Пёс в каменном мешке (джен)

В Азкабане всё воняло.

Это была первая мысль, которая пришла Сириусу в голову, когда его швырнули в камеру, — не «я выживу» и не «как я сюда попал», а именно «здесь воняет», и воняло мокрым камнем, ржавым железом и гнилой соломой, на которой до него лежало не одно поколение неудачников, воняло крысами и мочой, а безнадёга, если она вообще пахнет, пахла именно так.

В Хогвартсе после тренировок по квиддичу они с Джеймсом вваливались в гостиную мокрые, пропахшие потом и ветром, и Лили морщила нос… Тогда это было смешно, а теперь нет.

Он не мылся, потому что здесь не было ни воды, ни мыла, ни желания. Вода, которую приносили для питья, была мутной и холодной, и он иногда тратил её на то, чтобы сполоснуть лицо, а иногда нет, потому что какой смысл, если через час рожа снова будет грязной.

Запах собственного тела стал для него чем-то вроде фона, и он помнил, как пахло от него раньше — кожей, табаком, ветром. Джеймс говорил, что от Сириуса вечно несёт мотоциклом. Лили душилась какими-то цветочными духами, которые Ремус тайком покупал ей на Рождество. Питер пах пылью, сколько его ни мой. Теперь от Сириуса пахло Азкабаном.

Однажды он понял, что больше не чувствует собственного запаха.

Он лежал на спине и смотрел в потолок, потом понюхал собственную руку, чтобы проверить. Кожа пахла солью, грязью и холодом. И всё.

— Чёрт, — тихо сказал Сириус.

Он стал вспоминать запахи нарочно, как вспоминают заклинания перед экзаменом. Закрывал глаза и вызывал их по очереди: порох из палочки после удачного заклятия, кожаный мяч для квиддича, мокрые листья в Запретном лесу, корица в сливочном пиве, табак в мундштуке Джеймса, который тот прятал от Лили.

Он вызвал их ещё раз — порох, мяч, листья, корицу, табак, — и ничего не пришло, только соль, грязь и холод, и тогда он открыл глаза и стал дышать тем, что было.

— Ну и вонь, — сказал он вслух.