Карантин (гет)

Драко проснулся в хорошем настроении.

Настолько хорошем, что первое время даже не мог найти этому объяснения. Ничего особенного не произошло: он по-прежнему лежал в больничной палате, по-прежнему не видел ни черта, а его нога всё ещё напоминала о себе при каждом неосторожном движении. За окном, судя по перестуку капель, стояла такая же унылая погода, как и вчера.

И всё-таки настроение было превосходным.

Он даже не сразу вспомнил вчерашний вечер.

А когда вспомнил, не испытал ожидаемого желания провалиться сквозь землю.

Грейнджер его не простила. Он не питал на этот счёт никаких иллюзий. Но сама попытка сделала с ним что-то... по-своему целебное. Будто из груди вынули занозу, которая сидела там годами, и теперь на её месте осталась только ноющая пустота — неприятно, конечно, но это пройдет.

— Доброе утро, Малфой. К сожалению, Профессора снова не было.

Голос Грейнджер прозвучал где-то рядом, будто она сидела возле его кровати. Этот факт приятно согрел — и Драко сам удивился тому, как естественно эта мысль возникла в его голове.

И действительно, Снейп не приходил уже два дня. Вместо него появлялся дежурный целитель, который, по мнению Драко, был совершенно бесполезным придурком. Тот постоянно путался в записях, давал неправильные дозировки зелий и не мог сказать совершенно ничего конкретного. Как такого человека оставили ответственным за столь серьезное дело, как сохранение их жизней? Данное обстоятельство беспокоило Драко, но почему-то не так сильно, как должно было.

Наверное, это называлось смирение.

Да, он в чём-то смирился. Но это не заставило его опустить руки. Наоборот — он хотел прожить оставшиеся крохи так, как сам того захочет. Действительно захочет.

Маски, которые человек привык носить даже наедине с самим собой, становились совершенно бесполезными, когда смерть начинала дышать в затылок. Подобные вещи кажутся до жути глупыми и незначительными. Поэтому Драко даже не сильно удивился, когда в его «новой» честной жизни ему пришло озарение: ему нравится компания Грейнджер.

Она была умна, начитанна, остроумна, остра на язык и бойка. Она была добра и мила, но одновременно с этим страшна и опасна. Последнее, пожалуй, завораживало больше всего.

Драко как никогда жалел, что не может увидеть её воочию. Хотелось рассмотреть этот новый образ, которого, как бы иронично это ни звучало, он, кажется, никогда толком не замечал, будучи зрячим.

— Малфой?

Кажется, он завис на пару минут, потому что голос Грейнджер теперь доносился из совершенно другой части палаты. Она перебирала склянки, расставляя их в порядке употребления на сегодняшний день.

— Доброе, Грейнджер, — спохватился он, наслаждаясь звуками её мягких шагов, приближающихся к нему.

Тёплая сухая ладонь легла ему на лоб. Драко прикрыл невидящие глаза, чувствуя себя тем самым рыжим уродливым котом, которого она вечно тискала. Он слышал про этого кота — от Пэнси, кажется, которая презрительно фыркала, рассказывая, как Грейнджер таскает своё «страшное животное» повсюду. Тогда это казалось ему очередным поводом для насмешек, но ведь это было тогда.

Наверное, сейчас эта животинка скучала по своей заботливой хозяйке. По её нежным рукам и умиротворяющим поглаживаниям. Он бы точно скучал — подумал Драко с весёлой усмешкой. Было очень приятно думать эти нестандартные, постыдные, необычные, неприемлемые для него думы. Приятно до щекотки в животе, до лёгкого головокружения.

— Вижу, у тебя хорошее настроение. И температуры больше нет, — тихо сказала Гермиона. — Вероятно, это... хорошо.

Она преувеличила степень «хорошести» его состояния, ведь умолчала о паутинке чёрных вен, которые стали расползаться от его левой ноги, уже преодолевших колено и постепенно заходящих на бедро. Она заметила их ещё вчера, когда после приступа не смогла отойти от Малфоя ни на шаг, рассматривая его сильно похудевшее тело. С тех пор заражение сильно продвинулось, но она не смогла заставить себя заговорить об этом.

— Вероятно, — согласился Драко. — Хотя, признаться, я ожидал более восторженной реакции.

— С чего это? — наигранно возмутилась она.

— Из моего чудесного самочувствия вытекает гораздо меньше нервотрёпки для тебя, Грейнджер. А ещё это означает, что я, возможно, соизволю объяснить тебе теорему Фица, раз ты так её и не поняла.

Она тихо фыркнула. Драко довольно улыбнулся.

Возможно, Грейнджер было не менее интересно обсуждать с ним древние руны, зельеварение, падение империй, магические причины известных катаклизмов, теорию магических потоков, историю создания Хогвартса, сравнительный анализ школ волшебства, философию чистокровности (в которой он теперь, чего уж врать, сомневался), тонкости дипломатии между магическими сообществами и даже его немного постыдное увлечение — чтение детских сказок.

Последнее, к слову, вышло совершенно случайно.

Пару дней назад ему стало настолько невыносимо скучно, что ещё одного шуршания старых пергаментов он попросту не выдержал. Он потребовал от Грейнджер подробный отчёт о содержимом её книжных завалов, выслушал пространную лекцию о нескольких исторических трактатах, двух учебниках по зельеварению и совершенно бесполезном, по его мнению, сборнике магловской литературы. А затем выяснил, что среди всего этого добра у неё завалялся нечитанный экземпляр «Сказок барда Бидля».

Тут уж он вцепился в находку, как цербер.

Грейнджер сначала отказывалась, потом возмущалась, затем пыталась убедить его, что он вполне способен самостоятельно развлечь себя чем-нибудь другим. Но Драко был непреклонен. В конце концов, он был слеп уже какое-то время, а потому имел полное право требовать хотя бы немного разнообразия в своём досуге.

Так чтение сказок стало одним из их новых времяпрепровождений.

И, надо признать, довольно приятным.

У Грейнджер оказался на редкость хороший голос для чтения. Она умела менять интонации, изображать персонажей и даже иногда делала паузы в самых неподходящих местах, исключительно чтобы позлить его. Драко, разумеется, возмущался, требовал продолжения и всякий раз заявлял, что сам прочитал бы куда выразительнее, если бы ему только вернули зрение.

Грейнджер на это обычно отвечала, что с нетерпением ждёт такого знаменательного события.

В общем, они неплохо проводили время.

И дальше бы продолжили, но...

Был, должно быть, вечер.

Очередной день без Снейпа подходил к концу. Драко лежал на спине, полуприкрыв невидящие глаза и повернув голову в сторону окна. Он пытался на слух уловить движения соседки.

Правильно говорят: когда теряешь один из органов чувств, остальные обостряются. По крайней мере, в его случае это оказалось чистой правдой. Он научился различать едва слышные шаги Грейнджер, угадывать её настроение по тому, с какой силой она ставит флаконы на тумбочку, и даже определять по шороху страниц, какую именно книгу она читает.

Сейчас она явно чем-то занималась. Сначала послышался шорох, затем негромкий стук, а после — внезапная тишина.

Драко едва заметно улыбнулся.

Судя по всему, наступило время очередной сказки и последующих обсуждений. За последние дни он даже попытался вести своеобразный счёт, чтобы примерно представлять, когда Грейнджер закончит свои дела и переберётся к нему на кровать с книгой. Но тишина длилась уже слишком... долго. И Грейнджер почему-то не спешила.

Драко слышал, как она ерзает на своей кровати, и почему-то не стал первым нарушать эту зыбкую тишину.

— Хочешь, я сегодня прочитаю тебе легенду о призрачном поезде? — наконец предложила она. — Она магловская, но...

— Да, давай, — перебил он.

Его слух безошибочно уловил нервозность в её голосе. Драко тут же захотел её искоренить.

Мягких шагов не последовало, скрипа матраса и знакомого шороха раскрываемой книги — тоже.

Грейнджер осталась на месте.

«— Слыхали ли вы, сэр, о вагоне, что ходит по ветке, которой нет? Не спешите крутить носом — я не из тех, кто морочит голову россказнями о болотных огнях...»

Драко прикрыл глаза.

У неё действительно был замечательный голос. Он даже подумал, что тот прекрасно бы звучал со сцены.

«— Речь о вещи вполне приличной, почти респектабельной, если можно так выразиться о составе, которого не сыскать в «Брэдшоу».

Ветка эта — коротенькая, одноколейная, от развилки близ Малмсбери до станции Тэтбери, что в Глостершире. Закрыли её ещё при покойной королеве, рельсы сняли, шпалы сгнили, и там теперь пасутся овцы, которым решительно всё равно на историю. Но раз в году — в ночь на первое воскресенье ноября, когда туман встаёт от Эйвона и глушит всякий звук, — на платформе, которой давно нет, останавливается вагон третьего класса. Не светится, не грохочет, не воет, упаси боже. Просто стоит себе, и его открытая дверь манит тёплым газовым светом, как камин в дождливый вечер.

Так вот, сэр, был у меня дядюшка — Артур Пенхаллоу, станционный смотритель в Тэтбери, покуда станцию не прикрыли. Человек трезвый, солидный, из тех, кто по воскресеньям читает проповеди вслух, а по будням не доверяет ни одной собаке, что виляет хвостом без причины. И вот что он мне рассказал однажды в Рождество, когда пунш был уже второй, а может, и третий.

Году, стало быть, в шестьдесят третьем — или, ежели угодно, в шестьдесят втором, он всегда путался, — выпал ему обход в ту самую ночь. Туман стоял такой, что фонарь в руке светил ровно на два ярда, и дальше начиналось молоко. Дядюшка мой, надо сказать, не робкого десятка: на войне был, под Аламейном, и с тех пор его, по его собственным словам, не пугало ничего, кроме жены и налоговой инспекции. Идёт он, значит, вдоль насыпи, где рельсы уже сняты, и слышит — не грохот, нет, а этакий мягкий, вежливый скрип, будто кто-то в бархатных туфлях ступает по гравию. Останавливается. Поднимает фонарь.

А перед ним — вагон. Стоит, родимый, поперёк того места, где когда-то была платформа, и дверь отворена. Внутри — свет газовый, жёлтый, ровный, и пахнет оттуда… дядюшка говорил, что пахло углём, кожей и — простите за подробность — мокрой шерстью.

И вот, сэр, самое интересное. На платформе, которой нет, стоит женщина. В пальто с меховым воротником, в шляпке по моде лет сорока давности, и держит за руку мальчика лет семи. Мальчик в матроске, и у него — дядюшка клялся — в руке был билет. Настоящий картонный билет третьего класса, с дыркой от компостера. Женщина оборачивается к нему и говорит — спокойно так, светски, как на приёме у викария:

— Не беспокойтесь, кондуктор. Мы дождёмся следующего. Нам не к спеху.

И тут дядюшка мой, старый дурак, вместо того чтобы перекреститься и уйти, возьми да и ляпни — из чистого профессионального любопытства:

— А куда, простите, следует этот состав?

Женщина улыбнулась. Не жутко, нет — печально, как улыбаются, когда говорят о погоде, а думают о похоронах.

— В Тэтбери, — говорит. — Мы всегда ездили в Тэтбери. Муж там служил на почте. Мы каждое первое воскресенье — к нему.

Дядюшка мой, надо отдать ему должное, сообразил быстро. Потому что в Тэтбери почтовое отделение закрылось в пятьдесят втором, а почтмейстер, мистер Эллоуэй, схоронил жену и сына ещё в сорок первом — бомба попала в поезд, которым они возвращались из Глостера. В тот самый вагон третьего класса.

— Так вы, стало быть, — начал он и осёкся.

— Мы, стало быть, — кивнула она. — Вы не подумайте, кондуктор, мы не жалуемся. Расписание соблюдается, вагон тёплый, а на следующей остановке нас встречают. Единственное неудобство — приходится ждать целый год. Но мы люди терпеливые. Англичане, знаете ли.»

Он слушал, как она меняет интонации, изображая то рассказчика, то старого станционного смотрителя, то незнакомую женщину в пальто с меховым воротником. Иногда Грейнджер делала едва заметные паузы, словно сама оказывалась в том самом туманном Глостершире, среди давно заросших овечьими пастбищами железнодорожных путей.

Драко почти видел всё это.

«— И тут, сэр, вагон этот самый мягко так вздохнул, дверь сама собой затворилась, и состав тронулся — без гудка, без пара, без единого огонька, кроме газового в окне. И растворился в тумане.

— Вот такая история, сэр. Налейте-ка ещё, а? Ночи нынче длинные, а туман от Эйвона, говорят, уже поднимается. И, между нами, я с тех пор в первые воскресенья ноября дома сижу. От греха.»

Когда Грейнджер закончила, он ещё некоторое время молчал.

Ему не хотелось нарушать тишину.

— Это... — она немного замялась. — Легенда о призрачном вагоне из сборника «Без объяснений». Её мне рассказал папа лет восемь назад. После этого я боялась выходить из дома в первое воскресенье ноября.

Она тихо усмехнулась.

— Помню, мама потом так его по дому гоняла...

Драко невольно улыбнулся, представляя. Почему-то эта мысль показалась ему удивительно тёплой.

— Интересно, что сейчас с ними? — произнесла Гермиона уже тише. — Знают ли они о...

Драко почувствовал, как улыбка медленно сползает с его лица. И вдруг ощутил себя последним человеком, который имеет право произнести хоть слово на эту тему. После всего-то, что он наговорил о её родителях когда-то.

Поэтому он промолчал, старательно сосредоточившись на чём-то другом.

Странно, но он так и не услышал привычного шуршания страниц. Наступила тишина, которая постепенно становилась какой-то неправильной.

— По памяти рассказала? — спросил он наконец.

— Да, — напряжённо отозвалась она.

— Ты... — Он запнулся, подбирая слова. Но так и не подобрал. — Ты не видишь?

Ему очень хотелось, чтобы это оказалось неправдой. Чтобы Грейнджер сейчас возмутилась, назвала его идиотом, возможно, доказала бы, что то, что он сморозил — несусветная чушь.

Но со стороны её кровати донёсся всхлип.

— Мне страшно, — прошептала она.

Он никогда прежде не слышал, чтобы ее голос звучал... так. Он не сразу нашёлся с ответом. Да и что тут можно было сказать? Он мог бы напомнить ей, что она не одна, что они обязательно выберутся, уверить, что Снейп наверняка уже нашёл способ им помочь. Но все эти лживые слова звучали до смешного глупо даже в его собственной голове.

— Почему ты не сказала? — спросил он наконец.

— Думала, что так это станет менее реальным.

Она всхлипнула снова, а потом добавила почти сердито:

— Я идиотка.

Драко открыл рот, но ничего не ответил. Салазар, он совсем ничего не понимал в межличностных отношениях. И теперь, даже когда Драко хотел высвободить ее кудрявую голову от всех бед и несчастий, он не мог оказать даже моральной поддержки.

— Драко...

Это было настолько тихо, что ему показалось, будто он ослышался.

— Посиди рядом со мной, пожалуйста.

Просьба прозвучала еще тише, но, на удивление, её он понял.

Уже спустя секунду он осторожно откинул одеяло и спустил ноги с кровати. Левая тут же отозвалась тупой болью, но он лишь поморщился и, придерживаясь рукой за матрас, поднялся.

До её кровати было всего несколько шагов. Двигаясь медленно, он нащупал свободной рукой сначала ширму, а затем и край соседней койки.

Драко уперся в край матраса и осторожно опустился на него. Так же, как Грейнджер садилась возле него все эти дни.

Он некоторое время сидел молча, не зная, что делать дальше. Ему хотелось увидеть её лицо — хотя бы понять, плачет ли она, насколько сильно, что именно заставило её попросить его о таком. Но темнота не оставляла ему ничего, кроме звуков и осторожных движений.

Он протянул руку, неуверенно пошевелил пальцами, пока не коснулся её ладони.

Гермиона тут же схватила его за руку. Так крепко, словно он спасал ее от утопления.

Драко вздрогнул от неожиданности, но не попытался высвободиться. Напротив, чуть крепче сжал её пальцы.

— Всё хорошо, — произнёс он, хотя понятия не имел, так ли это.

— Нет, — прошептала она.

— Ладно. Тогда не всё хорошо.

Он попытался придать голосу привычную насмешливую интонацию, но вышло не слишком убедительно.

Грейнджер не ответила. Только продолжала сжимать его руку, и Драко чувствовал, как под его пальцами мелко дрожат её ладони.

Он понятия не имел, что говорить. Драко никогда не утешал людей. Не помнил, чтобы кто-то из его близких вообще нуждался в подобных утешениях. В его семье предпочитали не показывать слабость, а если уж кто-то (он) не справлялся, ему предлагали собраться с силами и перестать позориться.

Но Грейнджер сейчас не нуждалась в нравоучениях. И уж точно не в его попытках объяснить, что бояться глупо.

— Я тоже боюсь, — наконец признал он очевидное.

Её пальцы на мгновение сжались сильнее.

— Знаю, — тихо сказала она.

— Ну..., — попытался он, — ты хотя бы делаешь это тихо и безболезненно. Еще одного урагана эта палата не переживет.

Она слабо выдохнула. Если бы Драко постарался, возможно, в этом звуке он разобрал бы слабый смешок.

Он провёл большим пальцем по её костяшкам. Движение получилось неловким, и он точно бы не сделал этого в здравом уме и трезвой памяти.

Но Драко уже решил для себя, что теперь будет делать только то, что действительно захочет.