Просто Гарри? (гет)

Спальня девочек на Слизерине оказалась совсем не такой, как представляла себе Джинни Уизли, читая письма братьев. Вместо сырых каменных стен — кровати под балдахинами из зелёного шёлка, мягкие ковры, большие окна с видом на озеро, где проплывали серебристые тени русалок.

Но уют не приносил покоя. Джинни лежала на кровати, глядя в потолок, и в который раз прокручивала в голове распределение. Шляпа крикнула «СЛИЗЕРИН!» — и её мир рухнул.

Она до сих пор не могла поверить, что это произошло. Всю дорогу в Хогвартс Джинни уговаривала себя: «Гриффиндор, только Гриффиндор. Все Уизли были там. Мама будет гордиться. Папа обрадуется. Рон и братья будут рядом». Но шляпа, едва коснувшись её рыжих волос, заговорила иначе.

«Непростая, — прошептала шляпа ей на ухо. — Много амбиций. Много обиды. Хочешь доказать, что ты не просто «младшая сестренка»? Слизерин поможет тебе стать сильной».

«Нет! — мысленно закричала Джинни. — Только не Слизерин! Там же злые волшебники, Пожиратели смерти… Моя семья… что они подумают?»

«А что ты сама думаешь? — спросила шляпа. — Ты боишься их осуждения больше, чем собственного пути?»

Джинни не успела ответить. Шляпа, не дожидаясь её согласия, рявкнула на весь зал: «СЛИЗЕРИН!»

И всё. Тишина. Сотни глаз уставились на неё. Она чувствовала, как горит лицо, как дрожат колени. Она не хотела идти к зелёно-серебряному столу. Она хотела провалиться сквозь землю. Но ноги сами понесли её вперёд.

Братья смотрели на неё как на предательницу. Фред и Джордж — те, кого она любила больше всех, — замерли с открытыми ртами. Перси поправил очки, будто надеялся, что ослышался. А Рон… Рон, который всегда был рядом, теперь даже не смотрел в её сторону. Он сидел, уставившись в пустую тарелку, и его уши побагровели — верный признак, что он вот-вот взорвётся от стыда и злости.

А Гарри Поттер… Гарри даже не взглянул на неё. Он перешёптывался с той маглорождённой, Грейнджер, и с Малфоем, который, как ни странно, оказался в Гриффиндоре.

«Почему он не смотрит на меня? — в отчаянии думала Джинни. — Я не просила Слизерин. Теперь он никогда не посмотрит. Кто захочет связываться со слизеринкой из семьи Уизли, которая ненавидит тёмных магов? Я для него теперь враг. И мамины слова — пустой звук».

Она вспомнила, как мама в последние годы часто и подолгу говорила о Гарри Поттере. Это случалось за ужином, когда отец приносил вечернюю газету с его фотографией. Или перед сном, когда мама заплетала Джинни косички.

— Ты только посмотри на него, Джинни, — Молли брала в руки старый номер «Ежедневного пророка». — Мальчик-Который-Выжил. Он победил самого Тёмного Лорда, когда был младенцем. А теперь он одинокий, без родителей.

— Говорят, он живёт у маглов, в чулане под лестницей, — продолжала Молли, печально качая головой. — Бедный мальчик. Ему так нужна семья. Тёплая, большая семья… такая, как у нас.

— Но у нас и так много детей, мам, — робко возражала Джинни.

— Ещё один не помешает, — улыбалась Молли и хитро смотрела на дочь. — А ты вырастешь хорошенькой, Джинни. Я уверена, когда вы встретитесь, он обязательно обратит на тебя внимание. Такая славная рыженькая девочка — кто же устоит?

Она трепала Джинни по волосам и добавляла:

— Ваши судьбы переплетены. Вы оба выжили. Ты — в семье с кучей братьев, он — в одиночестве. Вместе вы будете сильны. Запомни мои слова.

Сначала Джинни воспринимала эти разговоры как сказку. Потом — как обещание. А теперь, глядя на Гарри, который даже не замечал её, она чувствовала только холодную обиду.

«Он даже не посмотрел на меня. И теперь не посмотрит никогда. Потому что я — слизеринка. Для него, для Рона, для всей моей семьи я чужая. Предательница крови. Просто «младшая сестра Рона», да ещё и та, которая выбрала неправильную сторону. А Рон теперь его друг. Я осталась за бортом. И мамины сказки — лишь иллюзия».

Джинни закрыла глаза. Слёз не было — только глухая боль в груди. Она оказалась не там, где мечтала. И теперь её судьба — быть изгоем среди своих и чужой среди чужих.

Где-то на дне сундука лежал старый дневник, найденный в одной из книг, купленных для Хогвартса. Иногда, когда она злилась или расстраивалась, страницы начинали пахнуть чем-то сладковатым, и в голове появлялись мысли, которых раньше не было.

«Они все тебя недооценивают, — шептал невидимый голос. — Ты можешь быть сильной. Ты можешь брать то, что заслуживаешь».

Первые дни в подземельях

Слизеринцы встретили её настороженно. Панси Паркинсон, капитан квиддичной команды, быстро взяла её под крыло — не из доброты, а из прагматизма: новый игрок — это хорошо.

Но Джинни чувствовала, что к ней относятся как к бедной родственнице. Особенно когда увидела, с какими красивыми вещами ходят её однокурсницы. У Миллисенты Булстрод была старинная заколка с изумрудами — подарок бабушки. У Дафны Гринграсс — перья с серебряными наконечниками.

Однажды, когда Миллисента оставила заколку на тумбочке и ушла в душ, Джинни почувствовала странный импульс. Голос в голове прошептал: «Возьми. Она не заметит. У неё много таких. А у тебя — ничего».

Заколка перекочевала в карман, а потом в сундук. На следующий день она «случайно» взяла шарф Трейси Дэвис, который валялся на стуле в гостиной. Только две вещи. Больше она не брала — внутри что-то противилось, но дневник настойчиво шептал: «Это только начало».

Однако воровство быстро перестало приносить удовлетворение. Джинни хотелось большего — страха, уважения, признания. Она начала исподтишка язвить, и её колкие замечания достигали цели лучше любого проклятия.

Сначала это были мелкие стычки с однокурсницами. Трейси попросила подвинуться за столом — услышала ледяное: «Займи другое место. Их здесь много. Или у тебя проблемы с поиском свободных стульев?» Дафна поинтересовалась, правда ли, что все Уизли такие бедные — получила ответ: «А правда, что все Гринграссы такие бестактные? Или это только ты?»

Потом Джинни переключилась на старшекурсниц. Третьекурсница Виолетта, известная своим острым языком, однажды в гостиной заметила: «И зачем только Панси привела в команду эту выскочку из гнезда Уизли?» Джинни не стала кричать. Она медленно подошла, посмотрела ей прямо в глаза и тихо произнесла: «У меня пять братьев. Они научили меня одному правилу: если кто-то обижает мою семью — он пожалеет. У тебя есть братья? Нет? Тогда тебе некому будет жаловаться».

Виолетта побледнела. Девушки вокруг замерли. Джинни улыбнулась — холодной, не предвещающей ничего хорошего улыбкой — и отошла.

Четверокурсница Астория Гринграсс, старшая сестра Дафны, попыталась заступиться. Она нашла Джинни в библиотеке и строго сказала: «Ты слишком много позволяешь себе, Уизли». Джинни даже не подняла головы от книги: «А ты, Астория, пришла мне угрожать? Мне показалось, или ты действительно сейчас это сделала? Потому что, если да…» — она подняла взгляд, и Астория невольно отступила. «Я просто… предупреждаю», — пробормотала та и поспешила уйти.

Пятикурсница Эмили попыталась высмеять Джинни в гостиной при всех, назвав её «рыжей оборванкой». Джинни тихо ответила: «Ты, Эмили, похоже, забыла, что бывает с теми, кто оскорбляет семью Уизли. Может, мне напомнить? Фред и Джордж с удовольствием проведут с тобой воспитательную беседу. Или я сама объясню тебе правила поведения». Эмили натянуто усмехнулась и отвернулась — и больше не подкалывала.

Самое запоминающееся случилось в гостиной, когда Миллисента Булстрод попыталась занять кресло у камина, которое Джинни считала «своим». Джинни не стала кричать. Она спокойно произнесла: «Миллисента, ты уверена, что хочешь сесть именно здесь? Кресла имеют свойство… мстить. Особенно если их занимают без спроса». Миллисента замерла. Ледяной голос пробрал до мурашек. «Я… просто хотела…» — «Понимаю, — перебила Джинни. — Ты хотела проверить мои границы. Теперь ты их знаешь. Найди другое место».

Миллисента отошла. В гостиной воцарилась тишина. Джинни обвела взглядом замерших девушек: «Есть ещё желающие проверить моё терпение?» Никто не ответил. Несколько старшекурсниц, раньше перешёптывавшихся за её спиной, теперь старались не встречаться с ней глазами.

С этого дня Джинни перестала быть для слизеринок просто «бедной родственницей». Её боялись. Не за грубую силу — за холодную, уверенную жестокость, сквозившую в каждом слове. И дневник на дне сундука довольно вибрировал, подогревая её уверенность. «Они слабые, — шептал голос. — А ты сильная. Ты можешь взять всё, что захочешь».

Джинни слушала и улыбалась. Но где-то глубоко внутри, под слоями обиды и злости, тосковала маленькая рыжая девочка, которая просто хотела, чтобы её заметили. И чтобы Гарри Поттер наконец посмотрел в её сторону.

Разговор с братьями

Вечером того же дня, когда Джинни возвращалась в гостиную Слизерина, её перехватили Фред и Джордж. Они стояли на лестнице, и их лица были непривычно серьёзными.

— Нам нужно поговорить, — сказал Фред.

Джинни замерла. Фред и Джордж — её любимые братья. Они никогда не дразнили её, как Рон, и не читали нотаций, как Перси. В детстве, когда кто-то обижал её, именно они первыми вступались. Когда она боялась темноты, они придумывали забавные истории про ночных рыцарей. А когда она впервые упала с метлы, они не смеялись — подняли, отряхнули и сказали: «Ничего, в следующий раз получится». Джинни уважала их больше всех в семье. И сейчас она не могла им солгать.

— Я знаю, о чём вы, — тихо сказала она, опустив глаза. — О заколке и шарфе. И о моих вспышках.

— Панси рассказала, что ты накричала на Дафну, а на Миллисенту навела «Локомотор Мортис». Это правда? — мягко, но без осуждения спросил Джордж.

Джинни кивнула:

— Я не знаю, что на меня нашло. Просто обидно: у них всё есть, а у меня ничего. Красивые вещи, дорогие перья. А я хожу в старых мантиях, перешитых из папиных. И все на меня смотрят как на бедную родственницу. А Гарри Поттер даже не смотрит в мою сторону, хотя мама говорила…

Фред присел на корточки, чтобы видеть её лицо:

— Что говорила мама?

— Что мы предназначены друг другу, — выпалила Джинни, и слёзы навернулись на глаза. — Что он обязательно обратит на меня внимание, потому что я хорошенькая и рыженькая. Она говорила это годами. Я поверила. А теперь я слизеринка. Для него я враг. Он никогда на меня не посмотрит.

Фред обнял её за плечи:

— Джинни, мама желает тебе добра, но она иногда слишком много воображает. Гарри Поттер не обязан на тебе жениться только потому, что ты Уизли. Твоя судьба — твоя, а не мамина. Ты не должна жить чужими мечтами.

— Но я хочу, чтобы он меня заметил, — прошептала Джинни. — Не как «младшую сестру Рона», а как Джинни.

— Заметит, — уверенно сказал Джордж. — Но только если ты будешь собой, а не той девочкой, которую придумала мама. У тебя есть талант к квиддичу, характер, ум. Но воровство и проклятия не сделают тебя привлекательнее. Наоборот, когда Гарри узнает, что ты творишь… что он подумает?

Джинни представила: Гарри смотрит на неё с презрением. У неё сжалось сердце.

— Фред, Джордж, — тихо сказала она. — Иногда мне кажется, что кто-то другой говорит моим голосом. Я злюсь, хочу сделать им больно, взять их вещи… но потом мне стыдно. Вы верите мне?

— Верим, — сказал Фред. — Ты наша сестра. Ты не злая, ты просто запуталась.

— Но завтра же вернёшь всё, что взяла, — твёрдо добавил Джордж. — Извинишься. Скажешь, что перепутала. И больше никогда не бери чужого. Если что-то нужно — скажи нам. Мы скинемся, купим. Или поможем заработать.

— А если не примут извинения?

— Примут, — усмехнулся Фред. — Иначе им придётся иметь дело с нами. А мы умеем убеждать.

Джордж кивнул:

— И перестанешь кидаться проклятиями. «Локомотор Мортис» на Миллисенте — это было слишком.

— Перестану, — пообещала Джинни, вытирая слёзы. — Вы правы. Я — Уизли. Мы бедные, но честные.

— Вот это наша Джинни, — улыбнулся Джордж и взъерошил ей волосы. — А с Гарри… всему своё время. Может, он однажды увидит в тебе не факультет, а человека. А может, и нет. Но ты должна быть счастлива независимо от него.

— Спасибо, — искренне сказала Джинни, обнимая братьев. — Вы самые лучшие.

— Мы знаем, — хором ответили близнецы, и напряжение исчезло.

— Только никому не говорите, что я плакала.

— Наше слово — молния, — торжественно произнёс Фред.

— Быстрая и смертоносная, — добавил Джордж. — И в полной тишине.

Они рассмеялись — впервые за эту тяжёлую неделю. Джинни почувствовала, что, возможно, ещё не потеряна.

Возврат вещей и квиддичный отбор

На следующее утро Джинни вернула заколку Миллисенте, а шарф — Трейси. Извинилась, сказала, что перепутала. Они не поверили, но приняли извинения. Джинни чувствовала опустошение, но одновременно — словно с плеч свалилась тяжёлая ноша. Она больше не пряталась, не оглядывалась, боясь разоблачения. Теперь она могла смотреть однокурсницам в глаза. И хотя они по-прежнему держали дистанцию, во взглядах уже не было прежнего холода.

Впереди ждал квиддич.

Когда Джинни узнала, что Панси собирает новых игроков, то подошла к ней после обеда, когда та сидела в гостиной с книгой в руках.

— Панси, можно тебя на минуту? — Джинни мяла край мантии.

Панси лениво прищурилась:

— Если хочешь снова грубить — не трать моё время.

— Нет, — Джинни выпрямилась. — Я хочу попасть в команду. На просмотр.

Панси усмехнулась:

— Ты? Первокурсница? В команду Слизерина? Да ты хоть метлу в руках держала?

— С пяти лет, — твёрдо ответила Джинни. — Мои братья — Фред и Джордж. Я не хуже. А может, и лучше.

Панси прищурилась, но в её глазах загорелось любопытство.

— Допустим. Но почему я должна тебе верить?

— Дай мне шанс. Всего один маленький. Если я не покажу результат — больше не подойду. Обещаю.

— Обещания Уизли стоят недорого, — фыркнула Панси, но после паузы добавила: — Но ладно. Завтра после обеда. Не опаздывай.

На следующий день Джинни пришла на стадион за час до назначенного времени — боялась опоздать, боялась, что школьная метла окажется сломанной. Она стояла у входа и смотрела на пустое поле, где ветер гнал по траве золотистые волны.

Ровно через час появились трое претендентов: второкурсник, хваставшийся, что «отец играл за сборную», третьекурсница, которая, по словам Панси, «летала как утюг», и первокурсник Блейз, смотревший на Джинни свысока.

— Сначала — скорость, — объявила Панси. — Два круга. Кто быстрее — проходит дальше.

Джинни взяла старую облезлую метлу. Блейз усмехнулся, показав свою новенькую.

— А на такой только ворон пугать, — бросил он.

Джинни промолчала. Она вспомнила, как гоняла по двору Норы на метле, которая была старше её самой.

— Начали!

Она рванула вперёд. Метла вибрировала в такт дыханию, наклонялась, когда она хотела повернуть, ускорялась, когда она сильнее сжимала древко. Это был не просто полёт — это был танец. Второкурсник отстал на первом круге. Третьекурсница завиляла на втором. Блейз держался неплохо, но слишком осторожничал. Джинни обогнала его на полкруга и финишировала первой.

Панси кивнула.

— А теперь — снитч, — сказала она, доставая золотой шарик. — Ловите. Время — десять минут. Кто первый поймает тот — считай, в команде.

Снитч взмыл вверх. Джинни взлетела следом. Он метался, нырял между колоннами, прятался в тенях. Блейз бросился в погоню, но был слишком медленным. Джинни рисковала: летела под самую крышу, где шпили могли распороть живот, и над самой землёй, где можно было разбиться.

На пятой минуте снитч замер у самой земли. Блейз нырнул к нему, но Джинни была быстрее. Она спикировала, вытянула руку — и схватила его в двух дюймах от пальцев соперника.

— Есть, — выдохнула она, приземляясь.

Тишина. Блейз смотрел с ненавистью. Панси медленно спустилась с трибуны, взяла снитч.

— Ты в команде, Уизли. Поздравляю. Ты — самый молодой ловец Слизерина за последние сто лет.

Джинни сдержала улыбку — Панси не любила слабость.

— Спасибо.

— Не благодари. Завтра — первая тренировка. Не опаздывай.

Джинни осталась одна. Сжимая в кармане воображаемый снитч, она смотрела на пустое поле и улыбалась. Впервые за эту безумную неделю — искренне.

«Я в команде. Я — ловец Слизерина. И Гарри когда-нибудь заметит меня. Не как «младшую сестру Уизли», а как соперницу. Как равную».

Она взлетела ещё на один круг — просто так, для удовольствия.

Финал

Всю эту безумную неделю Джинни украдкой наблюдала за Гарри. Каждый день за завтраком, каждый вечер за ужином она искала его взглядом. И с каждым днём он менялся — не в лучшую сторону.

Сначала — круги под глазами. Потом — бледная, почти серая кожа. Потом — рассеянный взгляд в одну точку. Гермиона и Драко выглядели так же. Невилл Лонгботтом, обычно тихий и спокойный, тоже казался вымотанным.

Но Рон… Рон был другим. Румяный, веснушчатый, с аппетитом уплетал сосиски, смеялся над своими шутками, громко обсуждал квиддич. Казалось, он не замечал состояния друзей. Джинни знала брата: когда он сыт и доволен, его ничто не может вывести из равновесия.

«Странно, — думала Джинни. — У него отработки у Филча, он возвращается поздно, но выглядит выспавшимся. А у них нет наказаний — почему же они так измучены?»

Особенно её поражал Гарри. Его взгляд становился стеклянным, отстранённым. Он почти не улыбался. Даже когда Рон пытался его рассмешить, Гарри лишь выдавливал слабую усмешку и снова утыкался в тарелку.

«Он болен? Или что-то случилось?»

Она хотела подойти, спросить, но каждый раз останавливала себя. Она — слизеринка, он — когтевранец. Между ними — стена, которую она сама возвела. И потом: «Привет, Гарри, ты выглядишь ужасно» — он посмотрит с подозрением, решит, что лезет не в своё дело. Лучше молчать.

Но молчать было тяжело. Гермиона, всегда бодрая и энергичная, теперь передвигалась по коридорам словно во сне. Джинни слышала краем уха, что у неё идёт особая проверка у Флитвика. У Гарри — у Снейпа, у Драко — у мадам Помфри, у Невилла — у Спраут.

«Они проходят через что-то трудное, — поняла Джинни. — Что-то, что выматывает их сильнее любых наказаний. Все, кроме Рона. Он почему-то не участвует».

И в этом она вдруг почувствовала странное облегчение. Её собственные проблемы — воровство, ссоры, угрозы — казались мелкими по сравнению с тем, что происходит с ними. Они бьются за что-то важное, а она крадёт заколки.

— Что-то не так, Уизли? — окликнула Панси, заметив, что Джинни уставилась в сторону когтевранского стола.

— Всё в порядке, — соврала Джинни и отвернулась.

В голове созрело решение: она станет лучше. Не ради Гарри — ради себя.

В пятницу вечером, когда Джинни возвращалась в гостиную, она столкнулась с Гарри и Гермионой. Оба выглядели так, будто их выжали. Гермиона еле держалась на ногах, под глазами — глубокие тени. Гарри был бледен, с красными от недосыпа глазами, мантия свисала с плеч незастёгнутой.

Рядом, чуть позади, шёл Рон — свежий, бодрый, с аппетитом жующий шоколадную лягушку. Он что-то весело говорил, но Гарри и Гермиона, казалось, его не слышали.

Гарри что-то искал в сумке — движения замедленные, механические. Заметив Джинни, поднял голову.

— Джинни? — голос усталый, но без отчуждённости. — Ты… в порядке?

Джинни опешила. Он спросил её, когда сам выглядел так, будто вот-вот упадёт. Он знал — Рон рассказал. Но в его глазах не было презрения, только усталое понимание.

— Да… в порядке, — ответила она, чувствуя, как колотится сердце. — А ты? Ты выглядишь… Гарри, с тобой всё в порядке?

Он удивился. На мгновение в его глазах мелькнула благодарность — и тут же потухла.

— Всё нормально. Просто много учёбы. Спасибо, Джинни.

Рон оторвался от шоколадки и весело добавил:

— Да ладно, Гарри, он просто скромничает. У них там, у когтевранцев, программа такая — волосы дыбом. А я, слава Мерлину, отделался лёгким испугом. Филч, конечно, зверь, но зато спать ложусь вовремя.

Он рассмеялся собственной шутке, но Гарри и Гермиона не улыбнулись. Гермиона на мгновение прикрыла глаза, словно борясь с головокружением.

— Рон, давай не сейчас, — тихо сказала она.

— Ладно-ладно, — Рон пожал плечами и отправил в рот ещё кусочек.

Гарри кивнул и пошёл дальше. Гермиона, проходя мимо, бросила на Джинни короткий оценивающий взгляд и тоже кивнула. Рон, прихлёбывая тыквенный сок из фляги, потопал за ними.

Они скрылись за поворотом. Джинни смотрела им вслед и думала. Думала о том, что мама была не совсем права. Гарри Поттер не обязан ей нравиться, а она — ему. Но она может стать лучше. Ради себя. Ради того, чтобы однажды, когда он посмотрит на неё, он увидел не слизеринку, не воровку, не «младшую сестру Рона», а человека, который прошёл через ошибки и исправился.

И ещё она думала о том, как странно устроен мир. Рон, вечно жалующийся на учёбу, отбывающий наказание у Филча, — свеж и счастлив. А Гарри, Гермиона, Драко, Невилл — самые прилежные — вымотаны до предела.

«Может быть, — подумала Джинни, — счастье не в том, чтобы быть лучшим. А в том, чтобы вовремя остановиться и просто порадоваться жизни».

И это было лучше, чем любая заколка с изумрудами. И лучше, чем шёпот старого дневника, который она решила больше не открывать.