскользили по покрытым инеем корням, когда Силверфанг дёрнул хвостом в сторону северо-востока — туда, где гуще всего ощущался запах призрачного медведя.

— Ты лжешь, — прорычал Балто, хотя шерсть на загривке против его воли прижалась к спине. Оскал Силверфэнга стал шире, обнажив заостренные, словно иглы, зубы.

— Лгу? — Морда Силверфанга дёрнулась в сторону свежего следа — да, это был запах Алу, но под ним угадывалось нечто более древнее, дикое, с примесью морской соли и незнакомого мускусного аромата.

— Ты вот скажи мне, старый друг: когда Алу впервые увидела призраков? — его слишком длинный язык с чёрным кончиком мелькнул между зубами. — До того, как затонул белый корабль, или после?

Когти Балто впились в мерзлую землю, пока слова Силверфанга, словно ядовитый дым, просачивались между ними.

— Какой корабль? — прорычал он, не сводя глаз с подёргивающейся морды предателя. Его дыхание вырывалось рваными облачками пара. — Алу и стая перебрались через пролив по льду. — в памяти всплыла четкая, словно кристалл, картина: юная Алеу, еще подросток, резво перепрыгивает через ледяные торосы; её лапы скользят по отполированному ветром льду, а остальные осторожно следуют позади. Никаких кораблей. Лишь бесконечный белый мост между континентами.

Смех Сильверфанга трещал, словно тонкий лёд под лапами, его зрачки — слишком узкие, по-кошачьи вертикальные — сузились, пока он склонял голову под почти неестественным углом.

— Ох, Балто, — пропел он, облизывая свои зазубренные клыки, — ты и вправду думаешь, что это был её первый переход? — его хвост хлестнул по земле, поднимая старый снег, пахнущий ржавчиной и солью.

—Ха! Та зима была детской забавой. Настоящая буря разыграласьчуть поздже — когда белый корабль ушёл под воду прямо под лапами твоей любимой дочери. Столько смертей... И кто тут монстр?

Когти Балто вонзились в вечную мерзлоту, дробя кристаллы льда с хрустом, напоминающим ломающиеся кости.

— Ты лжёшь. Алу не могла... — голос его дрогнул — не от холода, а от картины, возникшей перед мысленным взором: палуба корабля, качающаяся под её лапами, и едкая морская вода, обжигающая ноздри, и возможный взгляд щенков её новой стаи, которые были ещё слишком юны, чтобы понять, что такое утонуть.

Морда Сильверфанга исказилась в гротескной гримасе, изображающей сочувствие. Его язык — слишком длинный и черный — метнулся в воздух, ловя снежинку.

— Да ну? Правда чтоли? — в этом слове сквозило наигранное удивление. — Девчонка только — только полноценно ощутила силу духов, и мне оставалось лишь направить её туда, куда было нужно мне. — его когти скребли мерзлую землю, оставляя глубокие борозды, влажно поблескивавшие в предрассветных сумерках.

— Ох. Бедное дитя. Она ведь только-только выбралась из клетки, в которую ты её заточил... инсказательно конечно... "любящий папочка, не пускающий дочь дальше своей норы".

— Ах ты ублюдок. — рычание Балто было не просто звуком — это была вибрация, зарождавшаяся в промерзшем до костей мозгу и расходящаяся наружу, словно трещины на ломающемся льду, он оскалился, обнажив зубы, которые внезапно показались слишком мелкими на фоне воспоминаний о паническом скулеже Алу в клетках шахтного гарнизона — Так вот почему её снова поймали... Из-за тебя.

Ухмылка Сильверфанга стала шире; губы оттянулись назад, обнажая сточенные клыки в насмешливом подобии веселья, его дыхание клубилось паром в пространстве между ними, неся запах мокрой шерсти и чего-то более мрачного — словно от железа, слишком долго пролежавшего в соленой воде.

— Верно, видимо десяти лет клеток хватило, чтобы ты додумался. — признал он, перекатывая слово на языке, словно смакуя его вкус, его когти — черные на концах и неестественно изогнутые — выстукивали по вечной мерзлоте ритм, вторящий отдаленному звону гарнизонных колоколов — Но довольно разговоров. Где эта сучка Алу? Ответь и разойдёмся мирно.

Над головой хрустнула ветка. Не ветер. И не зверь. Уши Серебряного Клыка дернулись в сторону звука с неестественной точностью, ноздри раздулись, улавливая запах, недоступный Балто.

— Где она, старый волк?— повторил предатель, когда Балто злобно фыркнул, его голос упал до шёпота, который змеился между деревьями, словно туман между надгробиями. —Моему хозяину пригодилась бы её сила.

Шерсть на загривке Балто встала дыбом. Эти слова ударили его словно поддых — дело было не только в притяжательном местоимении, но и в том, как морда Сильверфанга складывалась, произнося слово «хозяин»: губы обволакивали его, словно у щенка, покорного своему отцу, это был уже не тот Сильверфанг, что когда-то таскал припасы из амбаров Толмачевской шахты. Это было существо, сидящее на поводке.

— Я не скажу тебе, где она, предатель, — наконец произнёс Балто, нахмурившись; голос его звучал низко и ровно, несмотря на лёд, намерзавший между подушечками его лап, воздух вокруг них наполнился густым запахом можжевельника, который лип к шерсти Сильверфанга, словно вторая кожа. — До чего же ты опустился. Я разочарован.

Смех Сильверфанга прозвучал сухо и ломко, треснув в морозном воздухе, словно тонкий лёд под лапами, его когти — черные на концах и слишком длинные для обычного волка — медленно и нарочито прочертили дугу по мерзлой земле.

— Дело не в нужде, полуволк — парировал предатель, скалясь так, что обнажилось слишком много зубов. — Оглянись. — он дёрнул хвостом в сторону деревьев, похожих на скелеты; покрытые ледяной коркой ветви гремели на ветру, словно кости. — Теперь здесь всё принадлежит мне. Я здесь хозяин. — его зрачки, вертикальные щели, которым не место в волчьих глазах, сузились, когда он подался вперед; от его дыхания между ними заклубился пар.

— А ты — лишь жалкая тень того, кем был раньше. Скажи, разве этого мало? — Спорный вопрос, — прорычал Балто; его дыхание вырывалось прерывистыми облачками пара. Он напряг когти, впиваясь в мёрзлую землю и чувствуя, как меняется поза Сильверфанга: это была не свободная, пружинистая стойка волка, готового к драке, а нечто иное — более резкое и расчётливое. Словно человек, принимающий боевую стойку перед схваткой на ножах.

Морда Серебряного Клыка исказилась в ухмылке, обнажившей больше десен, чем зубов.

— Как понимаю, ты мне не расскажешь, где она? — его хвост хлестнул один раз прежде чем неестественно замереть — Тогда я выбью эту информацию из тебя. — передние лапы предателя слегка приподнялись, вес перенёсся на задние лапы, отчего у Балто встали дыбом волосы — Раз уж я сильнее.

— Попробуй. — вызов Балто повис в ледяном воздухе, словно выпущенный клинок, его когти напряглись на вечной мерзлоте, разбрасывая между собой ледяные осколки, сверкающие, как сломанные зубы. Ответная ухмылка Сильверфанга растянулась еще шире, образовав гротескную гримасу из подпиленных клыков и почерневших десен, — но прежде чем кто-либо из них успел броситься вперед, предрассветную тишину нарушил крик раненой лисы. Её похоже догнали.

Звук был неестественным. Слишком пронзительным. Слишком нарочитым. Словно металл скрежетал по льду.

Бровь Сильверфанга дернулась вверх — слишком нарочито, слишком по-человечески — когда крик лисы эхом разнёсся по соснам, ноздри серого волка расширились от запаха крови с оттенком можжевельника, доносившегося по ветру.

— Оу. Уже поймали? — морда предателя нахмурилась, выражая что-то среднее между разочарованием и весельем — Какая жалость. Я надеялся на большее. — его ухмылка растаяла, как иней, сменившись хищнической неподвижностью — Сдавайся.

—Никогда! — рычание-ответ отозвалось дрожью в боках Балто, прежде чем вырваться из его глотки. —Ни за что. Дерись! — его мышцы напряглись, а затем пружиной распрямились в стремительном рывке: мех и клыки устремились к открытому боку Сильверфанга, но предатель с неестественной плавностью ушёл в сторону; его задние лапы смазались в воздухе, словно туман на ветру. Челюсти Балто сомкнулись на пустоте — там, где только что была шея Сильверфанга.

Дыхание Балто перехватило — не от усталости, а при виде невероятного сияния, окутавшего шею противника. Амулет пульсировал жутким внутренним светом, а по его резной поверхности переливались цвета, не свойственные ни одному природному камню.

— Это... — когти Балто впились в мёрзлую землю, разбрасывая ледяные осколки, словно битое стекло — Этому место к югу отсюда. У прибрежных племен.

Смех Сильверфанга был влажным и хриплым — больше похожим на кашель, чем на веселье, коготь с гротескным благоговением очертил край амулета.

— Ох, Балто. — его язык — слишком длинный и чёрный — метнулся вперед, чтобы лизнуть камень — Всё ещё цепляешься за границы? За правила? Меня это не волнует. — от прикосновения амулет вспыхнул ярче, отбрасывая болезненно-зеленые блики на его остро заточенные клыки — Этой безделушке нет дела до людских территорий.

Амулет пульсировал в горле Сильверфанга, словно второе сердце; его болезненное свечение окрашивало морду зверя в цвета тлена.

— Тебе не победить Балто. Сдавайся. Это твой последний шанс. — произнёс старый изменник, делая решительный шаг вперёд ; его когти вонзились в вечную мерзлоту там, где мгновение назад стоял Балто.

— Никогда. — резной камень вспыхнул ярче, когда он произнес эти слова, отбрасывая изумрудные тени между его остро заточенными клыками. Ответный шаг Балто расколол лед, разделявший их.

— Никогда, — повторил старый ролуволк; облачко пара, вырвавшееся вместе со словом, тут же застыло инеем на его усах. Сильверфанг бросился в атаку с мощью обрушивающегося ледника — слишком стремительно, чтобы Балто мог увернуться, но недостаточно быстро, чтобы помешать ему в последнее мгновение резко развернуться вбок. Плечо предателя с треском врезалось в ребра Балто, и острая, словно раскалённый металл, боль пронзила его легкие. Вокруг взметнулся снег, когда они сцепились в схватке — вихрь когтей и клыков, в котором болезненное изумрудное сияние амулета окрашивало каждый порез, словно яд, Балто ощутил вкус крови — собственной, теплой и с металлическим привкусом, — когда клыки Сильверфанга скользнули по его горлу, он яростно дернулся, полоснув задними когтями по открытому животу противника, но предатель даже не дрогнул. Амулет, прижатый к шерсти Балто, пульсировал все ярче, обжигая шкуру, словно раскалённое клеймо.

Когти Балто скребли по бокам Сильверфанга — слишком поверхностно, слишком медленно. Тяжесть тела предателя навалилась, словно рушащийся ледник, вдавливая морду Балто в снег, пахнущий можжевельником и застарелой кровью. Рёбра пронзила острая боль там, где колено Сильверфанга впилось между ними; каждый вдох отдавался в лёгких, словно рваный осколок льда.

Амулет на горле предателя пульсировал, и исходящий от него жар пробивался сквозь шерсть, обжигая кожу.

— Слабак, — выдохнул Сильверфанг — не рычанием, а будничным тоном, словно речь шла о погоде, его когти с хирургической точностью сомкнулись на горле Балто, едва не прорвав кожу. — Ты всегда дрался как ездовой пес. Сплошная грубая сила, никакого мастерства. — его язык всё ещё слишком длинный, с черным кончиком метнулся вперёд и слизнул тающую снежинку с носа Балто. — Скажи, где она, и мы избежим неприятного разговора в гарнизоне.

Зрение Балто затуманилось красной пеленой по краям — не от ярости, а от давления когтей Сильверфанга на яремную вену. Каждый удар сердца отдавался в этих почерневших когтях, словно биение пойманной птицы, пытающейся вырваться из клетки. Снег под ним внезапно запах мокрым железом, мускусом и запахом старых ран, которые вновь открылись.

— Все еще молчишь? — Шепот Сильверфанга, пугающе теплый на фоне промерзшей шерсти, просочился прямо в ухо Балто. Лапа предателя ещё глубже вонзилось в ребра, сдавливая легкие, и без того страдавшие от нехватки воздуха. — Как предсказуемо.

Раздался влажный треск — и язык Сильверфанга, развернувшись, словно гнилое знамя, скользнул по морде Балто, ощущая вкус крови и мороза. Рычание Балто оборвалось: свободная лапа предателя с пугающим терпением надавила ему на горло. Перед глазами вспыхнули искры.

И вдруг — движение. Мелькнул рыжий бок между соснами, лисий хвост с опалённым кончиком дёрнулся, подавая знак. Сильверфанг резко вскинул голову; его ноздри затрепетали, уловив запах можжевельника и палёной шерсти. Хватка его ослабла — лишь на мгновение.

— Тс-с. Она снова сбежала. Тебе не надоело бегать плутовка? — в голосе Сильверфанга сквозило раздражение, а когти впились в горло Балто, лисица лишь помахивала опалённым хвостом над сугробом — движение, казавшееся нелепо игривым для существа, лишенного целых клочьев шерсти.

Морда Балто под лапой врага исказилась в болезненной усмешке.

— Нет... а она должна? — прохрипел он; слова булькали в крови, но в них все ещё слышались прежние насмешливые нотки. — Твои цепные псы кусают больно, но вязнут там, где обычный волк прошел бы без труда.

— А тебя никто не спрашивал, полукровка. — лапа Сильверфанга ударила Балто по морде с точностью кузнечного молота — не настолько сильно, чтобы сломать кости, но достаточно, чтобы заставить замолчать, там, где когти задели нос Балто, выступила кровь; алые капли падали на снег, который тут же впитывал их без следа. Взгляд предателя переместился на лисицу; его морда исказилась в гримасе, напоминавшей нечто среднее между ухмылкой и оскалом.

— А ты станешь отличной игрушкой для щенков моих последователей, лисичка. — его хвост хлестнул по воздуху резким движением, как бич, а затем неестественно замер. — Сдавайся, иначе он умрет. — угроза повисла в воздухе, словно лезвие, балансирующее на острие.

Когти Сильверфанга, впившиеся в горло Балто, чуть ослабили хватку — ровно настолько, чтобы старый полуволк смог сделать один рваный вдох.

Лисица не шелохнулась, её рыжая шерсть встала дыбом; каждый волосок словно наэлектризовался от напряжения, сгустившегося между ними, Лишь кончик хвоста подергивался, отсчитывая, словно метроном, мгновения до чего-то неизбежного.

— Вот как? — в её голосе сквозило наигранное веселье, но золотистые глаза не отрывались от когтей Сильверфанга — Думаешь, твои щенки-дворняги смогут меня поймать? — рискованный ход: слишком много бравады, слишком мало страха. Ноздри Сильверфанга раздулись в ответ на этот вызов.

Три удара сердца, тянувшихся бесконечно долго словно тонкий лед, лисица и Сильверфанг смотрели друг другу в глаза: её — цвета расплавленного золота, его — с узкими, змеиными зрачками. Затем на её морде расплылась хитрая лисья ухмылка.

— Ладно. Я сдамся, — сладко произнесла она, обвивая хвостом опаленные лапы. Зловещий блеск в её глазах стал ярче. — Но не тебе.

Ловушка захлопнулась сверху — утяжелённая сетка, усеянная железными крюками, которых не должно было быть так глубоко в дикой местности, лиса извернулась в воздухе, но сетка зацепила её за задние лапы с отвратительным хрустом — сухожилия повредило крюком. Она упала на снег, запутавшись в рыжеватой шерсти и грохочащем металле, её насмешливый смех сменился резким, болезненным воплем.

Морда Сильверфанга дёрнулась от искреннего удивления, его когти ослабли на горле Балто ровно настолько, чтобы старый полуволк смог вырваться с хрипом.

Края сетки неестественно дернулись — охотников не было видно, только веревки, скользящие, словно живые существа, по инее.

— Попалась, рыжая бестия!— прогремел солдат, уже знакомый Балто, поднимаясь из своей норы, дыхание мужчины, затуманивавшее воздух прерывистыми вздохами, его руки с толстыми костяшками пальцев сжимали верёвки сети с легкостью рыбака, вытаскивающего трофейный улов.

— Больше ты не доставишь мне проблем. — его ботинки хрустели по снежной корке, когда он направлялся к пойманной лисе, каждый шаг сопровождался металлическим лязгом крюков, впивающихся в её шерсть.

Сильверфанг никак не отреагировал — ни удивлением, ни облегчением, — но его когти оставались наготове над горлом Балто, кончики лишь касались шерсти, ещё не впиваясь в неё . Он поморщился, позволив морде принять форму чего-то среднего между ухмылкой и презрительной усмешкой.

— Ты хороший мальчик, Сильверфанг — прохвалил предателя солдат, в его голосе сквозила притворная искренность — Твой хозяин будет доволен.

У Балто перехватило дыхание — не только от тяжести когтей Сильверфанга, но и от того, насколько знакомым показалось ему лицо солдата. Кривой нос, шрамы от обморожения, искажающие линию губ, — Балто уже видел их много лет назад у ворот Толмачевской шахты, когда уводили Алу, те самые руки, что затягивали кожаные ремни на её морде, теперь туже стягивали сеть, в которой билась лисица.

Лисица обмякла в ячеях, дыша нарочито поверхностно — это был не знак покорности, а холодный расчёт. Балто заметил, как раздулись её ноздри: она улавливала какой-то запах, пробивавшийся сквозь вонь солдатского пота и холодный металл крючьев. Когти Сильверфанга чуть сильнее впились в горло Балто, прочертив тонкую кровавую полоску, от которой в морозном воздухе поднимался пар.

— К ужину будем дома, — пообещал солдат, скалясь в ухмылке и обнажая пожелтевшие зубы. Он в последний раз дернул сеть, вогнав крючья глубже в рыжую шерсть лисицы. Она не издала ни звука. Вместо этого её золотистые глаза с подчеркнутой пристальностью впились в взгляд Балто, а затем метнулись на северо-восток — туда, где лежали владения призрачного медведя. Это был знак.

Снова отведя взгляд, лисица вздохнула. Грубые пальцы охотника сомкнулись на ее передних лапах, стягивая их жесткой веревкой, пахнущей сосновой смолой и застарелой кровью. Она не сопротивлялась — лишь слегка склонила голову к Балто; в ее золотистых глазах блеснуло нечто более мрачное, чем покорность.

— Он не придет, — прошептала она, едва слышно на фоне кряхтения солдата, связывавшего лапы Балто. Слова повисли между ними, словно иней на паутине — хрупкие, почти невидимые— Но он защитит твою дочь. — её морда дёрнулась, обнажив краешки зубов — И возможно призовет к порядку.— когти Балто скребли по путам. Взгляд лисицы снова метнулся на северо-восток — к владениям призрачного медведя, — как раз когда охотник затянул последний узел.

Солдат усмехнулся, похлопывая Сильверфанга по холке, словно крестьянин, поощряющий пахотную лошадь.

— Хорошая работа, малыш — повторил он; от его дыхания разило затхлым табаком и гнилым мясом, хвост Сильверфанга дёрнулся лишь раз, вяло и равнодушно — скорее рефлекторно, чем в знак согласия. Хвост лисицы дернулся буд-то бы это был намеренный сигнал, когда солдат потащил ее к гарнизону. Мышцы Балто напряглись под тяжестью Сильверфанга, но когти предателя вонзились глубже, прочертив две кровавые полосы на его горле.

— Шевелись, слабак— прорычал Сильверфанг; из его пасти несло гнилым мясом с примесью какого-то химического запаха, смех солдата затих среди сосен, оставив лишь ритмичный лязг железных крючьев о связанные лапы лисицы.

А затем — тишина. Такая глубокая, что Балто слышал, как капли крови с его морды падают на мерзлую землю. Уши Сильверфанга дёрнулись в сторону северо-востока; ноздри хищника раздулись, улавливая запах, недоступный для чутья Балто, амулет на шее предателя коротко пульсировал, и его болезненный свет выхватывал панику, мелькнувшую в глазах с узкими, как щели, зрачками. Когти Сильверфанга глубже вонзились в гриву Балто — теперь это была уже не шерсть, а нечто более грубое, покрытое чешуей, словно растрескавшаяся от солнца кожа, слезающая со старого каяка. Предатель судорожно вздохнул, рывком поднимая Балто на ноги; под тяжестью их тел лед жалобно треснул.

— Видно, хозяину этих земель не по душе наша схватка... если можно было назвать так твои дрыганья. — пробормотал Сильверфанг, и в его голосе впервые не осталось ни капли насмешки, его зрачки — всё так же неестественно узкие — метнулись к опушке леса, где сгустилась непроглядная тень, слишком густая даже для предрассветного часа.

Медведь появился бесшумно. Мгновение назад здесь были лишь пустые стволы сосен, а теперь — громада свалявшейся шерсти и покрытых инеем когтей, раздвигающих воздух, словно нос корабля, рассекающий туман. В его глазах не отражалось ничего — ни лунного света, ни болезненного сияния амулета; лишь две бездонные пустоты там, где должны были быть глаза. Балто попытался вырваться из хватки Сильверфанга, его накрыло волной запаха зверя — не мускусом и не кровью, а резким металлическим привкусом ледника, трущегося брюхом о скальное основание. Морда медведя сморщилась, обнажив зубы, которые на поверку оказались вовсе не зубами, а острыми, как обломки копий, сосульками.

— Не волнуйтесь, повелитель леса —слова Сильверфанга прозвучали слишком гладко, слишком отточенно, когда он, спотыкаясь, отступил назад вместе с Балто, полуволочась, его когти оставили царапины на ​​гриве Балто, зацепившись за них — слишком глубокие, слишком влажные — Мы уже уходим.

Медведь выдохнул. Не выдох, а звук замерзшего озера, стонущего под внезапной тяжестью. Его массивная голова резко повернулась к Балто, ноздри расширились, когда он вдохнул запах его крови, дымящейся в снегу. Одна лапа — шире туловища Балто — поднялась с жуткой точностью, чтобы зацепить одним когтем шнур амулета на шее Сильверфанга.

Кожа хрустнула, как гнилые сухожилия. Сильверфанг замер. Амулет с глухим стуком упал на снег, сотрясая землю. Коготь медведя сомкнулся вокруг амулета со звуком трескающегося льда, хватка Сильверфанга на плече Балто ослабла — не настолько, чтобы вырваться, но достаточно, чтобы Балто почувствовал пульс предателя, бешено колотящийся в его когтях.

Призрачный зверь нависал над ними, его дыхание медленно, размеренно окутывало воздух ледяными облаками, пахнущими глубокой землей и чем-то более древним, чем железо.

— Уходите. Сейчас же. — прохрипел медведь, его голос был хриплым, как камень, изъеденный ледником. Он с неестественной деликатностью перекатывал амулет между когтями, его болезненное свечение пульсировало сквозь спутанную шерсть его лапы.

— Серый волк. Ты разбудил меня посреди зимы, и я требую компенсации. — его массивная голова дёрнулась к амулету, темные, как пустота, бездны его глаз полностью поглотили его изумрудный свет — Этот амулет подойдет.

Шерсть на лбу Балто встала дыбом. Слова медведя звучали громче слышимого звука — каждый слог давил на его ребра, словно ниспадающий иней. Когти Сильверфанга дёрнулись о его плечо, вытягивая свежие капли крови, которые мгновенно замерзли на холоде.

— К-конечно, возьми. — голос Сильверфанга дрогнул, это был первый настоящий треск, который Балто когда-либо слышал в насмешливом тоне предателя, его когти все ещё держали плечо Балто, не давая ему отступить, даже когда присутствие медведя делало воздух настолько густым, что можно было задохнуться.

— Вот... амулет у тебя. Теперь ыы можем уйти? — медведь выдохнул, издав звук, похожий на смещение континентальных плит, и амулет исчез в спутанных глубинах его грудной шерсти.

— Уходите, — взревел он, и это слово откололо сосульки от ближайших веток, они разлетелись по замерзшей земле, как хрупкие кости — Но если ты разбудишь меня снова, не жди пощады. — великан медленно и нарочито повернулся, его массивная фигура рассеяла предрассветную мглу, словно корабль, погружающийся в туман. С каждым шагом вечная мерзлота стонала под его тяжестью. Балто выдохнул, когда силуэт медведя слился с соснами.

Облегчение длилось ровно два удара сердца, прежде чем когти Сильверфанга снова сжались.

— Не так быстро, полуволк. — прошипел предатель, его дыхание было кислым от паники. Его узкие зрачки метнулись на северо-восток — туда, где лис указал местонахождение Алу — Ты пойдешь со мной.

— С возвращением в клетку, старый полуволк. — в голосе Сильверфанга сквозила такая густая злоба, что Балто, казалось, чувствовал, как она проникает в его поры, он не сопротивлялся, когда предатель тащил его вперед — не из-за нехватки сил, а потому, что каждый его тяжелый, рваный вздох уносил на северо-восток последнее послание лиса: Он смог защитить твою дочь.

Клетка была не из железа. Ею служила хватка Сильверфанга на окровавленной холке — когти впились так глубоко, что до разрыва артерий оставалось лишь мгновение.

Лапы Балто оставляли две борозды на снегу, пахнущем можжевельником и лисьей кровью; с каждым шагом они углублялись в чащу, где сосны росли уродливыми, с ветвями, изогнутыми так, словно те застыли в беззвучном крике.

Балто знал: железные ворота гарнизона пахнут так же — ржавыми петлями и старой кровью, въевшейся в дерево за долгие минувшие лета. Знал, что клеймо будет так же шипеть на его боку, выжигая шерсть и оставляя новый след среди уже имеющейся сети шрамов. Знал, что побои будут следовать с размеренной периодичностью между насмешливыми расспросами Сильверфанга о том, где прячется Алу. Но всё это не имело значения. Ведь лис смотрел на северо-восток.

Когти Сильверфанга ненадолго вонзились глубже, когда они пересекли границу леса; дыхание предателя стало прерывистым, с запахом гнилого мяса и паники.

— Ну вот. Почти дома, — издевательски произнёс он (слишком бодро, слишком наигранно), и из предрассветного сумрака показалась сторожевая башня гарнизона, её силуэт выглядел неправильно. Она была перекошена — словно гнилой зуб, ожидающий удаления.

Когти Балто заскользили по покрытой ледяной коркой мостовой, когда Сильверфэнг швырнул его к воротам гарнизона. От рук солдата разило застарелым потом и медвежьим жиром — тем же зловонием, что пропитало стены Толмачевсклй шахты, когда они уволакивали Алу.

— От меня ты ничего не узнаешь, — медленно и спокойно произнес Балто, подстраивая дыхание под скрип ворот, его слова оставляли на морде морозный налет, словно вызов. Охотник усмехнулся, поправляя сеть на лисе теми же руками, что когда-то надевали на него кожаный намордник.

— Посмотрим, — бростл Сильверфанг; в его голосе больше не было насмешки — он стал холодным, как голый камень, он подтолкнул Балто вперед, в цепкие лапы стражников.

Их пальцы с привычной жестокостью впились в старые шрамы от кнута. Уши Балто прижались к голове, когда предатель склонился над ним; от его дыхания несло тухлой рыбой и какой-то химией.

— Похоже, солдаты перебили не всех щенков твоей подруги. — язык Сильверфэнга, всё ещё неестественно длинный, с черным кончиком, метнулся вперед и слизнул тающую снежинку с носа Балто. — Как же их звали... Ах да! Саба, Коди, Динго... — его когти сжались на горле Балто, но не смогли пробить шкуру. — И еще двое, чьи имена не так уж важны. — Улыбка, исказившая его морду, обнажила все подпиленные зубы. — Они мне всё расскажут.

Балто рванулся вперед — но не на Сильверфанга, а на солдата, державшего лисицу, но промахнулся и его челюсти сомкнулись на пустом воздухе, когда цепи с лязгом натянулись у него на шее.

Лисица никак не отреагировала на заведомого неудачную попытку, лишь слегка дернув хвостом, то ли подавая сигнал, то ли издеваясь, пока её глаза неотрывно смотрели в сторону северо-востока.

Сильверфанг вздохнул и покачал головой, словно разочарованный наставник.

— Эх, Балто, Балто... — пробормотал он, с хирургической точностью вонзая когти в ребра старого волка. — Ты *совсем* меня не знаешь. — в последнем слове сквозило притворное сочувствие, а его оскал неестественно расширился — Им тоже достанется. По полной.. А?

— Балто! Держись, я иду! — этот голос прорезал тишину гарнизонного двора, словно клинок — гнилую ткань. Рыжий силуэт Джуны стремительно вырвался из-за кромки леса; казалось, её лапы едва касались снега при беге.

Следом за ней на открытое пространство выскочили четыре волка-разведчика: три поджарых силуэта, двигавшихся в пугающем унисоне, а в центре — волчица, чья шерсть переливалась, словно жидкий лунный свет с охристыми пятнами. Винтовки солдат дружно взметнулись вверх, чертя стволами темные линии на фоне рассветного неба. Сердце Балто бешено колотилось, ударяясь о когти Сильверфанга, — и не от страха за себя, а из-за того, как уши пятнистой волчицы дёрнулись в сторону северо-востока. Туда, где была Алу.

— Джуна!— лай Балто разорвал воздух, пропитанный запахом пороха, пока сам он уворачивался от вспышки выстрела. Пуля лишь задела его плечо, оставив на шерсти обжигающий след— Назад! Найди Алу и жди — это приказ!

Лапы Джуны заскользили по покрытой ледяной коркой брусчатке. На одно замершее мгновение Балто увидел, как ее мышцы напряглись для прыжка — не в сторону спасения, а к открытому горлу Сильверфанга в проёме закрывающихся ворот... и тут прогремел второй выстрел.

Пуля прошла в волоске от её уха — так близко, что опалила рыжие кончики. Джуна застыла на полпути к прыжку — невероятное промедление, — когда вспышка винтовочного выстрела ослепила её .

Боль, словно от раскаленного клейма, обожгла её левое ухо, которое задела пуля, на приземлилась неуклюже, едва не потеряв равновесие на насте; лапы скользили по отполированной льдом брусчатке, ставшей скользкой от крови Балто.

На одно краткое мгновение их взгляды — её глаза и его — встретились через весь двор гарнизона; в её глазах читалось понимание, ранившее острее любой пули.

— Ты прав, — её шепот пробился сквозь пороховой дым, едва различимый за криками солдат, уголки ее пасти дрогнули, сложившись в нечто среднее между гримасой и улыбкой — слишком мимолетной, слишком хрупкой. — Мы не можем жертвовать всеми ради одного. — в этих словах чувствовался привкус можжевельника и железа, старого снега и еще более давних сожалений.

Она повернула голову ровно настолько, чтобы поймать взгляд раскрашенной волчицы, и одним резким движением дёрнула хвостом в сторону северо-востока.

Команда не нуждалась в словах. Стая растворилась в соснах, словно тени на рассвете; их отступление было столь слаженным, что казалось отрепетированным, лишь Джуна помедлила — она бросила последний взгляд через плечо, когда цепи на шее Балто натянулись с резким рывком её уши прижались к голове, стоило когтям Сильферфанга вонзиться глубже, но она не остановилась. Лес поглотил их целиком, не оставив ничего, кроме вытоптанного снега и тающего запаха волчьего мускуса.

Балто выдохнул ноздрями, наблюдая, как облачко пара вьется в воздухе, прежде чем рассеяться, облегчение ощущалось как физическая тяжесть, спавшая с его плеч, хотя когти Сильверфанга всё ещё впивались в его загривок, по крайней мере, они поняли послание. По крайней мере, они направятся на северо-восток.

Полуволк слегка повернул голову — ровно настолько, чтобы уловить блеск янтарных глаз среди сосен. Стикс припал к сугробу за клетками внутри гарнизона, поджав под себя недавно прооперированную хирургом лапу, в взгляде старого волка не было ни ярости, ни отчаяния — лишь тихое смирение существа, видевшего слишком много битв, закончившихся подобным образом. Их взгляды встретились лишь на мгновение, прежде чем цепи стражников дернули Балто вперёд, а железные кандалы впились в его лапы, иссечённые ветрами.

Впереди высились приоткрытые ворота гарнизона; их ржавые петли визжали, словно раненые звери. Балто рванулся в путах, бросив прощальный взгляд на опушку леса — туда, где меж сосен неподвижно замерла раскрашенная волчица. Лунный свет переливался на её шкуре, отмеченной охристыми пятнами, и озарял амулет, висевший у нее на шее. Его болезненно-зеленое свечение на фоне шерсти сменилось мягким золотистым блеском, пульсирующим в такт её медленному, размеренному дыханию. Этот последний взгляд на волчицу длился лишь мгновение — ровно столько, чтобы увидеть, как украденный амулет вспыхнул золотом на её шее, прежде чем она растворилась среди сосен, словно утренний туман.

Ворота гарнизона с тяжёлым стоном захлопнулись за спиной Балто; их ржавые петли издали металлический вздох, пахнущий застарелой кровью и поражением, цепи впивались в лапы, пока стражники волокли его вперёд; каждое звено лязгало, словно окоченевший язык о зубы.

Ему вслед, во двор, донесся смех Сильверфанга — влажный, булькающий звук, липнущий к шерсти Балто, словно болотная тина.

— Надо было соглашаться на сделку, старый полуволк, — пропел предатель откуда-то из тени, его когти цокали по булыжникам в неровном ритме: одна лапа слегка волочилась, словно встреча с медведем оставила после себя не только душевные раны.

— Чтож. — выдохнул предатель, когда Балто демонстративно отвернулся — Теперь нам придется вырывать ответы из твоих друзей.

Рёбра Балто ныли там, где впивались туго натянутые цепи, но сильнее всего его поразил запах: вместо ожидаемого смрада нечистот и страха в воздухе витали ароматы можжевелового дыма и сохнущих шкур. Двор гарнизона преобразился. У стен, где прежде громоздились ящики с припасами, теперь выстроились железные клетки; в каждой из них сидели волки, которых Балто знал по пограничным патрулям. Их морды были стянуты кожаными ремнями, покрытыми по краям бурой коркой, а в потухших глазах читалась покорность, свидетельствовавшая о том, что в неволе они провели не дни, а недели.

— Ну, шевелись! — сапог солдата ударил Балто по крупу, швырнув его в мерзлую грязь, изрытую следами когтей. Он с такой силой ударился подбородком о землю, что рассёк кожу; на языке ощутился горячий металлический привкус крови.

Над ним, прислонившись к столбу для порки, стоял гарнизонный лекарь; его пальцы скользили по свежему клейму на плече молодого волка — трём пересекающимся кругам, точно таким же, как шрамы, видневшиеся из-под собственного ошейника Балто.

— С возвращением, Балто, — произнес лекарь, не оборачиваясь. В его голосе не было той театральной злобы, что отличала Сильверфанга, всего лишь глубочайшая, въевшаяся в кости усталость человека, который давным-давно перестал считать, на какие сделки с совестью ему приходилось идти. Он постучал клеймом по столбу, и на снег посыпались чешуйки обугленной кожи. — Твоя дочь спрашивала о тебе.

Тем временем, на некотором расстоянии от гарнизона Алу наконец очнулась...