Вопреки всему (гет)

Драко мерил широкими шагами комнату. Ему казалось, что он находится в каком-то фантасмагорическом сне, в петле времени, из которой не может выбраться. Он не мог понять, как его жизнь могла превратиться в это. В какой момент всё пошло наперекосяк, и была ли у него хоть когда-нибудь свобода воли, чтобы изменить это течение. Есть ли эта свобода сейчас?

Ему казалось, что он сходит с ума. А может быть — уже? Каковы критерии нормальности? Как он может быть доподлинно уверен, что находится в сознании, что это всё не бред или не сон?

Единственное, что удерживало Драко в нормальности — была скука. Он смертельно завидовал матери, завидовал, что не может уйти в себя, погрузившись полностью, уйти в свой мир, забыться. Он напивался до беспамятства, он пробовал всякие зелья, но молодому сильному организму всё было нипочем — вскоре он полностью приходил в себя. И приходилось брать себя в руки и питаться, соблюдать гигиену… Ведь даже саморазрушение оказалось скучным и непростым делом. А минимальная забота о себе — это было хоть каким-то разнообразием в унылых беспросветных буднях.

Основным мерилом его реальности стала боль. Такая чистая, яркая, незамутненная боль, какой не бывает даже от сильнейшего Круцио. Когда начинался очередной приступ — Драко казалось, что он взмывает вверх. Возможно, так оно и было — свидетелей, кто мог бы рассказать об этом, ведь не было.

Все начиналось постепенно: он вдруг чувствовал каждую клеточку кожи. Сначала — будто маленькие редкие уколы ледяных игл повсюду. Но вот их становится всё больше и больше, и этот пронзительный лед настолько нестерпим, что уже он сам — обжигающее пламя. И вот распростёртый Драко, ощущая всю свою кожу пылающей внешней оболочкой, начинает чувствовать ЭТО.

Оно приходит изнутри, меняя местами ощущение телесного и внетелесного. Теперь Драко точно знает, что то, что заключено под кожей — это внешнее, чуждое, стремящееся вытеснить его, Драко. А мир снаружи — это теперь он сам, стремительно сжимающийся в исчезающую точку.

Приходя сиянием изнутри, из сердца, это чуждое начинает давить на человеческую оболочку, сжимая её, пытаясь раздавить. Сквозь закрытые веки Драко чувствует свет, нестерпимое сияние, идущее изнутри и заполняющее всё вокруг. Этот свет — это огонь, страшный жар, которые просто невозможно вытерпеть.

И Драко кричит. Кричит так громко, как только может. Этот крик невозможно сдерживать, он естественен, как само существование. Он начинается в самом естестве его человечности, чистый, громкий звук, приносящий забытье и сладкое безвременье.

Когда Драко приходит в себя — он всегда обнаруживает какое-то новое изменение в своей внешности: чешуйку, свечение глаз или новый ороговевший участок кожи.

Но в этот раз что-то пошло иначе. Уже привычное жжение кожи не сменилось адским жаром, а переросло в головную боль.

Драко забился в угол своей спальни и, судорожно сжимая виски ослабевшими пальцами, позвал домовика:

— Варнава!

Старый домовик немедленно появился, отвесив церемонный поклон.

— Сэр, хозяин, чего изволите?

— Зелье! Снимающее боль… У нас что-нибудь осталось?

— Простите, хозяин, вы допили последний флакон ещё весной…

— Мерлин! — простонал Драко. Он сидел, поджав ноги, слабо раскачиваясь из стороны в сторону. Это монотонное движение на короткие мгновения будто бы давало облегчение.

— Трикси варила недавно настойку болиголова. Вы же помните, как ваша матушка… — начал бормотать старый домовик.

— Неси! — рявкнул Драко. Боль становилась всё сильнее, сдавливая чугунным обручем затылок. Драко прилагал неимоверные усилия, чтобы не начать тоненько поскуливать, когда пульсация болевых импульсов отдавалась, казалось, молниями в затылке и искрами под веками.

Через несколько секунд старый Варнава появился, крепко держа за руку хрупкую домовушку не менее почтенного возраста. В другой руке Трикси сжимала ручку котелка, в котором что-то булькало.

Драко попытался встать, но новый спазм скрутил его, и он со стоном сполз по стене обратно на пол. Варнава призвал поильник с длинным носиком, из которого госпожа поила наследника бульоном, когда тот хворал в детстве. Остудив отвар, домовик перелил немного в поильник и поднес к Драко.

— Вот, сэр, выпейте.

Драко, дрожащей рукой взялся за сосуд и сделал несколько глубоких глотков.

Ему показалось, что на секунду боль пропала. Он даже попробовал улыбнуться испуганным домовикам, как вдруг новый спазм, гораздо мощнее всех предыдущих, обрушился на беднягу. Выронив остатки отвара, Драко упал навзничь на пол. Его тело били крупные судороги, он катался по полу в конвульсиях, слепо царапая пальцами лицо.

Но ничего этого Драко уже не чувствовал и не осознавал. Он плыл в матовом золотистом мареве, которое было таким мягким и тёплым, словно пушистая лебяжья перина, когда не нужно никуда вставать и можно еще немного понежиться в постели. Это марево, словно туман, представлялось холодным и влажным и зябким, а на деле оказалось теплым и по-домашнему уютным. Драко с наслаждением потянулся, растягивая занемевшие мышцы. Он чуть не застонал от наслаждения и этой сладостной истомы.

Он попытался оглядеть себя, но почему-то это никак ему не удавалось — лишь смутный блестящий силуэт, словно в расфокусе, терялся в плотном мареве. Нет, так нет, подумал Драко и осмотрелся. Пространство вокруг определенно не было равномерным, однако все очертания скрадывались, расплываясь абстрактными плавными линиями.

Впереди Драко увидел свет. Что-то наподобие маленького теплого солнечного зайчика летом на стене. Подумав о том, что ему хотелось бы рассмотреть его ближе — Драко заскользил в направлении яркого пятнышка.

Это было удивительное ощущение — он словно бы плыл по воздуху, держась на нем как на воде. Тёплые «волны» — воздушные завихрения — приятно щекотали живот или что там было вместо него. Двигаясь к свету, Драко научился замедлять и ускорять свое движение, «нырять» и крутиться в этом полёте-заплыве.

Когда он наконец приблизился к свету — Драко не знал, прошло пять минут или пять лет — его как бы втянуло внутрь этого светящегося пятнышка.

— Ух ты! — было ощущение быстрого падения, только наоборот — какого-то вознесения.

Переведя дух, Драко осмотрелся. Эти стены и аскетичная обстановка помещения были ему знакомы. Точно! Внизу на кушетке, закрыв глаза, лежала Нарцисса. Драко испугался, что она умерла, но — нет, подлетев поближе, он различил дыхание, колышущее грудь.

Успокоившись, Драко полетал по комнате, раздумывая о том, какой же необычный сон ему приснился. Когда ему надоело летать, а вокруг решительно ничего не происходило, он попробовал устроиться в ногах матери на одеяле. К его удивлению, это ему удалось и он словно кот, большой и крылатый кот, свернулся калачиком.

Он резко проснулся от животного ужаса, сдавившего сердце — не понимая, где он и что происходит. В начинающихся сумерках тело на кровати билось в чудовищных судорогах. Не помня себя от ужаса, Драко закричал громко-громко. Казалось, все пространство завибрировало от этого нечеловеческого вопля. Тут же дверь в палату открылась, и внутрь поспешно вбежали несколько человек в желтых мантиях. Они зажгли свет и наколдовали веревки, которыми привязали Нарциссу к постели. Они резко переговаривались, суетились, бегали туда-сюда, звеня какими-то склянками.

Драко, носясь под потолком раненным зверем, не мог разобрать их слов, да он и не вслушивался, подгоняемый паническим ужасом.

Однако одна фраза все же пробилась в его воспаленное сознание:

«Клиническая смерть».

— Смерть? Смерть! Клиническая смерть… Клиническая! — бормотал он как одержимый, уже чувствуя, как его выкидывает отсюда, тянет куда-то обратно, в тело, на холодный и мокрый паркет в кровавых разводах, где двое старых перепуганных домовиков держат на тощих коленках голову своего молодого хозяина. Старик гладит его по голове, напевая странную песенку на неведомом языке, а старушка смачивает зеленоватым раствором множественные ссадины и порезы.

* * *

Как Гарри ни возмущался, но "Дело невинно убиенной курицы", как торжественно назвал его языкатый Симус Финниган, поручили именно их группе. Эта новость мгновенно облетела весь Аврорат, и не ржал над неудачниками только ленивый. Гарри, конечно, не рассчитывал, что их группе, только недавно сформированной, большая часть членов которой были ровесниками самого командира, то есть новичками, недавними выпускниками аврорской академии, сразу же начнут давать серьёзные дела, но и на такое издевательство не рассчитывал.

Лишь один из их шестёрки — Конрад Беркли был старше Гарри на три года. Добродушный увалень, чем-то похожий на Невилла Лонгботтома, получил тяжёлое ранение во время стажировки, сразу после выпуска из академии. Их группе тогда пришлось участвовать в облаве на оборотня, повадившегося рвать глотки маглам. Пока другие стажёры азартно прочёсывали лес, в надежде отыскать оборотня, Конраду не повезло — оборотень нашёл его первым. Спрыгнув с дерева на спину не ожидавшего нападения с этой стороны новичка, вервольф в своей звериной ипостаси вознамерился, как обычно, перегрызть горло мальчишке, и только увесистые кулаки Конрада и многолетние занятия в магловской секции бокса спасли ему жизнь. Против оборотня в волчьей форме палочка практически бесполезна, "Ступефаи" для них что слону дробина. А непростительные стажёрам было запрещено использовать.

Вырубив противника, Конрад сумел продержаться до прибытия подмоги и не истечь кровью. Самые страшные раны пришлись на ноги. Долгое время целители в Мунго опасались, что парень мог заработать ликантропию, но и здесь ему повезло — раны были нанесены когтями, а не зубами. Процесс заживления шёл очень медленно, колдомедикам пришлось помучиться, соединяя порванные связки и кровеносные сосуды. Какое-то время после реабилитации ему пришлось работать исключительно с бумагами, а о рейдах и речи не было. Но упорные тренировки и железная сила воли помогли Конраду вернуться в строй. Теперь только лёгкая хромота напоминала о полученном ранении.

Во время первого знакомства со своей группой Гарри смущённо предположил, что вряд ли Конраду придется по душе подчиняться командиру младше его самого на три года, и, возможно, будет лучше, если именно Беркли выберут командиром. В ответ Поттер получил от ухмыльнувшегося Конрада дружеский хлопок по плечу, от которого у него колени подогнулись, и искреннее заверение, что "этот геморрой ему и нафиг не нужен".

Вторым членом группы был маглорожденный когтевранец — Грегори Причард, на год старше самого Поттера. Тихий, незаметный парень лишился обоих родителей во время легендарного путешествия Гарри с друзьями по лесам в поисках крестражей. Распоясавшиеся Пожиратели в этот период убивали маглов пачками. Самого Грегори спасло лишь то, что в этот момент его не было дома. Целый год ещё более замкнувшегося в себе парня прятали от егерей товарищи по факультету. После победы вопрос выбора профессии перед Причардом даже не стоял. У него было одно желание — отомстить тварям, убившим его родителей.

Тихий, умный парнишка стал незаменимым помощником Гарри во время планирования операций и неиссякаемым источником информации.

Ещё одним членом группы был рыжий ирландец — Патрик Рендел. Гриффиндорец, однокурсник Колина Криви и Джинни — он обладал жизнерадостным, веселым характером и огромным шилом в заднице. Самый маленький, как по росту, так и по возрасту, Патрик являлся вечным двигателем группы и душой компании. Гарри шутя дразнил весёлого рыжика "восьмым Уизли".

Последними членами группы были хорошо известные Поттеру по Хогвартсу однокурсники — Дин Томас и Симус Финниган. Семь лет школьной дружбы ребят переросли после войны практически в братские узы. В то время, когда, спасаясь от егерей, Дин вместе с другими беженцами прятался в лесах, дом его родителей подожгли Пожиратели. Слишком поздно появившиеся на месте происшествия родители Симуса сумели спасти из горящего дома только маму Дина. Выходив и вылечив её, Финниганы, рискуя собой, прятали Томасов у себя в поместье вплоть до самой победы. Это событие объединило двух друзей ещё больше, и теперь совершенно непохожие друг на друга спокойный и рассудительный мулат и веснушчатый шалопай-ирландец могли перегрызть горло любому, кто осмелится усомниться в том, что они — братья.

* * *

Приняв заявление у жителя Хогсмида, пожилого волшебника, который, вытирая слёзы, жаловался, что какой-то изувер убил всех его курочек, авроры, разумеется, посочувствовали старичку, но дело сочли настолько несерьёзным, что поручили его самой "зелёной", группе, не имевшей полевого опыта и занимавшейся пока только мелкими и незначительными расследованиями.

Огрызаясь и шипя на ехидных коллег, поздравлявших его с получением "куриного дела", Гарри, не имея возможности отказаться, собрал группу и аппарировал на окраину Хогсмида, здраво рассудив, что, чем быстрее они расследуют это дело, тем скорее над ними перестанут ржать.

Поручив главному специалисту в области болтологии — Симусу — опрос свидетелей, а Грегори — сделать снимки, Гарри принялся исследовать место преступления и его окрестности на следы магических воздействий. Тем временем Патрик и Конрад проводили тщательный осмотр, сообщая о результатах Дину, который всё добросовестно записывал.

Кроме защиты от хищных животных, наложенной хозяином курятника, никаких других следов магии обнаружить не удалось. Судя по всему, курам перерезали глотки обычным магловским ножом. Смысл этого преступления у Гарри вообще не укладывался в голове. Хозяин курочек совершенно не имел врагов и находился в хороших отношениях со всем Хогсмидом. Поэтому и защита от людей ему не требовалась, ведь на него некому было нападать.

В таком случае — кому помешали несчастные птицы? Факт воровства даже не рассматривался — все куры, без исключения, находились в сарае, и ни одна из них не пропала. А если это не воровство и не месть, тогда что? Оставалось только предположить, что где-то бродит псих-куроненавистник, но опять же — пострадали только эти куры, все остальные птицы во всей деревне были целы и невредимы.

Размышления Гарри прервал Грегори, который, сжимая в руках колдокамеру, хмуро смотрел на гору куриных тушек.

— Гарри, я вначале не сообразил, что меня беспокоит, но потом понял — крови нет. У всех птиц перерезано горло. Представляешь, сколько здесь должно быть крови? Но её нет...

Действительно, осмотревшись вокруг, Поттер понял, что нигде не было не то что луж, но даже ни единого пятнышка крови.

— Может, всё-таки животное? — предположил прислушивающийся к их разговору Дин.

Гарри покачал головой.

— Здесь хорошая защита от зверей стоит, и она не тронута. Ни одно животное не смогло бы пробраться за периметр. Тем более, что раны ножевые, следов зубов и когтей нет.

— Но тогда получается, что какой-то человек выпил кровь всех этих птиц? — удивился Конрад, осматриваясь вокруг. — Да ну, нет, столько крови ни один вампир не выпьет.

— Не говоря уже о том, что вампиры не пьют куриной крови, — заявил Грегори, безжалостно ломая последнюю версию.

— Ребята, идите сюда! Посмотрите, что я нашёл! — раздался крик Патрика из дальнего конца сарая.

Поспешив к нему, Гарри увидел, что Рендел показывает на валяющуюся в углу чёрную мантию.

— Я её не трогал, — заявил рыжик. — Я помню, что вначале Грегори должен сделать снимок.

Усмехнувшись, Причард щёлкнул колдокамерой.

— Может, это вообще мантия хозяина? — предположил Гарри, но старичок удивлённо покачал головой.

— У меня и мантий-то нет. Вернее, есть одна, парадная, для торжественных случаев. Работать по хозяйству удобнее в магловской одежде.

Конрад повертел в руках мантию, диктуя Дину результаты наблюдения:

— Мантия чёрная, рабочая, летняя. Владелец — довольно высокий, приблизительно шесть футов, мужчина. На рукаве мантии имеются следы крови.

— Значит, это мантия убийцы? — обрадовался Патрик.

— Нет, — покачал головой Конрад. — Судя по всему, кровь его собственная. Вот, смотрите, — он продемонстрировал прореху на рукаве, явно сделанную острым ножом. Именно вокруг неё и располагались пятна крови. — Если это и преступник, то он почему-то был ранен...

— Странный какой-то преступник, — удивился Гарри, прикидывая, где, по логике, должна находиться рана. — Ему надоело резать кур, и он решил ради развлечения воткнуть нож себе в плечо? Сомневаюсь, что в таком месте можно нанести себе рану случайно.

— А может, их было двое и они не поделили что-то, вот один на другого и бросился с ножом? — выдал свою версию Дин.

— Да, — согласился Гарри. — Такое может быть. Но тогда возникает вопрос: почему они бросили здесь эту мантию? Не боялись, что по ней можно будет определить преступника?

— А как ты его определишь? — хмыкнул Конрад. — Ну, мантия и мантия... Такие у всех есть. Даже кровь здесь не поможет. Кровь у всех одинаковая...

— Вот здесь ты ошибаешься, — не согласился с приятелем Грегори. — У маглов кровь делится на группы и по наличию резус-фактора. К тому же ещё существует куча разных анализов. Можно по крови определить пол, возраст, болезни человека.

— В любом случае, даже сделав все эти анализы на этом образце крови, мы не сможем выяснить, чья она, — сделал вывод Патрик. — Нам просто не с чем сравнивать. Не будешь же ты ловить всех волшебников, чтобы определить, какая у них кровь?

Тут вернулся Симус, проводивший опрос соседей, и сообщил, что один из них слышал, как приблизительно во время преступления кто-то аппарировал возле его дома. Выглянув в окно, он никого не увидел, значит, аппарировали не сюда, а отсюда.

— Я прошёлся к тому месту, которое он указал, — рассказывал Симус. — Но ничего там не обнаружил. Абсолютно ничего. Так что даже если это был преступник, то никаких следов он не оставил.

Ребята собрали улики, то есть найденную мантию и пару куриц для экспертизы, и вернулись в Аврорат.