Из пепла (гет)

Мэнор

Он проснулся от тишины.

В комнате было светло — за окном стояло серое, безоблачное утро. Снег почти сошёл, обнажив мокрую, чёрную землю. Где-то вдалеке каркнула птица.

Драко сел на кровати, провёл рукой по лицу. В голове сразу — одна мысль, острая, как заноза.

Письмо. Она не ответила.

Он посмотрел на подоконник. Пусто. Ни совы, ни пергамента, ни следа. Только серое небо и голые ветки.

Вчера он ждал весь день. Каждый шорох, каждый стук в окно заставлял сердце пропускать удар.

Он проверил совятню три раза. Он даже вышел в сад, будто мог увидеть сову издалека. Ничего.

Может, не дошло? Может, она не хочет отвечать? Может, она...

Он оборвал мысль. Нельзя так думать. Она ответит. Должна.

Но внутри уже закипала паника. Липкая, знакомая, та, что сворачивалась в груди холодным комком.

Он встал, натянул рубашку, прошёл к столу, где стояла коробка с вороном. Птица лежала, прижавшись к тряпке, чёрные глаза смотрели на него настороженно.

— Ты чего? — спросил Драко хрипло. — Не спишь?

Ворон моргнул. Не каркнул. Просто смотрел.

Драко замер. Внутри, среди паники, прорезалось что-то другое. Он смотрел на птицу — на её беспомощное крыло, на то, как она доверчиво не отводила взгляд, несмотря на боль. И вдруг понял: если он сейчас будет сидеть и ждать, он сойдёт с ума.

Он переоделся и вышел в коридор.

Библиотека Мэнора была огромной. Высокие стеллажи уходили в полумрак под потолок, пахло пылью и старым деревом. Драко шёл между рядами, не зная, что ищет. Пока не наткнулся на секцию с книгами по магическим существам.

Он провёл пальцем по корешкам. «Уход за фениксами», «Лечение единорогов», «Совы и их болезни»... И вдруг — тонкая книга в тёмно-зелёном переплёте. «Исцеление крыльев: магические практики для птиц». Драко вытащил её, открыл. Внутри — схемы, заклинания, описание трав. У него перехватило дыхание.

Он взял ещё две книги — «Анатомия летающих существ» и «Древние заклинания восстановления». Сгрёб в охапку и пошёл обратно.

В комнате он разложил книги на столе, открыл первую, пролистал. Пальцы дрожали. Он злился на себя за эту дрожь, за то, что не может сосредоточиться. Но он заставлял себя читать, вчитываться в строки, запоминать.

«Для заживления перелома рекомендуется заклинание „Репарацио Ала“ с добавлением настоя корня мандрагоры».

Драко остановился. Корень мандрагоры. Он знал это растение. В подвалах Мэнора, в старой лаборатории, которую отец забросил ещё до его рождения, хранились ингредиенты. Он видел их, когда был маленьким, мать иногда брала что-то оттуда.

Он встал и направился в подвал.

Лаборатория была холодной, сырой. Пахло землёй, пылью и сухими травами. На стеллажах стояли банки с тёмными жидкостями, пучки засохших растений, корни, завернутые в тряпки.

Драко нашёл нужный ящик, открыл — внутри, в мешковине, лежал толстый, узловатый корень мандрагоры. Сухой, но всё ещё пахнущий остро, пряно.

Он заварил его в кипятке, добавил немного эфирного масла лаванды (в книге было написано «для снятия спазма»), размешал, процедил. Жидкость получилась мутновато-зелёной, пахла горечью и чем-то сладковатым. Драко перелил её в небольшую чашку и поднёс к свету.

Вернулся в комнату.

— Надеюсь, тебе полегчает, — прошептал он ворону, который смотрел на него с подозрением.

Он подошёл к птице, намочил кусок чистой тряпки в настое, приложил к крылу. Ворон дёрнулся, зашипел, но не клюнул. Драко держал тряпку, не отрывая взгляда от птицы. Внутри была тишина. Не та, давящая, а спокойная, сосредоточенная.

Он оставил компресс на несколько минут. Когда снял, крыло выглядело чуть менее отёчным.

Ворон осторожно пошевелил им — без хруста, почти без боли. Драко выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Теперь заклинание.

Он взял палочку, нацелился на крыло.

— Репарацио Ала.

Ничего. Ворон дёрнулся, зашипел.

Драко сжал челюсти. Снова. Снова. Снова. Каждый раз — безрезультатно. Ворон только нервничал, бил здоровым крылом.

— Да чтоб тебя! — выдохнул Драко и швырнул книгу на пол.

Тишина. Тяжёлая, злая. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на птицу. Ворон не отворачивался.

Он смотрел на Драко, и в этом взгляде не было страха. Только ожидание.

Драко выдохнул. Подошёл, поднял книгу, открыл снова.

— Ладно, — сказал он тихо. — Давай ещё раз. Только без нервов.

Он глубоко вдохнул, закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в руках было спокойствие. Он подошёл к ворону, опустился на колени рядом с коробкой. Просто посидел, глядя на птицу. Потом медленно, очень медленно, провёл пальцем по её голове. Ворон не отпрянул.

Драко поднёс палочку, прошептал заклинание — мягко, почти невесомо. На этот раз он не ждал результата. Просто делал.

Крыло дрогнуло. Ворон моргнул. Потом медленно, будто пробуя, расправил его. Без хруста. Без боли. Драко замер. Сердце колотилось где-то в горле, но он не дышал.

Ворон взмахнул крылом. Ещё раз. И ещё. Встал на лапы, переступил с ноги на ногу. А потом, словно проверяя, расправил оба крыла и взлетел.

Драко отшатнулся. Ворон сделал круг по комнате — неуклюже, но ровно. Коснулся люстры, зацепился за гардину, потерял равновесие, но удержался. Сел на спинку кровати, тяжело дыша.

Драко смотрел на него. В груди было тепло. Он не знал, что это. Не знал, как назвать. Он только смотрел на птицу, на её чёрные перья, на её блестящие глаза, и внутри, там, где была паника, вдруг поселилась тишина.

— Дурак, — прошептал он. В голосе не было злости. Только удивление.

Ворон каркнул — коротко, хрипло, будто в ответ. А потом, тяжело взмахнув крыльями, перелетел обратно в свою коробку, уткнулся клювом в тряпку и затих.

Драко стоял у окна, глядя на птицу. Край губ дрогнул в тени улыбки. Он не заметил, когда начал улыбаться. Просто понял, что делает это.

За окном мелькнула тень. Сова.

Драко обернулся, сердце снова ухнуло в пятки. Но теперь это был не страх. Это было что-то другое. Он подошёл к окну, распахнул створку. Сова влетела, уронила письмо на стол, развернулась и исчезла.

Драко смотрел на пергамент. На свою фамилию на конверте. На незнакомый почерк.

Он взял письмо, но не открыл. Просто сжал в руке, чувствуя, как бумага теплеет от ладони.

Потом перевёл взгляд на ворона. Тот сидел и дышал ровно, глядя в ответ.

Драко сел за стол, положил письмо перед собой. Посмотрел на него долгим взглядом.

И не стал открывать. Не сразу. Он просто сидел, сжимая конверт, чувствуя, как внутри, сквозь усталость и тревогу, прорастает что-то тёплое.

Он не знал, что в этом письме. Но он знал, что она ответила. Что она написала, что она думает о нём.

Он сломал печать.

Пальцы дрожали. Он разгладил пергамент, провёл по нему взглядом.

«Драко»

Он замер.

Она написала моё имя.

Не «Малфой», не «ты». Его имя. Она написала его имя. Он перечитал эту строчку трижды, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое, почти болезненное облегчение.

Драко прикусил губу и пошёл дальше.

«Получила твое письмо».

Она получила. Он не ошибся. Не провалился. Она держала его письмо в руках. Читала его. Ответила.

«Спасибо, что написал».

Она благодарит меня. Не смеётся, не говорит, что я дурак. Спасибо.

Он провёл пальцем по строчке, чувствуя, как от пергамента исходит тепло.

«У нас уже сошёл снег».

Драко поднял глаза на окно. В Мэноре всё ещё лежал снег — серый, осевший, влажный. Но в Хогвартсе, у неё, он уже сошёл. Он представил: Хогвартс, весна, мокрые дорожки, капель с крыш. И она там.

«Я тоже думаю о тебе».

Воздух перехватило. Он перечитал эту строчку. Ещё раз. И ещё. Пять раз подряд.

Она думает. Обо мне. Тоже. Не только я.

Я тоже думаю о тебе.

Он сжал пергамент, боясь, что порвёт, и разжал пальцы с усилием. Дыхание сбилось.

«Надеюсь на твоё возвращение».

Драко закрыл глаза. В груди что-то оборвалось и снова собралось — теперь уже иначе.

Она ждёт. Она хочет, чтобы я вернулся. Не просто ответила на письмо — она ждёт.

Он открыл глаза и дочитал:

«Расскажи про ворона. Гермиона».

Гермиона.

Он смотрел на это имя. На её почерк, на буквы, которые она вывела сама, именно так, как она пишет.

Гермиона.

Он повторил про себя. И снова. И снова.

Гермиона.

Он не заметил, когда улыбнулся. Но когда понял — не стал прятать улыбку. В комнате никого не было. Только ворон, который уже смотрел на него с подозрением.

— Она хочет узнать про тебя, — сказал Драко тихо.

Ворон моргнул. Каркнул.

Драко перечитал письмо снова. От начала до конца. Задержался на имени в конце.

— Гермиона, — произнёс он вслух, пробуя звук. Слово было тёплым, мягким, незнакомым. Он не привык говорить его вслух. Но ему хотелось повторить. Снова. И снова.

Он сложил письмо, но не убрал. Положил перед собой на стол, где его было видно. Провёл пальцем по сгибу, по её почерку.

Она написала ему. Она думает о нём. Она хочет, чтобы он вернулся.

Драко поднял взгляд на ворона. Тот сидел на коробке, чуть склонив голову, и смотрел на него.

— Она ждёт, — сказал он. Голос был ровный, но в нём дрожала едва заметная нотка.

Ворон моргнул в ответ, будто соглашаясь.

Драко ещё раз перечитал имя в конце письма. И улыбнулся — впервые за долгое время легко, свободно, без оглядки.

Он не знал, что ответит. Но он знал, что теперь ему есть что ждать.

Он достал чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернила. Замер на секунду, глядя на пустое пространство. Потом вывел:

«Гермиона»

Имя, написанное его рукой, смотрелось странно, но правильно.

«Спасибо, что ответила на письмо.

Ворон уже пытается летать. Пока плохо, но он старается. Наверное, я тоже стараюсь.

Ты написала, что у вас растаял снег. Здесь всё ещё холодно, но сегодня я заметил почки на деревьях.

Напиши, что ещё у тебя происходит.

Драко».

Он отложил перо, перечитал. Слишком просто? Слишком открыто? Он не стал переписывать.

Драко свернул письмо, запечатал сургучом и отнёс в совятню. Выбрал ту же сову, что и в прошлый раз — поменьше, потише. Привязал письмо к лапке.

— Лети, — сказал он тихо.

Сова взмахнула крыльями и исчезла в сером небе. Драко постоял у окна, глядя, как она тает вдали, потом вернулся в комнату.

Он подумал о том, как она сидит в Хогвартсе, читает его письма, улыбается. Это была удивительная, почти невероятная мысль. Она делает это. Она улыбается его словам.

Драко стоял у окна, глядя, как солнце тает вдали. Внутри было странное чувство: ни паника, ни надежда. Просто — ожидание. Теперь он знал, что она напишет ему. Что она тоже ждёт его слов.

Он спустился вниз, подошёл к пианино, сел. Провёл пальцем по клавишам. Сыграл несколько аккордов Гимнопедии №1, той, что он любил. На этот раз музыка звучала не тяжело, не безнадёжно. В ней было что-то новое, что он не мог назвать. И пианино кто-то настроил так, что звучало идеально.

Драко играл, пока пальцы не устали. Потом поднялся, подошёл к ворону, погладил его по голове кончиками пальцев. Птица не отпрянула, не зашипела.

Он лёг в кровать и долго смотрел в потолок, чувствуя, как внутри, там, где раньше была пустота, теперь что-то тёплое пульсировало. Маленькое, неясное, но настоящее.

Она написала ему. Она думает о нём. Она ждёт.

Он закрыл глаза и позволил себе просто быть. Без защиты, без маски. Просто — в ожидании, в надежде, в тишине.

За окном медленно наступала ночь, и впервые за долгое время он не боялся, что она принесёт с собой что-то страшное.

* * *

После завтрака мать зашла в комнату с чашкой чая. Поставила на стол, посмотрела на ворона, потом на него. Сказала: «Ты сегодня не выглядишь таким бледным». Он не отмахнулся. Только кивнул и сказал «спасибо». Она улыбнулась — мягко, почти неслышно, но он увидел.

День тянулся долго. Он играл на пианино, читал книгу о птицах, смотрел в окно. Ворон сидел на подоконнике и пробовал перепархивать с места на место. Получалось плохо, но он не сдавался.

К вечеру прилетела сова. Драко, услышав стук, встал, подошёл к окну, открыл створку. Взял письмо, развернул, пробежал глазами.

Потом снова, медленно, строчка за строчкой.

«Драко»

Она снова написала моё имя.

Он перевёл дыхание.

«Получила твое письмо. Я рада, что ты написал».

Рада. Она рада.

Дальше он читал, не отрываясь:

«У нас тепло. Сегодня я сидела на подоконнике в библиотеке и смотрела на озеро. Не знаю, почему, но каждый раз, когда я смотрю на него, то вспоминаю тебя».

Он закрыл глаза на секунду, чувствуя, как внутри разливается тепло.

«Не знаю, зачем это пишу. Но хочу, чтобы ты знал».

Он открыл глаза и дочитал до конца.

«В феврале я посадила луковицы и они почти проросли. Надеюсь, что смогу показать их тебе, когда ты приедешь».

Сердце колотилось где-то в горле. Он перечитал эту строчку дважды. Трижды.

«Ты играешь на пианино?»

Он выдохнул. Улыбнулся, сам не замечая.

— Она спрашивает про пианино, — сказал он ворону, поднимая глаза.

Ворон сидел на подоконнике и смотрел на него с явным любопытством.

— Она хочет знать, играю ли я.

Ворон каркнул.

Драко улыбнулся шире. Перечитал письмо ещё раз. От начала до конца. Задержался на строчке про луковицы.

Она вырастила цветы. И хочет показать их ему.

— Значит, мне придётся вернуться, — сказал он, сам не зная, кому адресовано — ворону или себе.

Ворон каркнул, будто соглашаясь.

Драко прижал письмо к груди, не обращая внимания на птицу. Внутри, там, где была пустота, теперь что-то росло. Тёплое, живое, настоящее.

Он встал из-за стола, спустился к пианино, сел и начал играть. То, что он любил. На этот раз музыка звучала легко, почти празднично. Он играл, и в его голове крутилось одно слово:

«Приеду».

Он ещё не знал, когда. Но он знал, что приедет. Он должен. Ради цветов. Ради неё. Ради самого себя.

Он писал ответ, сидя за тем же столом, где лежали её письма. Сложил их в стопку — два конверта, строчки её почерка. Иногда, когда ждал, он перечитывал их, водя пальцем по сгибам.

«Гермиона.

Я снова играю. Не знал, что соскучился по этому. Снова играю Сати. И Шопена. Ты, возможно, слышала эти мелодии. Сейчас они звучат иначе, чем раньше.

Ворон сегодня сел ко мне на плечо. Впервые сам.

Я думаю о тебе чаще, чем хотел бы признаться. Что ты делаешь в выходные?

Драко»

Он отправил письмо и снова ждал.

* * *

Драко уже не считал часы в ожидании совы. Он просто жил — впервые за долгое время не проваливаясь в пустоту, а наполняя дни чем-то, что имело значение.

Утром он готовил ворону настойку. Птица пила её без сопротивления, даже, кажется, с нетерпением. Крыло заживало быстро — быстрее, чем он ожидал. Ворон уже мог перепархивать с подоконника на спинку стула, хотя летать по-настоящему ещё не решался.

Драко начал выходить на прогулки. Сначала просто в сад, на несколько минут. Потом — дальше, к старой ограде, где уже проклёвывалась первая трава. Воздух пах сыростью и землёй, и это было правильно.

Он нашёл в библиотеке сборник стихов — почти такой же, что читал когда-то в Хогвартсе. Читал по вечерам, сидя у окна, пока ворон дремал на его плече. Он не знал, зачем читает стихи. Просто они были. И они не требовали от него ничего.

Мать заходила чаще, чем раньше. Иногда с чаем, иногда просто молча садилась в кресло у двери и смотрела, как он возится с птицей. Он перестал чувствовать себя неловко под её взглядом. И однажды, когда она спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, он ответил:

— Нет, спасибо. Всё хорошо.

Она улыбнулась. Он заметил, что улыбка у неё стала мягче, чем раньше.

Вскоре пришёл ответ.

Он развернул пергамент, узнал её почерк. Прочитал строчку за строчкой.

«Драко,

В выходные я хожу в теплицы. Невилл показывает мне новые растения. Я думала о том, как было бы хорошо показать их тебе.

Я рада, что ты играешь. И что ворон сел тебе на плечо. Ты хорошо заботишься о нём.

Я жду твоего возвращения.

Гермиона»

Драко дочитал. Потом перечитал снова. Задержался на последних словах.

«Я жду твоего возвращения».

Она ждёт. Она хочет показать ему свои цветы. Она говорит, что он хорошо заботится.

Драко сидел у окна, глядя на парк. Деревья уже не казались голыми — на них набухали почки.

Где-то вдалеке светило солнце, и небо стало светлее, чем было неделю назад.

Внутри росло что-то тёплое, почти уверенное. Почти.

Он ещё не знал, когда вернётся. Не знал, что скажет, когда увидит её. Но он знал, что хочет. Что это желание — не бегство, не паника, а что-то настоящее.

Скоро, — подумал он. — Скоро я смогу.

Он посмотрел на ворона. Птица сидела на спинке кресла, расправляя крылья, пробуя их на прочность.

— Когда ты сможешь летать, — сказал Драко, — я тоже вернусь.

Ворон каркнул в ответ. Словно соглашаясь.

«Я жду твоего возвращения».

Он ещё не готов. Но он уже знает, что хочет быть готовым. И это, возможно, важнее.