Проект "Химера" (гет)

Тяжелый, удушающий смрад ударил в ноздри первым — густая смесь разложения, человеческих испражнений и кислой плесени. Они спустились в зловонное чрево — бесконечную канализацию, выложенную грубыми, округлыми кирпичами из пористого, темно-серого камня. Камни, веками пропитанные нечистотами, блестели маслянисто-склизким налетом, отбрасывая жуткие блики от колеблющегося факела Конри. Мрачное подземелье тянулось в обе стороны, теряясь в кромешной, абсолютной темноте, которая, казалось, физически давила на сознание. Воздух был неподвижен, тяжел и насыщен влагой, оседающей на коже липкой пленкой.

Под ногами, по самому центру этого каменного горла, тянулось глубокое углубление-лоток, также вымощенное тем же скользким камнем. Именно по этому жёлобу, с тихим, мерзким бульканьем и чавканьем, медленно протекала река нечистот. Это были все отходы княжьего дворца и верхнего города: зловонная кашица из человеческих экскрементов, гниющей органики, кухонных объедков, жира, грязи и неопознанных отбросов. Поверхность этого потока была покрыта пузырящимися пятнами жира и плесени, колыхалась от движений чего-то невидимого в глубине.

Если заставить себя всмотреться в эту кишащую, темную массу, можно было различить плывущие, безжизненные тела. Мелкие животные — крысы, мыши, возможно, кошки. И, странным образом, птицы — воробьи, синицы. Вероятно, эти крохотные страдальцы отважились спуститься в поисках легкой добычи, пытаясь питаться объедками, плывущими по адской реке. Или же были смыты сюда внезапным потоком, завалены кучами мусора, безжалостно сбрасываемыми сверху. Их конец был бесславным, быстрым и безусловно трагичным — удушье в смраде, захлебывание в нечистотах, растворение в общей гнили. Они были лишь мимолетными, жалкими пятнами на поверхности вечного потока княжеского высокомерия.

Сечение тоннеля было идеально округлым, словно гигантская кишка. Кирпичные стены, покрытые толстым слоем слизистых наслоений и странных, бледных грибков, плавно переходили в низкий, сводчатый потолок. Из-за этой дуги идти по узким выступам-тропинкам, предназначенным когда-то для отчаянных уборщиков, приходилось слегка пригнувшись, почти вполоборота. Каждый шаг требовал осторожности — камни под ногами были склизкими, неровными. Спина быстро начинала ныть от непривычной позы, а плечи и затылок то и дело цепляли холодную, мокрую кладку потолка, с которой капала не просто вода, а едкий, темный конденсат. Шум их шагов, приглушенный и влажный, поглощался гнетущей тишиной и далеким журчанием нечистот, создавая ощущение, что они пробираются сквозь внутренности спящего чудовища.

Тусклый свет факела Конри выхватывал из кромешной тьмы лишь ближайшие очертания: скользкие, покрытые слизью своды и мерзкую реку нечистот, булькающую внизу. Следом за его согбенной фигурой в черном пальто двигались пять загадочных теней, закутанных в грубые, разномастные плащи. Сшитые явно наспех из обрезков темной ткани, они напоминали скорее мешки с прорезями, чем одеяние, но скрывали силуэты достаточно хорошо. Несмотря на мешковатость, в этих плащах угадывались изгибы пяти девушек.

Конри резко обернулся на легкое касание к плечу. Пламя факела прыгнуло, осветив его нахмуренное лицо и фигуру, дернувшую его за рукав. Свет выхватил из-под глубокого капюшона малиновую прядь и испуганные глаза Виолетты. Девушка поспешно поправила сползший капюшон, пытаясь скрыть яркие волосы.

— Я понимаю, что мы не местные, нужна маскировка, — прошептала она, голос дрожал от напряжения и смрада. — Хорошо, что у вас были плащи на... — она запнулась, не зная, как назвать это место.

— На нашем тайном логове повстанцев, — тихо, но отчетливо закончил за нее Конри, его карие глаза метнули быстрый, предостерегающий взгляд в темноту.

— Да, верно! — Виолетта кивнула, цепляясь за его слова. — И почему Зяблик перенес нас именно в ваше логово, а не туда, куда мы идем? — в ее голосе звучала усталость и недоумение. Она мечтала поскорее выбраться из этой кишки.

— И зачем мы куда-то идем, если у вас есть тайное логово? — добавила Тирана, ее низкий голос, приглушенный капюшоном, прозвучал скептически. Она стояла чуть поодаль, ее темная рука сжимала край плаща, как будто он мог защитить от вони.

Конри глухо вздохнул. Уже который раз за этот бесконечный день его пальцы потянулись к переносице, натирая ее с привычным жестом глубокой усталости. Зяблик у его ног жалобно квакнул, словно извиняясь.

— Зяблик не может перенести нас куда угодно, — объяснил Конри, стараясь говорить терпеливо, но в голосе прорывалось раздражение. — Иначе бы повстанцы давно пробрались в покои князя и... Ну, вы поняли. Это так не работает. Нужны точные координаты, якоря, энергия... Риск огромен. — Он махнул рукой, отгоняя назойливую мошкару, кружившую у факела. — И мы не можем вас тренировать в логове. Я вообще не должен был вас сюда приводить. Это... компрометирующее знание. — Он посмотрел на каждую из них, стараясь вглядеться в скрытые капюшонами лица. — Если о вас, о ваших силах, прознают те, кому это не нужно знать — возникнут лишние трудности. Смертельные. Для всех.

Ирина, стоявшая рядом с Кариной, ерзнула на месте, ее плащ шуршал.

— А плащи хоть и страшненькие, но хоть стильный вид придают, — пробормотала она вполголоса, пытаясь разрядить обстановку. Карина лишь молча поправила складки своего "наряда" с выражением человека, вынужденного носить мешок из-под угля.

— А теперь давайте пойдем, — Конри резко повернулся, факел отбросил дрожащие тени на стены. — Я не хочу потом неделю отстирывать свою одежду в реке от этого смрада. Или того хуже — объяснять стражникам, что мы тут делали. Вперед. И тише.

Он зашагал по узкому, скользкому уступу, уводя девушек и Зяблика глубже в зловонные недра Эссии, прочь от временного укрытия, в неизвестность, где их ждали первые уроки контроля над опасными силами, притаившимися под грубыми плащами.

Десять долгих минут в кромешной тишине. Шесть закутанных теней и маленькое лягушкоподобное существо, скользя по склизким выступам над бурлящей жижей. Воздух стоял такой густой и ядовитый, что каждое дыхание обжигало горло. Молчание висело не от нехватки тем — кто станет болтать в чреве города? Скорее от инстинктивного желания сомкнуть губы, втягивать меньше этого зловония. Дышать бережно, поверхностно.

Конри шел впереди, его факел — единственный островок света в вечной тьме. Он сворачивал направо, налево, снова направо, двигаясь с пугающей уверенностью. Эта уверенность леденила душу: сколько же раз он ходил этим маршрутом, чтобы знать каждый выступ, каждый поворот в кромешном мраке? Сколько часов провел в этом смраде?

Наконец, тоннель начал расширяться. Своды поднялись, позволив выпрямить согбенные спины. Каждой мышцей ощущалось долгожданное облегчение. Еще немного — и они вышли на относительно прямой участок, который Конри назвал "финишной прямой". Шли быстрее, уже почти поверив, что конец этого ада близок.

И уперлись в решетку.

Массивная, из толстых кованых прутьев, ржавая и мокрая, она перегораживала весь проход от склизкой стены до стены. Даже если бы у кого-то возникло безумное желание спуститься в зловонный поток и пройти под ней — решетка уходила глубоко в темную жижу. Ни пролезть, ни пройти вброд. Единственный возможный путь — через две решетчатые двери, встроенные в саму конструкцию барьера: одна слева, одна справа. Обе, разумеется, заперты на тяжелые висячие замки, почерневшие от влаги.

Тоннель здесь расширился значительно. Теперь можно было не только идти в полный рост, но и поднять руки вверх — до потолка оставался добрый метр. Видимо, это место служило "узлом", куда стекались нечистоты из множества ответвлений, чтобы не создавать заторов выше по течению. Пространство дышало сыростью и пустотой.

Конри замер, факел в его руке дрогнул. Свет выхватил его лицо, искаженное чистым, немым шоком.

— Этого... — его голос сорвался, хриплый от напряжения, — ...не было тут всего неделю назад! — Он тряхнул одну из решетчатых дверей. Она не поддалась, лишь зловеще заскрипела ржавыми петлями.

Ирина, стоявшая чуть позади, фыркнула. Ее голос из-под капюшона прозвучал с преувеличенной невинностью:

— Если ты был тут неделю назад, то почему мы не учуяли парфюм "Треска №5" от тебя за версту? — Она явно пыталась скрыть нарастающую панику под слоем сарказма.

Конри, казалось, вообще не услышал ее колкости. Все его внимание было приковано к замку. Он снова и снова дергал дверь, пробовал просунуть пальцы в щель, тряс прутья — безуспешно. Его движения становились все более резкими, отчаянными. Факел метал по стенам сумасшедшие тени, отражая панику, охватившую их проводника. Заперты. Заперты наглухо. Выход, который он знал, исчез. И теперь они заперты в этих кишках вместе с тем, что текло под ногами.

Тишину после отчаянного скрежета металла разорвал тихий, дрожащий голос Виолетты. Она прижалась к холодной стене, ее пальцы вцепились в грубую ткань плаща:

— Зачем... зачем кому-то строить тут решётки? — Логичный вопрос повис в зловонном воздухе, смешиваясь с бульканьем нечистот. — Это же... канализация.

Конри не ответил. Он все еще бессмысленно, с тупым упорством отчаяния, тянул и толкал массивные решетчатые дверцы, пытаясь выбить их плечом, надеясь на чудо. Ржавые петли стонали, но не поддавались. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым.

Ответ пришел не от него. Он прозвучал откуда-то сзади и сверху, обволакивающий, словно ядовитый туман:

— Затем... чтобы мятежники... — слова были медленными, шипящими, произносимыми с леденящей душу насмешкой, — ...не шныряли по этим ходам... как крысы...

Голос был щелкающим, гортанным, тяжелым и низким. Казалось, он вибрирует не только в ушах, но и в самой кости черепа, вдавливаясь в сознание. Все присутствующие, как по команде, резко обернулись, сердцебиение вырвалось в гулкий ритм страха. Даже Конри замер, медленно поднимая дрожащий факел выше, выше, к черному своду потолка.

Свет дрожащего пламени скользнул по влажному камню, пополз вверх... и наконец вырвал из темноты **гротескную фигуру**, притаившуюся на выступе, словно гигантская летучая мышь, но куда более чудовищная.

Существо было огромным — метра два с половиной, а то и все три в длину, и это без учета длинного, гибкого хвоста, который свисал вниз, кончиком почти касаясь зловонного потока. Оно покоилось в странной позе, опираясь на длинные руки — вернее, передние конечности. Они были худыми, но на удивление мускулистыми и жилистыми, заканчивались лапами с длинными, острыми когтями, впившимися в камень. Задние лапы, видимые частично, были короче, но не атрофированными, скорее — согнутыми и готовыми к прыжку. Все тело покрывала темная, крупная чешуя, местами перебиваемая светло-желтыми, грязноватыми полосами, как у ядовитой ящерицы.

Голова... морда... лицо. Это была кошмарная гибридная форма. Вытянутый череп, как у варана, но с плоскими, широкими скулами. Плоский нос рептилии с двумя вертикальными прорезями-ноздрями. Челюсть сохраняла подобие человеческой структуры, но была способна раскрываться неестественно широко, обнажая частокол острых, кривых зубов, желтоватых и явно предназначенных для разрывания плоти. Но больше всего пугали глаза. Они были неожиданно мелкими для такой массивной головы, желтыми, как старая кость, и прорезанными узкими, вертикальными зрачками-щелками**, которые сейчас прищурились, ловя свет факела.

И самое примечательное -спина. Она была бугристой, мощной, и покрыта наростами. Они явно были костного происхождения, острые, как шипы, но неестественного, ядовито-красного цвета, будто вывалянные в запекшейся крови или выросшие из воспаленной плоти. Эти шипы торчали вдоль позвоночника, от шеи до кончика хвоста, создавая жуткий, угрожающий силуэт.

Существо не двигалось. Оно просто лежало там, наверху, его желтые щелевидные зрачки медленно скользили по группе, застывшей внизу. Легкий дымок или парок выходил из его ноздрей в холодном воздухе канализации. Его пасть чуть приоткрылась в подобии улыбки, обнажая клыки.

— Крысы... — прошипело оно снова, и голос его снова отдался эхом в их головах. — Пойманы в ловушку. Как и положено.

Существо медленно разжало передние лапы. Когти, впившиеся в камень, с скрежетом высвободились, оставляя глубокие царапины. Оно опустило массивные конечности на склизкий выступ, где стояли люди, продолжая удерживаться на потолке цепкими задними лапами. Его позвоночник при этом изогнулся с леденящим хрустом, совершив неестественный разворот почти на сто восемьдесят градусов — голова и грудь теперь смотрели вниз, а спина с кровавыми шипами была обращена к своду. Вскоре с глухим стуком когтистые задние лапы также приземлились на камень. Длинный, чешуйчатый хвост неуклюже плюхнулся в зловонные сточные воды, подняв брызги темной жижи.

Тварь медленно, с театральной небрежностью, выпрямилась на задних лапах. Ее голова, увенчанная вытянутой мордой с вертикальными ноздрями, почти терялась во тьме высокого потолка. Однако даже в полумраке отчетливо виднелись два узких желтых глаза, поймавших отблеск факела, и широко распахнутая пасть — черная дыра, усеянная кривыми желтыми клыками. Медленно, словно пробуя воздух, тварь высунула длинный, раздвоенный на конце язык, покрытый бугорками. Он скользнул по чешуйчатой щеке, почти до самого глаза, оставив влажный блеск на темной коже. Она не спешила атаковать. Ее щелевидные зрачки методично скользили по замершим фигурам, словно выбирая первую жертву.

В следующий миг ледяной крик Конри прорезал гнетущую тишину:

— На ту сторону! Живо! — Его рука резко указала через зловонный поток, на узкий выступ на противоположной стене тоннеля.

Никто не двинулся. Девушки, парализованные ужасом, словно вросли в камень.

— ЖИВО! — заревел он, отчаяние придавая его голосу металлическую резкость. В отчаянном порыве он схватил ближайшую к нему девушку — Ирину — и с силой швырнул ее в вонючую жижу. Хлюпающий всплеск и отчаянный вскрик подействовали как удар хлыста.

Как по сигналу, оцепенение рухнуло. С криками ужаса и отвращения, девушки, не раздумывая, ринулись в зловонную реку. Они пробирались, спотыкаясь о скрытые под поверхностью кости и мусор, чавкающая жижа заливалась за края сапог, брызги летели на плащи. Карина, Хаулэ, Тирана, Ветта — все устремились к спасительному выступу, игнорируя холодную слизь и невыносимую вонь.

Чудовище лишь наблюдало. Оно стояло неподвижно, как изваяние, его грудь медленно вздымалась. В желтых глазах светилось что-то вроде снисходительного презрения, словно оно наблюдало за суетой насекомых. Пока добыча пыталась спастись, оно казалось уверенным в своем превосходстве.

Конри использовал эту паузу. Рука нырнула во внутренний карман пальто и вынырнула со стеклянной банкой. Внутри булькала густая, оранжевая жидкость, испускающая слабое, тревожное свечение. Парень резко замахнулся и швырнул банку прямо в грудь ящера. Стекло с хрустом разбилось о твердую чешую. Яркая жидкость брызнула во все стороны и тут же начала фонтанировать, с шипением и бульканьем превращаясь в густую, липкую пену того же ядовито-оранжевого цвета. Пена с невероятной скоростью расширялась, обволакивая переднюю левую лапу твари и часть туловища. С отвратительным чавкающим звуком пена затвердела в мгновение ока, намертво приклеив огромную конечность и бок чудовища к каменной стене тоннеля. Ящер дернулся, издав первый звук — глухое, удивленное ворчание.

Не теряя ни секунды, Конри рванул из-за спины короткий, тяжелый клинок с серой рукоятью. Он прыгнул вперед, вонзив острие со всей силы прямо в уязвимый сгиб задней лапы ящера — в подобие колена. Раздался влажный хруст, и темная, почти черная кровь хлынула из раны, смешиваясь с оранжевой пеной. Ящер взревел. Звук был оглушительным, ревущим, полным нечеловеческой боли и ярости, от которого задрожали стены и поплыл воздух в легких. Тварь дико дернулась, согнувшись пополам. Ее свободная передняя лапа, вооруженная когтями-кинжалами, молниеносно вытянулась и с чудовищной силой пришлепнула Конри к каменному полу. Факел с глухим звоном вывалился из его ослабевшей руки и покатился, его свет замигал, угрожая погаснуть.

— Он убьёт Конри! — дикий крик Карины прозвучал как сигнал тревоги. Ее пальцы вцепились в кожаный ошейник на шее — тот самый, что сдерживал ее истинную суть. Резким движением она сорвала его. Тело ответило мгновенно. Волна мучительной боли прокатилась по нервам, но прошла быстрее и не так всесокрушающе, как в первый раз. Кости с хрустом смещались, суставы выворачивались под новыми углами. Она сбросила с себя мантию. В разорванной белой майке и таких же светлых, порванных бриджах стояла уже не Карина, а нечто иное. Ее кожа покрылась гладкими, темно-коричневыми перьями. Ноги ниже колен удлинились, превратившись в мощные, покрытые чешуей лапы с острыми когтями. За спиной развернулись два огромных крыла, перья на них отливали блеском. Ее лицо стало более острым, а глаза — огромными, черными, как смоль, с ярко-зелеными, светящимися изнутри радужками. Они горели яростным светом.

— А ну пусти его, падаль! — прошипела она, и ее собственный голос, низкий, хриплый, полный хищной злобы, удивил ее саму. Она оскалилась, обнажив ряды острых, как иглы, клыков, и издала протяжное, злобное шипение. Руки, теперь больше похожие на покрытые перьями лапы с острыми когтями, инстинктивно поднялись вверх. Пальцы сжались в когтистые кулаки, словно впиваясь в невидимую субстанцию. Она сделала резкий рывок вниз, будто срывая тяжелую завесу. Воздух хлопнул.

Над головой ящера, там, где свод тоннеля уже был подточен временем и влагой, часть кирпичной кладки с громким треском вывалилась из стены. Десяток тяжелых, покрытых слизью камней рухнул вниз, обрушившись на голову и плечи ревущего чудовища. Пыль, щебень и оранжевые ошметки пены взметнулись в воздух.

Ящер взвыл — звук, похожий на рвущийся лист железа, смешанный с предсмертным хрипом. Он дико швырнул Конри в сторону. Тело юноши ударилось о склизкую стену и обмякло. Пасть твари распахнулась с жутким хрустом челюстных суставов — черная бездна, окаймленная желтыми кинжалами-зубами, казалось, готова была поглотить Кару целиком. Гнилостное дыхание волной накатило на нее.

Он рванул приклеенную к стене лапу. Раздался отвратительный, влажный щелчок, за которым последовал громкий хруст кости и рвущейся ткани. Локтевой сустав неестественно вывернулся, кость выскочила из суставной сумки, порвав чешую и кожу. Плечо дернулось следом — с глухим, рвущим звуком сухожилий. Темная кровь и липкая оранжевая пена хлынули из развороченных тканей. Рука висела на растянутых мышцах и коже, но оставалась прикрепленной к телу. Тварь ревела, не от боли, а от бешеной ярости, ее свободная лапа с когтями-тесаками тянулась к Каре, к ее пернатой шее.

— Кара! Осторожно! — Ирина, только что выбравшаяся из жижи, сорвалась с места. Ее пальцы впились в ошейник — щелчок замка, и волна изменений прокатилась по ней. Коричневые перья прорвали ткань, крылья взметнулись, черные глаза с ледяными голубыми радужками вспыхнули яростью. Она рванула подругу назад, за крыло, уводя от смертельного захвата. Мгновение — и когти ящера пронеслись в сантиметрах от перьев Кары.

Ира не думала. Инстинкт кричал громче страха. Она оттолкнула Кару за спину, к остальным, и резко взмахнула рукой — рукой, чувствующей скрытые токи влаги. Вода повинуется Владычице.

Зловонная река вздыбилась. Не просто поднялась — она сгустилась в гигантский, грязно-бурый кулак из нечистот, костей и мусора. И со всей силы ударила ящеру в грудь и морду.

Глухой удар, хлюпающий всплеск. Тварь рухнула на спину, оглушенная, захлебываясь вонючей жижей. Оранжевая пена треснула, но удерживала искалеченную лапу у стены. Чудовище забилось, ревя так, что своды задрожали, пытаясь подняться одной здоровой передней лапой и задними ногами. Темная кровь из вывернутого плеча заливала камни.

Ира стояла перед ним, крылья полураскрыты, грудь вздымалась. Ее перья взъерошились, голубые радужки в черных глазах горели холодным вызовом. За ней сгрудились остальные: Кара, готовая к прыжку; Тирана, сжавшая кулаки, в глазах мелькали искры ярости; Виолетта и Хаулэ, бледные, но не бегущие, прижатые к стене. Запах страха висел в воздухе гуще смрада канализации.

— Только попробуй снова! — рявкнула Ирина, ее голос, низкий и звериный, эхом раскатился по тоннелю. Она подняла руку, готовая снова обрушить на врага всю грязь Эссии. Ящер, поднимаясь на трясущихся лапах, уставился на нее своими щелевидными желтыми зрачками. В них не было боли. Только бесконечная, первобытная ненависть.

Конри, оглушенный ударом о стену, с трудом оттолкнулся от склизкого камня. Ладонь, скользнув по мокрой кладке, оставила кровавый след. Его голос, хриплый от боли, но не сломленный, прорвался сквозь яростный рев ящера:

— Зяблик! Уводи их! Сейчас же! — Командные ноты звенели сталью.

— Не позволю! — зарычал ящер, щелевидные зрачки сузились до ядовитых черточек. Он дико дернул приклеенной лапой — раздался мерзкий хлюпающий звук рвущихся связок и плоти. Рука теперь болталась на жутких лоскутах мышц и сухожилий, едва держась у плеча. Здоровая передняя лапа, когти блеснув в отблесках пламени, опустилась в зловонный поток, готовая одним прыжком преодолеть его и растерзать беглянок.

— А как же ты?! — успела выкрикнуть Карина, ее пернатая грудь сжалась ледяным комом. Ответом был лишь резкий бросок Конри — он швырнул догорающий факел прямо в маслянистую жижу под ногами чудовища.

Вспыхнуло ядовито-зеленое пламя. Оно с шипением побежало по поверхности, мгновенно охватив лапу и брюхо твари. Запах паленой чешуи и горелого мяса врезался в смрадный воздух. Ящер взвыл, новый виток агонии сотряс его тело.

— *Уводи их!* — закричал Конри снова, уже не глядя на девушек, его взгляд прикован к корчащемуся в зеленом огне монстру.

Зяблик не колебался. Маленькая лапа сжала причудливый посох. Он взметнул его вверх и с силой ударил металлическим набалдашником о каменный пол. Раздался не звук удара, а глухой всплеск сжатого воздуха.

Пространство вокруг пяти девушек содрогнулось. Их окутал слепящий сполох синего света — холодного, беззвучного, вырывающего фигуры из реальности. Виолетта, Хаулэ, Тирана, Карина, Ирина — их очертания задрожали, стали призрачными, растворились в мерцающей синеве, словно дым, уносимый невидимым ветром.

Последнее, что запечатлел их ускользающий взгляд:

Опаленный ящер, мечущийся в аду зеленого пламени, его морда, искаженная немыслимой болью и безумием ярости. Его последний, отчаянный рывок приклеенной лапой. Нечеловеческая сила — и лапа, наконец, оторвалась с ужасным рвущим звуком, оставив кровавый обрубок плеча. Но инерция понесла массивное тело вперед, оно врезалось плечом в и без того подточенный свод прямо над Конри. Грохот. Слепящая пыль. Лавина камней, кусков кладки, вековой грязи — все это рухнуло вниз, туда, где секунду назад стояли девушки, а теперь... Конри. Он стоял спиной к падающей смерти, лицом к чудовищу. Его фигура, освещенная снизу адским зеленым пламенем и сверху мерцающей синевой ухода, была одиноким маяком перед разверстой пастью ящера. Огромная, окровавленная лапа твари уже настигала его, чтобы схватить, раздавить, стереть... И пустота. Синий свет погас, унеся их прочь. Последний образ — Конри, исчезающий в когтях монстра и лавине камней в зловонном мраке тоннеля.

Вот исправленный текст без форматирования, как вы просили:

Девушки очнулись. Резкий переход из кошмара в знакомый уют ударил по сознанию. Они лежали на гладком, прохладном паркете столовой Ямины Арлановны. Тот самый паркет, с едва заметными царапинами возле стола. Знакомые лоскутные шторы на окнах, массивный стол, печка-буржуйка в углу. Словно страшный сон рассеялся, и они никогда не покидали этого места.

Но реальность впивалась когтями. Доказательства были на них и вокруг них.

Разорванная одежда: Белая майка Карины висела клочьями, обнажая коричневые перь. Бриджи Ирины были порваны у колен, из прорех торчали перья. Плащи из грубой эссийской ткани, пропитанные смрадом и слизью, были сброшены или висели лохмотьями. Накидка Виолетты порвана у плеча.

Грязь: Отвратительная, липкая, буро-черная жижа покрывала их ноги, брызгами заляпала одежду, руки, лица. Особенно пострадала Ирина — она была замарана с ног до головы, словно искупалась в той реке. Зловоние стояло плотной, осязаемой пеленой, резко контрастируя с привычными запахами дома — чаем, деревом, пылью. Оно было физическим напоминанием о каменных кишках Эссии.

В центре этой картины ужаса и диссонанса стоял Зяблик.

Он застыл, как изваяние. Его маленькая, перепончатая лапа все еще сжимала металлический посох мертвой хваткой, костяшки побелели. Поза не изменилась ни на йоту с момента удара посохом о пол канализации — одна нога чуть впереди, корпус напряжен. Он тяжело дышал, его бока быстро вздымались и опадали. Широкий рот был раскрыт в немом крике ужаса, обнажая маленькие острые зубки. Но самое страшное были глаза. Большие, влажные, обычно выразительные, они сейчас смотрели куда-то вдаль, сквозь стены дома, сквозь реальность. В них застыл леденящий ужас, отчаяние и немой вопрос. Он видел то, чего они не видели до конца. Он видел *финал*.

Тишину столовой, нарушаемую только его прерывистым дыханием и капаньем грязи с одежды девушек на паркет, разорвал сдавленный, хриплый звук. Он вырвался из широко открытого рта Зяблика, больше похожий на стон умирающего, чем на слово:

— К-Конри... — выдавил он из себя. Одно слово. Имя. Наполненное такой тоской, виной и болью, что оно прозвучало громче любого крика.

Это слово стало спусковым крючком. Оцепенение девушек начало таять, сменяясь леденящим осознанием того, *что* они видели в последний миг, и того, что видел Зяблик. Что они оставили там. В зловонном мраке под камнями и когтями.