| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Снег здесь был совсем не таким, как в Идалире. Там он лежал плотным, искристым настом, по которому нога скользила легко и почти невесомо, словно само пространство поддерживало каждый шаг. Здесь же, в глубине старого ельника, сугробы проваливались по самое колено, цеплялись за грубый подол шерстяного платья, набивались за голенища кожаной обуви и под влажные шерстяные обмотки.
Асвейг шла медленно, опираясь озябшей ладонью о шершавые, заиндевевшие стволы сосен, когда нога срывалась в скрытую под настом яму. Мокрая ткань тяжёлым ледяным колоколом била по щиколоткам. Лес вокруг стоял хмурый, глухой, заваленный тяжёлыми снежными шапками; старые ели скрипели на ветру, и редкий, колючий снег сыпался сверху за шиворот. Морозный воздух снова обжигал горло при каждом вдохе, и от этого простого, грубого холода в голове окончательно прояснилось.
Она не боялась заблудиться. Улль не стал спускаться до самой долины, чтобы не нарушать тишину человеческих владений, но вывел её на самый край предгорья — туда, где начиналась старая, наезженная за долгие годы лесная тропа. Асвейг узнала её почти сразу, по приметной раздвоенной сосне и кривому валуну у оврага: по этой тропе мужики из их селения ходили за валежником и ставили силки на зайцев. До опушки оставалось не больше половины поприща.
Асвейг сунула покрасневшую от стужи руку за ворот платья и нащупала под тонкой льняной рубашкой небольшой гладкий кусочек тиса на кожаном шнурке. Дерево было удивительно тёплым — не обжигающим, а живым, словно нагретым на летнем солнце, и от него едва уловимо пахло хвоей и смолой. Снаружи оно выглядело как самая обычная щепка, обточенная ножом — такой охотничий оберег от лесной нечисти носил чуть ли не каждый второй житель в долине.
В памяти снова всплыл негромкий, спокойный голос Улля, сказанный у самой кромки тисового леса перед тем, как снежная пелена рассеялась:
"Ни слова о том, что случилось на перевале. Скажешь, что сбилась с тропы в буран, набрела на старую охотничью землянку и переждала непогоду. Позже сама поймёшь почему".
Асвейг нахмурилась, с трудом вытаскивая ногу из очередного сугроба. Что она могла понять из этих слов? Про Улля и его дворец рассказывать действительно не стоит: половина соседей перекрестится и зашепчется за спиной, что девка спуталась с горным мороком, а другая половина начнёт смотреть со страхом, как на ведьму.
Но почему нельзя говорить о разбойниках, которые похитили её? Ведь если "лесные люди" рыщут так близко от их хуторов, нужно знать, чтобы не отпускать женщин и ребятишек одних по дорогам. Асвейг вспомнила окровавленный снег на поляне, свист стрелы и грубое, хищное лицо того мужчины, который тащил её за руку. И вспомнила других — тех, что остались у костра в чаще, откуда ей удалось вырваться перед самой погоней.
"Позже сама поймёшь почему". От этих слов по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с зимним ветром.
И ещё она никак не могла точно сосчитать дни. В тишине ледяного дворца время будто замерло: там не было ни рассветов, ни закатов, только ровное сапфировое сияние сводов. Но судя по тому, как высоко намело сугробы и как плотно слежался верхний наст, метель в долине бушевала не меньше трёх суток. Трое суток, как она ушла на соседний хутор отнести материнскую пряжу и забрать у знахарки сушёные травы для деда. На обратном пути её и накрыла беда — сначала небо затянуло серой мутью, а потом из-за придорожных камней вышли те люди.
Сквозь глухой скрип сосен вдруг донёсся короткий, хриплый собачий лай. Асвейг мгновенно замерла, прижавшись спиной к широкому, шершавому стволу старой ели. Хотя головой она понимала, что лесные разбойники вряд ли станут таскать за собой охотничьих псов по глубокому снегу, тело ещё помнило недавний ужас погони. Затаив дыхание, она осторожно выглянула из-за дерева, вглядываясь в просвет между ветвями.
Вслед за лаем послышались мужские голоса — глухие, простуженные, и мерный скрип охотничьих лыж по насту. Через мгновение из-за густого ельника выскочил рыжий косматый пёс, увязая по брюхо в снегу, а за ним показались трое: сосед Торстейн с рогатиной на плече, кузнец Хальвор с топором за поясом и её младший брат Кетиль.
Свои. Асвейг шагнула из-за ствола на тропу и, откашлявшись, позвала:
— Эй! Сюда!
Скрип лыж оборвался. Собака залаяла чаще, бросилась к ней, обнюхивая мокрый подол и виляя хвостом, а Кетиль застыл на миг, будто не веря глазам. Худощавый, в старом отцовском кафтане, с покрасневшим от ветра носом и растрёпанными светлыми волосами, выбившимися из-под меховой шапки, он вдруг скинул лыжи и бросился напрямик через сугробы.
Асвейг сама рванулась ему навстречу, забыв про усталость, споткнулась о скрытый под снегом корень и едва не упала в сугроб, но брат успел подхватить её. Он вцепился в сестру так крепко, что сбил дыхание, уткнулся холодной щекой в её плечо, и она почувствовала, как у него дрожат плечи.
— Асвейг! — выдохнул он срываясь. — Живая! А мы… мы уже думали, всё… Я матери говорил, что найду тебя, говорил же!
— Да тише ты, задушишь девку, — пробасил Торстейн, подходя ближе. Его густая борода покрылась коркой инея, а обветренное лицо расплылось в растерянной, облегчённой ухмылке. — Ну надо же! Третий день ищем тебя. Мать вся извелась. Где ж тебя носило?
Асвейг вдруг почувствовала, как навалилась такая свинцовая, удушливая тяжесть, словно тело разом вспомнило каждый пройденный вершок, каждый сугроб и ту дикую лесную гонку на грани смерти. Колени сами подогнулись, ставшие чужими и ватными. Асвейг судорожно ухватилась за плечо Кетиля, сминая пальцами жёсткую шерсть его кафтана, чтобы не упасть прямо в снег.
— Метель… — выдохнула она сипло, и собственный голос показался ей чужим, надтреснутым, будто горло саднило от колючего льда. — Всё затянуло сразу, шагу ступить нельзя было… Я сбилась. Пошла наугад в гору, думала — тропа к дому, а вышла к старой охотничьей заимке под скалой. Там и сидела, пока ветер не стих…
Кузнец Хальвор покачал головой и стянул с себя тяжёлый, дублёный овчинный тулуп, накинув его прямо поверх мокрого платья Асвейг. Тулуп был жёстким, пах дымом, овцой и старым салом.
— В рубашке родилась, девка, — буркнул Хальвор, подхватывая её под локоть с другой стороны. — Не иначе сам Улль-охотник тебя к той землянке вывел. В такую круговерть в горах и бывалый мужик сгинет, а ты вон цела.
Асвейг вздрогнула от этих слов, подняла на кузнеца глаза, но тот даже не заметил её взгляда — только махнул рукой в сторону просеки:
— Идём к дороге, мы коней у опушки оставили, в санях довезём.
Кетиль шёл рядом, не отпуская её рукава и то и дело оглядываясь на сестру, будто боялся, что она растает, как лесной морок. Когда выбрались на утоптанную санную дорогу, где у сосен фыркали заиндевевшие лошади, Асвейг усадили в розвальни, укутали ноги старой попоной, и сани со скрипом двинулись вниз по долине. Асвейг молча куталась в тяжёлую овчину и старалась не смотреть назад, на тёмную стену леса.
Селение встретило их привычным горьковатым запахом дыма, лаем собак и глухим стуком топора где-то на дальнем дворе. Несколько низких срубов, разбросанных вдоль замёрзшего ручья и заснеженного склона, почти сравнялись с сугробами; крытые дёрном крыши побелели под толстым слоем снега, и только сизый дым, тянувшийся из отверстий в кровлях, выдавал, что внутри теплится жизнь.
Не успели сани въехать в ворота их двора, мимо покосившегося плетня и небольшой кладовой на столбах, как тяжёлая дощатая дверь жилого сруба распахнулась, и на порог выбежала мать. Бергтора была в одном шерстяном переднике поверх длинной рубахи, с растрёпанными русыми косами, выбившимися из-под платка. Она не закричала — только ахнула глухо, прижала ладони ко рту, а потом сбежала с обледенелого крыльца прямо в снег и обхватила дочь за плечи жёсткими, натруженными руками.
— Вернулась… Господи, вернулась… — шептала она, прижимаясь холодной щекой к её лицу, и Асвейг почувствовала на коже её горячие слёзы. — Я уж думала, не увижу больше…
— Всё хорошо, мама, я цела, — тихо ответила Асвейг, чувствуя, как комок в горле наконец отпускает.
В доме было темно, тепло и тесно. После просторных, сияющих залов Идалира низкий потолок с закопчёнными брёвнами казался непривычно близким, а едкий дым от центрального каменного очага сразу защипал глаза. Вдоль стен тянулись широкие деревянные лавки, застеленные старыми овчинами, в углу стояла прялка с недопряденной куделью, а под потолком висели связки сушёных трав и пучки лука. На самой тёплой лавке ближе к огню сидел Торкель, дед Асвейг. Он не поднялся — ноги давно плохо слушались его зимой, — но повернул к внучке голову и долго смотрел на неё из-под густых седых бровей своими выцветшими глазами.
Бергтора усадила дочь ближе к очагу, принялась стаскивать с неё мокрые, заледеневшие обмотки и тяжёлое шерстяное платье, приговаривая сквозь слёзы:
— Сколько раз твердила: не ходи короткой тропой, коли небо с утра мутное! Уж на что зима лютая, а ты как дитё малое… Кетиль, подбрось поленьев да принеси из кладовой кусок сала и ячменной муки, сестру отпаивать надо. Да вынеси мужикам кружку мунгата во двор, поблагодари за помощь!
Асвейг сидела на низкой скамье, закутанная в сухое шерстяное одеяло, и смотрела на пляшущие языки пламени. Когда мать подала ей деревянную миску с горячей ячменной похлёбкой, от первого же глотка обожгло потрескавшиеся на морозе губы, но по телу сразу разлилось простое, земное тепло, от которого заныли отогревающиеся пальцы.
Соседи, заглянувшие на шум во двор, поохали в дверях, подивились тому, как Айсвейг три дня просидела в охотничьей землянке и даже щёки не отморозила, да и разошлись по своим дворам — короткий зимний день уже клонился к сумеркам, надо было успеть задать корм скоту в хлеву и натаскать воды из проруби, пока не ударил ночной мороз.
Когда в доме стало тихо и мать вышла в хлев проверить корову, тихо позвал со своей лавки:
— Подойди-ка, Асвейг.
Она пересела к нему, поправляя на плечах грубое одеяло. Торкель взял её за руку своими сухими, узловатыми пальцами, посмотрел внимательно в глаза — и вдруг едва заметно кивнул.
— Не в землянке ты сидела, внучка, — произнес он вполголоса, чтобы не услышал возившийся у двери Кетиль. — От тебя не дымом костровым пахнет, а тянет чистым горным ветром тянет.
Асвейг замерла, не зная, что ответить, и просто смотрела на деда, сжимая пальцами край грубого шерстяного одеяла. Торкель тоже не торопился продолжать. В полумраке избы, освещённой лишь тусклым, догорающим огнём очага, его лицо казалось вырезанным из старого, потемневшего от времени дуба — глубокие морщины, запавшие щёки и густая седая борода. Он долго, пристально смотрел на внучку, словно вглядывался во что-то за её плечами. Потом медленно, почти удовлетворённо кивнул сам себе, будто получил ответ.
— Это хорошо, — тихо произнес он, поглаживая сухими, узловатыми пальцами её озябшую ладонь. — Значит, старые боги не забывают род Ньялла.
Ночью, лёжа на своей лавке у стены под толстым овчинным одеялом, Асвейг долго не могла уснуть. За бревенчатой стеной снова завывал зимний ветер, швыряя в ставни горсти сухого снега, в хлеву за перегородкой тихо вздыхала корова, а в очаге с тихим треском остывали угли, наполняя избу густым запахом золы и дыма.
Асвейг сжимала в кулаке тёплый кусочек тиса и думала о том, что кошмар, кажется, остался там, в горах, за стеной снега. Вокруг снова был привычный мир, знакомый с первых дней жизни. Пахло топлёным молоком, овчиной, дегтем и остывающей печной глиной. Это был её дом. Здесь каждый гвоздь, каждая щербина на закопчённых брёвнах были родными.
Но прежней Асвейг здесь больше не было. Она чувствовала это всем телом: внутри, под рёбрами, словно поселился тот самый неподвижный, холод, о котором говорил Повелитель зимы. Страх не исчез совсем — он просто перестал быть слепым и липким, обратившись в натянутую, звенящую тетиву.






| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|