Путь милосердия (джен)

Крыса, загнанная в угол, — вот кем он стал. Его «угол» — Крысиная нора, зловонная дыра под Рифтеном, пропахшая сточными водами, городскими отходами и трупным ядом, где обитал человеческий мусор.

Эта «уютная» комнатушка в канализации вполне его устраивала. Норка, в которой никто и никогда его не найдёт. Здесь Эсберн чувствовал себя в безопасности, ведь снаружи его ждала лишь смерть от талморского клинка.

Крыса, загнанная в угол, — вот во что превращается человек, потерявший всё.

В его комнате вечно царила безумная тишина. Слышались лишь удары капель о сырой пол. Но однажды, в какой-то странный день, её разрушил внезапный стук в дверь, запертую на шестнадцать замков.

— Эсберн! Я знаю, ты здесь! — послышался мягкий женский голос.

Крыса задрожала, услышав своё имя. «Эсберн» — давно его так не называли. А ведь это единственное настоящее имя, которое у него осталось. Память о прошлом…

— Что? Эсберн? Я не Эсберн! Уходи! — ответил старик, не желая открывать дверь и даже искать ключ.

— Эсберн! — вновь раздался надоедливый голос. — Вспомни тридцатый день начала морозов!

И он вспомнил. Тот день ознаменовал начало войны с Талмором.

Эсберн помнил, как его гнали по заснеженному лесу на север, словно скотину. Мороз сковывал землю. Позади наступала талморская армия с пламенем в руках, полыхал Храм Повелителя Облаков…

Талмор преследовал его всю жизнь. Расставлял мышеловки. И одна из них оставила в душе самую глубокую рану.

Однажды враги схватили друга Эсберна. Старик не мог забыть его имя, как ни пытался. Сивелиус. Одно это имя… Стоило подумать о нём — конечности начинали дрожать, а боль пронзала хрупкую, словно стекло, душу.

Сивелиус — лучший друг его детства. Сколько времени они провели вместе: упражнялись в колдовстве, читали историю Империи, спорили, смеялись. Сколько радости приносили одна его улыбка, один лишь смех!..

Когда-то друзья и Клинки значили для старика всё. Узы дружбы, которые познал Эсберн, сделали его добрым и мудрым человеком. Но Талмор лишил его доброты.

Поймав Сивелиуса, талморцы долго его пытали. Эсберн располагал важными сведениями о следующем убежище Клинков. Враги шантажировали его: либо он всё расскажет, либо Сивелиуса убьют.

Эсберн не мог выбрать. Ради дружбы старик едва не предал орден, но оказалось слишком поздно. Сивелиус умер от бесчисленных ран, и душа Эсберна словно угасла вместе с ним.

«Справедливость бывает жестокой, но остаётся справедливостью» — ложь.

Но Эсберн уже не мог мыслить иначе. Боль утраты сыграла свою злую роль. Старик предал всех после смерти друга, когда Талмор сообщил ему, будто Сивелиуса продали длинноухим сами Клинки. Эсберн ненавидел их всех. Жажда мести затмила разум.

Лишь потом он понял: Талмор солгал. Солгал грубо и очевидно. Но Эсберн ничего не замечал. Так ненависть лишила его способности мыслить. Он превратился в марионетку в руках Талмора.

С тех пор страх следовал за стариком по пятам. Нигде не удавалось обрести покой.

Он до сих пор помнил всё. Помнил своё предательство и ненавидел себя. Не видел иного выхода, кроме как сидеть в этой норе и ждать смерти. Оставаться крысой, загнанной в угол.

Страх загоняет человека в нору и уподобляет крысе. Но каждый вправе выбрать: сидеть там вечно или всё же выбраться наружу.

Теперь Эсберн видел и чувствовал: пришёл кто-то, способный подарить ему надежду. Девушка за дверью заинтриговала старика, и он приоткрыл ставни.

Перед ним стояла тонкая светловолосая бретонка в сияющей синей мантии, со снежно-белым овальным лицом. Большие золотые глаза, наивно-добрые, словно у ребёнка, излучали необъяснимую силу и любознательность.

— Эсберн! Открой дверь! Я пришла спасти тебя от Талмора! — сказала она. — Тебя ждёт Дельфина в Ривервуде!

Дельфина… Эсберн помнил и её. Когда-то она считалась его лучшей ученицей и верной соратницей.

Старик ничего не понимал. Ему казалось, что он спит и видит сон. Неужели о нём, о предателе, кто-то ещё помнит? Неужели в этой ужасной войне кто-то выжил? И неужели кто-то захотел его спасти?..

Поначалу он не поверил. Решил, что эта девушка — очередная прислужница Талмора. Но воспоминания пронзили дряхлое тело, заставив остекленевшую, утратившую всё душу трепетать, и Эсберн забыл даже о страхе смерти.

Он невольно поддался надежде. Дрожащие руки сами потянулись к замкам и принялись торопливо искать нужный ключ. Странная хрупкая бретонка вдруг стала для него спасением, которого он так долго ждал.

«Может, мне удастся восстановить орден? Может, я сумею исправить ошибки, которые когда-то совершил?..» — подумал старик и обрадовался, несмотря на страх и недоверие.

В его стеклянных глазах, давно утративших цвет, вспыхнул огонь. Лилия заметила это. Эсберн тоже боялся, как когда-то боялась она, но теперь слабая надежда пробуждала его душу.

Лилия — драконорождённая, Довакин, способная принести миру спасение. Она должна спасти его. Эсберн знал это. Верил в это.

Так гласили пророчества, которые он изучал в Крысиной норе и которыми хоть как-то согревал душу. Теперь, когда мир поглотила война, а драконы вернулись, чтобы отомстить смертным за дерзость прошлого, спасение стало необходимо. И, возможно, если Эсберн хоть немного поможет Лилии, ему удастся искупить свои грехи.

* * *

Дельфина радушно приветствовала Эсберна. Она искренне обрадовалась встрече, хотя не верила, что он до сих пор жив.

«Отлично, — подумала она. — Мой орден уже начинает оживать!»

Эсберн тоже обрадовался встрече. Но его занимали другие мысли. Старик знал больше Дельфины, хотя их цели частично совпадали.

Лилия должна увидеть свой путь, свой рок, свою судьбу. Теперь ей предстояло это понять — вот что знал Эсберн.

Храм Небесной Гавани — вот куда им следовало направиться. Крутые склоны и водопады Предела звали их. Стена Алдуина ждала. Рок увлекал Лилию за собой вместе с Клинками, хотя она и сопротивлялась.

Эсберн надеялся, что, увидев Стену Алдуина, девушка поймёт: судьба избрала её не случайно. Именно ей предстоит остановить драконов и спасти мир.

А Лилия ничего не понимала. Но чувствовала: впереди ждёт нечто важное и неизвестное. Один путь требовал убивать драконов. Другой — понять их. И Лилия ещё не знала, какой из них приведёт к спасению, а какой — к новой войне.