Мусуби (гет)

Утром первого апреля Наруто проснулся за два часа до рассвета и больше не смог уснуть.

Он лежал и смотрел в потолок. Потолок был целым.

Это случилось ещё в декабре. Он вернулся из леса, открыл дверь и долго стоял на пороге, не понимая, что не так. Потом поднял голову. Дыры не было. Там, где две с лишним зимы над его кроватью было небо, теперь были свежие доски, ровно пригнанные, ещё пахнущие смолой. На полу не осталось ни щепки, ни опилок. Будто дыры никогда и не было.

Он спросил у соседки снизу. Соседка пожала плечами: «Приходили какие-то. В форме. Сказали, проверка аварийных крыш». Больше она ничего не знала.

Наруто записал это в тетрадь «Рецепты», хотя к нити это не имело никакого отношения: «Кто-то починил потолок. Не знаю кто. Спасибо». И потом ещё долго думал, кому сказать это «спасибо», раз сказать некому.

Сегодня он смотрел на целый потолок и думал о другом: сегодня он шёл в академию.

* * *

Он надел лучшую одежду: оранжевую куртку, купленную на распродаже, потому что оранжевое никто не брал, и штаны, почти без заплат. Умылся два раза. Попытался пригладить волосы мокрой ладонью, но волосы не послушались, и он махнул рукой.

По дороге он снова видел, как родители ведут детей за руку. Мать поправляет сыну воротник. Отец несёт дочь на плечах. Чья-то бабушка суёт внуку в карман конфету.

Его никто не вёл. Но в этот раз он думал не об этом. Он думал о Шисуи, который вчера сказал: «В академии главное — первый день. Если в первый день все поймут, что ты смешной, тебя будут любить. Если поймут, что ты страшный, будут бояться. Если не поймут ничего, будут игнорировать. Выбирай». А Итачи сказал: «Не слушай его. В академии главное — учиться».

Наруто решил, что будет смешным. Страшным он и так был для всех.

* * *

Двор академии был полон. Дети, родители, учителя. Шум, смех, кто-то плакал, кто-то кричал. У ворот стоял сам Третий Хокаге в белой мантии и шляпе и говорил речь о Воле Огня, о том, что каждый ребёнок деревни — её будущее, о листьях и корнях.

Наруто слушал из-за спин. Ему понравилось про листья. Он подумал, что Хокаге, наверное, хороший старик, раз так говорит.

Потом их распределили по классам. Класс был большим, светлым, с рядами деревянных парт, поднимающимися амфитеатром. Наруто сел на самый верх, у окна. Отсюда было видно всё, и он смотрел, как заходят другие.

Толстый смешливый мальчик с пакетом чипсов, Чоджи, сразу сел в среднем ряду и захрустел. Мальчик с собакой, маленькой, белой, высовывающей нос из-за пазухи: Киба. Девочка с бледными, почти белыми глазами, которая шла, опустив голову, и чуть не споткнулась о порог. Мальчик в тёмных очках, молча. Девочка с розовыми волосами и большим лбом, та, что шевелила губами во дворе, повторяя печати.

И светловолосая девочка с длинным хвостом и громким голосом, которая влетела в класс, оглядела его, как полководец оглядывает поле битвы, и решительно направилась к третьему ряду.

Там уже сидел мальчик. Черноволосый, с бледным лицом и тёмными глазами, со скрещёнными на груди руками. На его спине был вышит красно-белый веер.

Светловолосая девочка села прямо за ним. Розоволосая, опоздав на секунду, остановилась рядом, растерянная, и села на соседнюю парту, бросив на светловолосую взгляд, полный ненависти.

Наруто смотрел на мальчика с веером.

Учиха. Такой же веер, как у Шисуи и Итачи. И лицо... Что-то в его лице было знакомое. Тот же наклон головы. Та же прямая спина.

— Саске, — сказал Наруто шёпотом. — Это Саске.

* * *

На большой перемене он решился.

Саске сидел под деревом во дворе, один. Вокруг него, на почтительном расстоянии, кружили девчонки, как пчёлы вокруг цветка, но подойти никто не решался. Саске их не замечал.

Наруто подошёл. Встал рядом. Саске поднял глаза.

— Ты Саске? — спросил Наруто. — Брат Итачи?

Саске посмотрел на него внимательнее: на волосы, на полоски на щеках, на оранжевую куртку.

— А, — сказал он. — Значит, ты Наруто. Брат говорил: лохматый, светлый, на щеках полоски, как у кота. Тот, с онигири.

— Ага! — Наруто обрадовался. — Он тебе передал? Вкусно было?

Саске пожал плечами.

— Нормально. Мама лучше никто не делает. — Он помолчал и добавил, отвернувшись: — Только слива там лишняя. Я сливу не люблю.

— Ну и зря! Слива самая вкусная. Кислая и сладкая сразу!

— Сам ты зря. Она морщит рот.

Девчонки вокруг перестали кружить и смотрели на них во все глаза.

— Брат сказал, что ты сильный, — вдруг сказал Саске, глядя куда-то в сторону. — Что ты будешь очень сильным. Он про меня так никогда не говорит. Говорит «старайся», и всё.

Наруто открыл рот.

— Правда? Итачи так сказал?!

— Не похож ты на сильного. — Саске посмотрел на него в упор. — Ты похож на апельсин.

— Чего?!

— Апельсин. Оранжевый и круглый.

— Я не круглый!

— Голова круглая. И куртка. Тебя с крыши видно, как фонарь.

Наруто задохнулся от возмущения. А Саске встал, отряхнул штаны и пошёл прочь. На полдороге обернулся.

— Брат говорит, мы с тобой похожи. Это неправда, я на апельсин не похож. Но я проверю, сильный ты или нет. На тренировках. Готовься. — Он помедлил и добавил: — Апельсин.

И ушёл, не оборачиваясь больше.

Наруто стоял под деревом с открытым ртом. А потом засмеялся. Громко, на весь двор. Девчонки шарахнулись.

Это был самый лучший разговор в его жизни после разговора у ручья.

* * *

К концу первой недели Наруто понял две вещи.

Первое: в академии было трудно.

Не потому, что учителя были злыми. Учителя были... осторожными. Старый учитель Мизуно, который вёл историю, просто не замечал его, вызывая всех, кроме Наруто. Учительница каллиграфии хвалила всех, кроме Наруто. А молодой помощник учителя, совсем ещё юный, с хвостом на макушке и шрамом поперёк носа, Ирука, смотрел на него так, будто Наруто лично был ему что-то должен. Наруто не знал, что у Ируки родители погибли в ночь Лиса. Он просто видел, что помощник учителя каждый раз, проходя мимо его парты, сжимает челюсти.

Но это было не страшно. Наруто к такому привык.

Страшно было другое. В академии надо было делать техники.

Техника замены. Техника превращения. Техника клонирования. Всё это требовало контроля чакры, точного, тонкого, как нитка в игольное ушко. А у Наруто чакры было... много. Слишком много. Когда он пытался сделать клона, чакра хлестала из него, как вода из прорванной трубы, и вместо клона на полу появлялось что-то бледное, кривое, лежащее, как дохлая рыба.

Класс смеялся. И это было второе, что он понял: если класс смеётся, лучше смеяться вместе с ним.

— Это не клон! — кричал он, тыча пальцем в бледное нечто на полу. — Это мой брат-близнец! Он болеет! Не смейтесь над больным!

Класс смеялся ещё громче, но уже по-другому: почти не над ним, а вместе с ним.

— Узумаки! — рявкнул Ирука. — Сядь на место!

— Я сяду, а брат? Он тоже хочет сесть!

Ирука покраснел. Класс рыдал от смеха. Даже девочка с бледными глазами улыбнулась, закрыв лицо ладонями.

А светловолосая, с хвостом, обернулась со своего места за Саске и сказала громко, на весь класс:

— Громкое недоразумение.

— Чего?!

— Ты громкое недоразумение. — Она откинула хвост. — Не мешай Саске-куну слушать.

— Саске-кун не слушает! Саске-кун спит с открытыми глазами!

Саске, не оборачиваясь, бросил через плечо скомканный листок. Листок попал Наруто в лоб.

— Апельсин, — сказал Саске.

Класс рухнул, а Ирука схватился за голову.

Вечером, у ручья, Наруто рассказывал это Шисуи, и Шисуи катался по траве. Итачи сидел рядом и улыбался. Чуть-чуть, одними глазами. Наруто впервые видел, как он улыбается.

— Значит, Саске назвал тебя апельсином, — сказал Итачи.

— Ага! Скажи ему, что так нельзя!

— Нет, — сказал Итачи. — Не скажу. Ему впервые за долгое время с кем-то интересно.

* * *

Шикамару Нара был самым ленивым мальчиком в классе.

Он спал на уроках. Спал на переменах. Спал на крыше академии, лёжа на спине и глядя на облака, пока остальные бегали во дворе. Когда учитель вызывал его, он открывал один глаз, отвечал правильно, ни разу не ошибившись, и закрывал глаз снова.

Наруто наткнулся на него на крыше во вторую неделю. Он искал место, где можно было бы спокойно потренировать циркуляцию, и нашёл там Шикамару. Тот лежал на спине, а рядом с ним стояла маленькая деревянная доска, расчерченная на клетки, и на ней лежали деревянные фишки с иероглифами.

— Что это? — спросил Наруто.

Шикамару открыл один глаз.

— Сёги, — сказал он и снова закрыл глаз.

— А что это?

Шикамару вздохнул, тяжело, так, будто Наруто попросил его пробежать вокруг деревни.

— Игра такая. Стратегическая. Тут фигуры, у каждой свой ход, а главная — король. Ловишь чужого короля — выиграл. — Он подумал. — Вообще это скучно. Сидишь, думаешь, никто не бегает и не орёт. Тебе не понравится.

— А ты с кем играешь, если тут никого нет?

— С отцом. А когда его нет, сам с собой. За обоих. — Он зевнул. — С отцом интереснее. Сам себя я всегда обыгрываю, это нечестно.

— А со мной сыграешь?

Шикамару открыл оба глаза и посмотрел на Наруто с выражением человека, которому предлагают съесть камень.

— Ты же не умеешь.

— Так научи!

— Это долго объяснять. Там правил куча, а я хотел облака посмотреть. Вон то, видишь, на черепаху похоже.

— Я быстро учусь! Честно! Один раз объяснишь, и всё!

Шикамару смотрел на него ещё секунду. Потом снова вздохнул, ещё тяжелее.

— Мендокусай, — пробормотал он. Это было его любимое слово, что-то вроде «как же всё это муторно». — Ладно. Садись. Только если будешь орать, я засну.

* * *

Он объяснял правила десять минут. Короткими словами, лениво, иногда зевая. Пешки ходят вперёд на одну клетку. Ладья — по прямой сколько угодно. Слон — по диагонали. Конь — прыгает буквой «Г», только вперёд. Золотой и серебряный генералы ходят хитро, каждый по-своему. Король — на одну клетку в любую сторону. А если съел чужую фигуру, она становится твоей и её можно поставить на доску в любое пустое место.

— Вот это главное, — сказал Шикамару, постучав пальцем по захваченной фишке. — В других играх съеденные фигуры уходят. А тут нет. Тут они твои. И ты сам решаешь, куда их поставить. Поэтому нельзя думать только о том, что стоит на доске. Надо думать о том, что может появиться.

Наруто слушал, затаив дыхание.

Что может появиться в любое пустое место... Он вспомнил свою нить. Точку, которую можно поставить в пустой воздух. Которая появляется там, где её не ждут.

— Понял, — сказал он. — Давай.

* * *

Первую партию он проиграл за двадцать ходов, вторую за тридцать пять, третью за пятьдесят. Шикамару зевал всё меньше.

— Ещё, — сказал Наруто.

— Перемена кончается. Если опоздаем, Мизуно опять будет полчаса рассказывать про дисциплину.

— Тогда после уроков!

— Мендокусай. — Шикамару сгрёб фигуры в коробку. — Ладно. Но если ты опять будешь так долго думать, я начну думать, что ты спишь.

После уроков они снова сидели на крыше. Солнце клонилось к закату. Шикамару расставлял фигуры, и Наруто смотрел на доску так, как смотрел на ручей, когда ждал рыбу.

Он больше не думал, куда пойдёт сам. Он думал, куда пойдёт Шикамару.

Шикамару ходил лениво, но очень точно. Каждый его ход что-то значил. Наруто понял это ещё в первой партии. Шикамару никогда не ходил просто так. Он строил. Медленно, терпеливо, как паук плетёт паутину, и к тридцатому ходу Наруто всегда оказывался в ловушке, которую не видел, пока она не захлопнулась.

Но теперь Наруто знал, как он строит. На двадцатом ходу у Наруто был захваченный слон. Шикамару ждал, что Наруто поставит его в атаку, как ставил раньше. Наруто не поставил. Он держал слона в руке и смотрел на пустую клетку в углу доски. Клетку, на которую никто не смотрел. Клетку, которая сейчас ничего не значила.

Через шесть ходов она будет значить всё, если Шикамару сделает то, чего ждёт от него Наруто. Наруто поставил слона в угол.

Шикамару посмотрел на слона. Нахмурился. Он, кажется, впервые за все партии не понял ход.

— Зачем? — спросил он.

— Увидишь, — сказал Наруто.

Шикамару подумал, пожал плечами и пошёл, как собирался. Потом был ещё ход, и ещё. На шестом ходу Шикамару передвинул ладью на ту линию, которую Наруто ждал. И слон из угла, бесполезный, забытый слон, вдруг оказался на диагонали, которая прошивала доску насквозь, до самого короля Шикамару. Король был закрыт только одной пешкой. А пешку держал конь Наруто.

Шикамару смотрел на доску очень долго, а Наруто сидел и не дышал.

— Мат через три хода, — сказал наконец Шикамару медленно, будто пробуя слова на вкус. — Я не вижу, как уйти. Вот тут закрыто, тут конь, а тут... нет, и тут закрыто.

— Значит, я выиграл?!

— Не ори. Выиграл. — Шикамару почесал затылок. — Вот же мендокусай.

Наруто вскочил, заорал и запрыгал по крыше так, что внизу во дворе обернулся какой-то учитель. Шикамару сидел над доской и смотрел на слона в углу.

— Как ты знал? — спросил он. Не лениво. Совсем не лениво. — Ты поставил его за шесть ходов. Ты знал, что я поставлю туда ладью. Как?

Наруто перестал прыгать и задумался, как это объяснить.

— Ну... — Он почесал затылок. — Я не смотрел, где ты. Я смотрел, где ты будешь. И поставил фигуру туда заранее. Чтобы ты сам пришёл.

— Чтобы я сам пришёл, — повторил Шикамару. — Ты хоть понимаешь, что это вообще-то очень сложно?

Наруто не понимал, поэтому попробовал объяснить ещё раз.

— Это как ловушка на зайца, — пояснил Наруто. — Ты не бегаешь за зайцем. Ты ставишь петлю на тропе. И ждёшь. Заяц сам придёт.

Шикамару посмотрел на него так, как никто на Наруто ещё не смотрел. Как будто увидел на месте громкого недоразумения кого-то другого.

— Мне два года понадобилось, чтобы так думать, — тихо сказал он. — Отец меня два года учил. Каждый вечер. А ты за один день.

— А я на зайцах учился, — сказал Наруто и засмеялся. — И на рыбе.

Шикамару не засмеялся. Он медленно собрал фигуры в коробку и закрыл крышку.

— Пошли, — сказал он.

— Куда?

— Ко мне домой. — Шикамару встал и сунул коробку под мышку. — Отцу покажу. Он не поверит, если просто рассказать. Скажет, что я поддался, потому что мне лень было думать. А мне не лень было. Ну, почти.

* * *

Дом Нара стоял на окраине деревни, у леса. Большой, старый, с тёмными деревянными стенами и садом, в котором росли странные деревья с рогатыми ветками. За домом начинался лес, и в лесу, между деревьями, Наруто заметил движение: олени. Много оленей. Они смотрели на него спокойными тёмными глазами и не убегали.

— Наши, — сказал Шикамару, перехватив его взгляд. — Клан их разводит. Из рогов лекарства делают. Вон тот, с обломанным рогом, вредный, к нему спиной не поворачивайся.

У входа их встретила женщина, высокая, с собранными в пучок тёмными волосами, в фартуке и с половником в руке. Она посмотрела на Шикамару, потом на Наруто. Наруто сжался: вот сейчас.

— Шикамару! — сказала женщина так, что олени за забором подняли головы. — Ты привёл гостя?

— Ну, ага.

— Ты?! Гостя?! Ты за всю жизнь ни одного гостя не привёл, тебе лень даже со мной до рынка дойти! — Она уставилась на Наруто, как на чудо. — А руки он мыл?

Наруто посмотрел на свои руки. Они были не очень чистыми.

— Нет, — честно сказал он.

Женщина вздохнула точно так же, как вздыхал Шикамару, и Наруто вдруг понял, откуда у Шикамару этот вздох.

— Ну конечно не мыл. Вы оба с крыши, по вам видно. — Она ткнула половником в коридор. — Ванная направо. Полотенце синее, не белое, белое для гостей из клана, их вечно пачкают. Ужин через полчаса, кто опоздает, будет есть холодное. Ты рыбу ешь?

— Я... да, — сказал Наруто. Голос сел. — Ем.

— Вот и хорошо, а то этот, — половник указал на Шикамару, — морковку из всего выковыривает. Шикамару, отец на веранде. И скажи ему, чтобы трубку не курил при ребёнке!

И она ушла на кухню, не оглянувшись.

Наруто стоял в прихожей и не мог пошевелиться. Она не посмотрела на его волосы. Не посмотрела на полоски. Она посмотрела на его руки. Как на руки любого мальчишки, которого её сын привёл с улицы.

— Это мама, — сказал Шикамару. — Она страшная. Громкая и страшная. Отец её боится, олени её боятся, я её боюсь. Ты привыкнешь.

* * *

Шикаку Нара сидел на веранде, выходящей в сад, и курил. Перед ним стояла доска сёги, настоящая, большая, из светлого дерева, с фигурами, отполированными пальцами до блеска.

Он был похож на Шикамару, только старше, крупнее и со шрамами на лице. Тот же хвост волос на макушке, та же ленивая поза. И те же глаза, которые казались сонными, пока не начинали смотреть.

Сейчас они смотрели на Наруто.

— Пап, — сказал Шикамару. — Это Наруто. Он у меня выиграл.

Шикаку вынул трубку изо рта.

— Выиграл, — повторил он.

— Ага. В первый же день. Он даже не знал, как ходит конь, я ему на перемене объяснял. А вечером поставил слона в угол за шесть ходов до мата. Я думал, он ошибся. А он не ошибся.

Шикаку посмотрел на сына. Потом снова на Наруто. Долго, внимательно. Наруто знал этот взгляд. Так смотрели взрослые, которые знали о нём что-то, чего не знал он. Но в этом взгляде не было ни страха, ни злости. Было что-то другое. Наруто не мог понять что.

— Садись, — сказал Шикаку и указал трубкой на подушку напротив доски. — Посмотрим.

* * *

Они играли до темноты.

Шикаку не поддавался. Наруто понял это сразу. Шикаку играл так, что партии с Шикамару казались детской вознёй. Его фигуры двигались медленно, неспешно, будто случайно, и каждый раз, когда Наруто думал, что видит его план, оказывалось, что он видел только верхушку. Под ней был ещё один план. А под тем — ещё.

Наруто проиграл первую партию, вторую, третью, а потом перестал считать.

Ёшино Нара позвала их ужинать. Рыба была с соусом, рис идеальный, а ещё были маринованные овощи, суп и какие-то сладкие бобы. Ёшино подкладывала Наруто добавки, не спрашивая, и ворчала на весь стол: «Худой, как палка. Как палка! Шикамару, ты видишь, какой он худой? А ты от морковки нос воротишь. Ешь, Наруто, ешь, не стесняйся, у меня этого риса на три клана». Наруто ел и боялся поднять глаза, потому что глаза были мокрыми.

Потом они вернулись на веранду и играли снова.

Девятую партию Наруто проиграл так быстро, что сам не понял как.

А в десятой он сделал то же самое, что сделал с Шикамару. Не смотрел на доску. Смотрел на Шикаку. На то, как тот держит трубку. Как он задерживает руку над фигурой. Как он думает. И поставил захваченную пешку в пустую клетку посреди доски. Клетку, которая ничего не значила.

Шикаку посмотрел на пешку, и что-то мелькнуло в его глазах.

Через восемь ходов Наруто выиграл. Шикамару, который сидел рядом и смотрел, издал странный звук.

Шикаку долго молчал. Потом протянул руку и коснулся пешки. Той самой. Посреди доски.

— Через восемь ходов, — сказал он тихо. — Ты знал за восемь ходов.

— Я не знал, — сказал Наруто. — Я думал, что ты туда пойдёшь. Ты всегда идёшь туда, где сильнее всего. Я поставил фигуру туда, где ты будешь сильнее всего. Чтобы ты сам пришёл.

Шикаку посмотрел на него, и Наруто не смог прочитать его лицо. Он так и не узнал, поддался Шикаку в той партии или нет.

— Уже поздно, — сказал Шикаку, вставая. — Шикамару, проводи гостя.

Наруто вскочил, поклонился, как умел. Ёшино в дверях кухни сунула ему в руки свёрток. Там были рисовые шарики, рыба и сладкие бобы.

— Это на завтрак, — сказала она. — Не на ночь, слышишь? На завтрак. Утром съешь, а не сейчас по дороге. И руки мой перед едой. Всегда. Я проверю.

Наруто кивнул: говорить он не мог.

Уже на пороге Шикаку окликнул его.

— Наруто.

— А? Да?

— Приходи ещё, — сказал Шикаку. Трубка снова была у него во рту. Голос — ленивый, как всегда. — В субботу. И в среду. Это приказ.

Наруто чуть не выронил свёрток.

— Это приказ?

— Приказ, — сказал Шикаку. — Мне не с кем играть. Сын ленится.

— Я не ленюсь, — сказал Шикамару. — Я экономлю силы.

Наруто засмеялся. И смеялся всю дорогу до дома, в темноте, со свёртком в руках, пока не понял, что плачет. И даже тогда продолжал смеяться.

* * *

Когда за мальчиками закрылась калитка, Ёшино вышла на веранду и села рядом с мужем.

— Ну, что скажешь? — спросила она.

Шикаку долго курил, глядя на доску.

— Он поставил пешку в пустую клетку посреди доски, — сказал он наконец. — За восемь ходов. Я видел, как он это делает. Он не просчитывает варианты. Он смотрит на противника и ставит фигуру туда, где противник окажется. Как будто видит что-то, чего не видно на доске.

— Это хорошо?

— Это... — Шикаку помолчал. — Минато играл так же. Ставил свои кунаи там, где враг ещё не стоял. Но у Минато была причина: он мог туда переместиться. А этому мальчику семь лет. И у него никакой причины нет.

Ёшино посмотрела на мужа.

— Шикаку. Ты обещал Хокаге...

— Я обещал не говорить ему, кто его отец. — Шикаку выбил трубку о край доски. — Я не обещал не кормить его ужином. И не обещал не учить его сёги.

Ёшино долго смотрела на него. Потом вздохнула. Тем самым вздохом.

— В субботу будет тушёная говядина, — сказала она. — Ему нужно мясо. Он худой, как палка.

Шикаку улыбнулся едва-едва, в уголке рта.

— Спасибо тебе.

— Не за что. Я его не ради тебя кормлю. — Ёшино встала. — Ради Кушины. Она бы меня убила, если бы её сын ходил голодным, а я знала и молчала.

* * *

Через неделю, в субботу утром, Наруто шёл на рынок за рисом, чтобы не прийти к Нара с пустыми руками.

У лотка доброй женщины, где рис для всех стоил четыреста, а для него шестьсот, он остановился, как всегда, и, как всегда, отсчитал шестьсот.

— Четыреста, — сказал голос у него за спиной.

Наруто обернулся. За ним стоял высокий мужчина в форме полиции Конохи: тёмно-синей, с гербом-веером на плече. У него было тяжёлое, неподвижное лицо, чёрные волосы и тёмные глаза, которые смотрели не на Наруто, а на торговку.

Торговка побледнела и залепетала:

— Фугаку-сама... я... это...

— На табличке написано четыреста, — сказал мужчина ровным голосом. — Закон о торговле в Конохе один для всех. Для всех, кто живёт в деревне. Вы со мной согласны?

— Д-да, Фугаку-сама.

— Вот и хорошо.

Торговка дрожащими руками отсчитала Наруто двести рё сдачи и сунула ему в ладонь, на этот раз коснувшись его пальцев.

Мужчина в форме посмотрел на Наруто сверху вниз, один раз и коротко. И Наруто снова не смог прочитать лицо. Как у Шикаку. Как у Итачи. Лицо взрослого, который знает что-то и молчит.

— Ты Узумаки, — сказал мужчина без всякого вопроса в голосе.

— Да, — ответил Наруто.

Мужчина помолчал. Что-то шевельнулось в его неподвижном лице. Совсем чуть-чуть.

— Ешь больше, — сказал он.

И ушёл, не оглянувшись, сквозь расступившуюся толпу.

Наруто стоял с двумя сотнями рё в ладони и смотрел ему вслед. Он не знал, кто это. Он знал только имя, которое сказала торговка: Фугаку. И герб на плече: веер. Учиха.

Как у Итачи, Шисуи и Саске. Он не знал, почему эти два слова — «ешь больше» — сжали ему горло так, что он не мог вдохнуть. Будто кто-то очень давно уже говорил их ему. Кто-то, кого он не помнил.

В тот вечер он записал в тетрадь «Рецепты»:

«Правило 14. Иногда люди помогают и не говорят почему. Это не нить. Но похоже».