Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Когда возок пересёк ворота Александровской слободы, небо уже почти полностью погрузилось в густую тьму ночи. Казалось, что крепость была пуста и только мгла правила её улочками. Как и в Москве, с окончанием дня дороги тут пустели. Лишь одинокая луна мерцала в вышине, отбрасывая бледные серебристые отблески на крыши, покрытые инеем.

Разумеется, здесь также не было уличного освещения, и лишь небесный спутник Земли позволял разглядеть массивные стены, остроконечные сторожевые башни и тёмные провалы окон в глубине улиц. В этой игре теней терема и белокаменные палаты вырастали перед глазами Валерия, напоминая причудливые иллюстрации, начертанные мелом. Изредка, пробегая взглядом вдаль, он различал массивные контрфорсы, поддерживающие величественные строения.

Вдали виднелся силуэт высокой колокольни, её золотистый купол рассекал небо, а рядом, чуть поодаль, стояла стенообразная звонница. В этом призрачном освещении казалось, что они существуют вне времени, и вот-вот оттуда раздастся приглушённый ночной благовест.

Тишина. Только редкий всполох света в оконцах выдавал присутствие жизни внутри. Люди здесь ложились рано — не из-за усталости, а по привычке и осторожности. Темнота порождала страх, да и местный быт требовал беречь каждую лучину, каждый уголёк в печи.

Возок замедлил ход, скрипя по утоптанному снегу, и наконец остановился. Валерий выглянул из-под полога и заметил троицу, приближающуюся со стороны гульбища ближайшей палаты. Один из них, державший в руках факел, освещал своё лицо резкими бликами, придавая ему суровое выражение.

Лукий наклонился к Валерию и негромко сказал:

— Это нас встречают государевы люди. Быстро им дозорные передали, прям диво. Всегда удивлялся, как тут всё ладно слажено.

Валерий сдвинул капюшон плаща на плечи и осторожно выбрался из повозки. За ним последовали Лукий и стрельцы, что сопровождали их в дороге.

Один из встречавших, мужчина в дорогом кафтане, вышел вперёд, мерно ступая по снегу. Его лицо освещалось неравномерно, но Валерий уловил холодный, уверенный взгляд — перед ним стоял далеко непростой человек. Он явно узнал Лукия, кивнул ему, после чего повернулся к Кипелову и начал:

— Окольничий государя — Дмитрий Андреевич Бутурлин, — представился он, чуть склонив голову, но не делая лишних жестов.

Его голос был глубоким, резким. Он пристально всматривался в Валерия, словно пытаясь разглядеть некую едва уловимую фальшь в его мимике. Кипелов представился в ответ.

— Значит, вот ты какой, безбородый чужак, что стал спасителем Москвы, — с лёгкой усмешкой добавил окольничий. — Что ж, честь тебе и хвала.

Он перевёл взгляд на возок и добавил:

— Должно быть, дорога прошла легко. Судя по времени, вы прибыли раньше, чем ожидалось. Видно, матушка-зима нынче благоволила вам.

Валерий устало кивнул:

— Благоволила…

Бутурлин задержал взгляд на нём ещё на мгновение, затем кивнул в сторону человека, стоявшего рядом с ним:

— Это наш ключник. Светлица уже готова. Следуй за нами, отдохнёшь как положено.

Валерий благодарно наклонил голову. Он прощально взглянул на Лукия, который одобрительно кивнул в ответ.

Окружённый троицей, Кипелов зашагал вглубь крепости. Когда они достигли светлицы, Бутурлин распахнул перед Валерием дверь.

— Здесь ты проведёшь ночь, — сказал он. — Отдыхай, скоро принесут ужин.

Он задержался на миг, словно желая сказать что-то ещё, но затем лишь кивнул и ушёл.

Валерий огляделся. Комната была просторной, но не роскошной — массивный дубовый стол, резные лавки, кровать с меховым покрывалом. На сводчатых стенах — лишь свежая побелка. От печи веяло жаром, и это хорошо разгоняло холод.

Кипелов медленно снял плащ и доспехи, размышляя о случившемся. Скоро он окажется на пиру у Ивана Грозного. Валерий морально готовился к этому моменту, но теперь, когда он был так близко, тревога нахлынула на него с новой силой. Что он будет говорить? Как он себя подаст?

До царского пира оставалась ночь, день, ещё одна ночь и половина дня. Времени было предостаточно, но делать оставалось одно — ждать.

Валерий опустился на кровать и закрыл глаза. Он ожидал, что после долгой дороги сон придёт моментально, но сразу заснуть не вышло. Постель была мягкой, меховое покрывало уютно обволакивало тело, но сознание упорно отказывалось проваливаться в небытие.

Кипелов думал. Перед мысленным взором вставал образ поэтессы Маргариты Пушкиной — той, что сочиняла стихи для его песен, создавая образы, отголоски которых он теперь встречал в этом странном мире. Как же она сейчас, там, в его родном времени? Что сказала бы, узнав, где оказался её соавтор? Он усмехнулся, представив её реакцию: сперва — холодная насмешка с угрозой вызова санитаров, потом — щурящийся взгляд, полный скрытого интереса.

Валерий знал, что Пушкина не любила, когда её называли поэтессой, предпочитая слово «сочинительница». Валерий снова усмехнулся, припоминая её раздражённое лицо, когда он специально использовал ненавистное существительное. Да, Маргарите всегда хотелось, чтобы её воспринимали без ванильно-сентиментального оттенка, которым обычно было окрашено слово «поэтесса».

Но вот что волновало Кипелова больше всего: почему в альтернативный приток прошлого выдернуло именно его, а не Пушкину, к которой приходили образы из этой реальности? Ведь это она создавала стихи, оживляя в них мир, теперь окружавший его. Логичнее было бы, если бы «течение рек» вынесло сюда её. Разве не она должна всё это пережить?

Кипелов помнил слова Радомыслова: «Ты оказался здесь, потому что нёс в мир события этого притока». Очевидно, он был лишь посредником, глашатаем, а не создателем. И всё же — почему «течение» выбрало именно его?

Валерий уже не знал, был ли он благодарен "течению" за этот выбор или проклинал его. События, произошедшие с ним, были жестоки, опасны, а порой и вовсе казались непереносимыми. Однако каким-то непостижимым образом они заставили его почувствовать жизнь так, словно её, поблекшую и пыльную, внезапно раскрасили свежими красками.

А если бы всё это выпало на Пушкину? Он представил её, такую внутренне сильную, но совершенно неподготовленную к тому, что пришлось пережить ему. Нет, он не хотел бы, чтобы ей довелось столкнуться с подобным ужасом. Как знать, может, «течение» осознанно выбрало того, кто мог выдержать?

И тут Валерий окончательно осознал: странные образы стихов Пушкиной — это не просто смесь мастерства, фантазии и таланта. Это было нечто большее. Она не сочиняла — она пророчествовала. Её строки были всплесками памяти иных миров, других времён. Она видела события этого притока, но не осознавала их природы. А он, её соавтор, лишь переносил эти образы в песни, наполняя их музыкой и сильным голосом.

В глубине души он всегда подозревал, что в Пушкиной есть что-то магическое. Её манера говорить, мыслить — всё это отличало её от других людей. Теперь же Кипелов знал это наверняка.

А ведь когда-то он смел исправлять строки Маргариты, подгоняя их под себя. Это казалось обычной работой: гармонизация текста, поиск удобных для пения сочетаний, нужных слов. Сейчас Кипелов понимал, что, внося свои правки, он был кем-то вроде слона в посудной лавке. Валерий грубо искажал поток информации, идущий извне, вторгался в тонкие материи, требующие бережного обращения. Валерий долгие годы не понимал, почему Пушкина столь болезненно относилась к его исправлениям, да и сама сочинительница не могла этого объяснить. Но сейчас всё стало ясно.

Мысли прервал осторожный стук в дверь. Валерий вздрогнул, затем приглушённо отозвался:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату ступил слуга, неся поднос с ужином. Тонкие губы, опущенные глаза, движения — сдержанные, кроткие.

— Сударь, ваш ужин, — ровно произнёс он и, поставив поднос на стол, так же бесшумно исчез за дверью.

Валерий взглянул на поднос. Грубый хлеб, горячая похлёбка с кусками варёной репы, кубок с чем-то тёмным, вероятно, настоянным на травах. Просто, но сытно.

Он ел молча, размеренно, прислушиваясь к собственному телу, к усталости, к лёгкой тяжести век. Сон подкрадывался постепенно. Закончив трапезу, Кипелов встал, потушил лучины и, забравшись обратно в постель, наконец провалился в долгожданную дрему.

Она не приносила облегчения. Валерий ворочался на тяжёлых меховых покрывалах, чувствуя, как сны, обрывочные и тревожные, сменяют друг друга, сплетаясь в бессвязную мешанину образов. В отдалении раздавался глухой стук — то ли сердца, то ли невидимого маятника, мерно отсчитывающего мгновения.

Где-то рядом звучал чей-то голос — приглушённый, словно сквозь толщу воды. Слова ускользали, но он чувствовал: они имеют значение. Он тянулся к ним, словно пытаясь ухватить, но голос уходил, растворялся, оставляя лишь гулкую пустоту. И тут, в этой бездне, очертания начали складываться в нечто осмысленное.

Валерий снова шёл по узкой лесной тропе. Всё так же, как в то утро, когда он только-только оказался здесь. Холод пробирал его до костей, дыхание вырывалось белым облаком. Деревья — чёрные, замёрзшие, сквозь их скрюченные ветви виднелись первые багряные лучи рассвета. Они были похожи на тонкие струи крови, впитавшиеся в хмурое небо.

Впереди чинно удалялся всадник в чёрном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Его конь ступал бесшумно, словно тень, и от этого казалось, что он двигается неторопливо, размеренно. Вот ещё чуть-чуть поднажать — и можно будет догнать. Валерий начал шагать быстрее, потом ещё. Ноги слабели, но он не сбавлял темп.

— Услышьте меня! — его голос, надтреснутый, сорвался на крик. — Автобус... авария... люди остались там!

Всадник не обернулся, он продолжал свой путь так, будто ничего не слышал. Мгновение и Валерий изо всех сил бросился в погоню, понимая, что ещё чуть-чуть — и всадник скроется за поворотом. Он не мог допустить этого снова. Не мог потерять его из виду, как потерял тогда, в первый раз.

Кипелов побежал быстрее, стремительнее, отчаяннее, но расстояние не сокращалось. Напротив, оно словно вытягивалось, издевательски удлинялось. Непонятно, действительно ли это происходило именно так или ему просто чудилось от пережитого после аварии шока. Важно ли это? Не теперь. Всё, что было, ныне лишь повторялось во сне. Возможно ли изменить случившееся? Он не знал, но хотел попробовать.

Кипелов отдал все силы на последний рывок, почти прыгнул вперёд, и схватил всадника за полы плаща, задержав у самого поворота.

Неспешно шагавший конь вальяжно остановился, и всадник медленно повернулся в сторону Валерия. Тишина леса сгустилась, становясь вязкой, словно само пространство затаило дыхание. Кипелов устремил взгляд в тёмный провал капюшона в тот момент, когда лучи восходящего солнца проникли внутрь... и с ужасом отшатнулся.

Под капюшоном была лишь пустота. Никого. Там, где должно было быть лицо, виднелась лишь внутренняя отделка ткани.

Холод сжал горло, лёгкие, сердце. Мир вокруг заколебался, растворяясь в мареве багряного света. И в этот миг Валерий проснулся. Он медленно сел в постели, тяжело дыша. В груди натужно колотилось сердце, в висках пульсировал отголосок сна. Он понял, что всё ещё сжимал пальцы, словно до сих пор держал плащ неведомого всадника. Выдохнув, Кипелов огляделся.

Сквозь слюдяные стёкла светлицы пробивалось яркое солнце. День был уже в самом разгаре. Валерий медленно приходил в себя, вспоминая, где находится. Александровская слобода, гостевые палаты… Сон... был ли он лишь сном? Всадник имел значение в его судьбе, ведь он вывел его в сторону города, не дав заблудиться и умереть от холода. Человек ли он? Или сама судьба верхом на вороном коне?

Кем являлся этот благодетель? Очевидно, загадка повисла в подсознании и породила странный сон, в котором Кипелов неистово желал найти ответ — увидеть лицо всадника. Увы, ночные грёзы оставались только ночными грёзами. Они ничего не знали, а лишь подчеркивали вопрос, зародившийся в самом начале его пути по этому странному притоку прошлого.

Валерий мысленно вернулся к событиям того далёкого утра и попытался вспомнить всё до мельчайших деталей. Он понял, что образ всадника постепенно становился в его памяти зыбким, туманным. Теперь Кипелов уже даже не был до конца уверен в его реальности. Где гарантия, что после пережитого шока он не мог лицезреть банальную галлюцинацию?

Он медленно встал, надел доспехи, набросил плащ, умылся, но вода не смогла прогнать леденящий осадок от увиденного во сне. Выйдя из покоев, Кипелов направился на гульбище, чтобы проветрить голову. Оказавшись снаружи, он вздохнул свежий морозный воздух и уперся локтями в широкий каменный парапет.

Отсюда, с высоты гульбища, ему открывался вид на улицу, где сновали служивые люди, возницы перегоняли лошадей, а на базарной площади уже разносился гомон торговцев. Валерий смотрел сквозь них. В своих мыслях он всё ещё был там, среди деревьев, глядя на пустоту под капюшоном всадника.

От тревожных дум Кипелова отвлёк звук шагов. Кто-то легко, почти неслышно, поднялся на гульбище. Валерий обернулся и встретился взглядом с Лукием, чьё появление нарушило его уединение.

— Мир дому сему, — с лёгкой улыбкой произнёс гонец.

— И тебе мир, — ответил Кипелов, окинув гостя внимательным взглядом.

На вид Лукию можно было дать лет восемнадцать, не больше. Хорошо сложенный, с правильными чертами лица и хитроватым взглядом светлых глаз. Из-под его шапки небрежно выбивалась кудрявая прядь — по-пижонски, но с каким-то природным изяществом. В его манерах было что-то непринуждённое, но в то же время уверенное — он определённо привык находиться среди знатных людей и умел «нести» себя красиво.

— Зашёл проведать, как ты устроился, — начал Лукий. — Да и кабак тут есть славный, если захочешь — покажу.

Валерий кивнул, радуясь неожиданному визиту. Он чувствовал, что начал замыкаться и ему действительно не помешала бы компания.

— Благодарю... Ты сам-то как? Служба не тяготит?

Лукий усмехнулся и чуть заметно пожал плечами.

— После того, как тебя доставил, государевы люди пожаловали мне седмицу отдыха — в награду. Покуда без дела маюсь, да недолго сему быть.

Валерий нахмурился. Гонец заставил его вспомнить вчерашний вечер и странное поведение стражников. Что это, собственно, было? Спросить он мог лишь у Лукия, ведь с тех пор, как ему довелось покинуть Москву, поладить он успел только с ним.

— Кстати, о службе… Ты не выяснял, почему караульные были столь... насторожены, когда мы прибыли?

Лукий мгновенно посерьёзнел. Лёгкость, с которой он держался минуту назад, исчезла, словно её и не было.

— Выяснял… — негромко сказал он, пристально вглядываясь в лицо Валерия. Казалось, он ждал этого вопроса и, наверняка, сам бы начал разговор, если бы Кипелов решил не спрашивать. — Покуда мы ехали, здесь случилось кое-что… страшное. Влиятельного окольничего, Алексея Адашева, убили.

Кипелов замер. Имя Адашева было ему знакомо из молвы на московских улочках. Один из приближённых царя, человек, державший в руках не меньшую власть, чем бояре из самых древних родов. Его смерть — событие не просто значительное, но и опасное для всех, кто находился при дворе.

— Убили? — повторил он, пристально вглядываясь в Лукия. — И как это произошло?

Лукий медленно покачал головой:

— В том-то и дело: никто не сказывает. Совсем никто. Словно воды в рот набрали. Ни стрельцы, ни слуги, ни те, что обычно на слухи падки и сплетни разносят.

Валерий молча взвесил услышанное. Очевидно, что обстоятельства смерти столь видного деятеля скрывали не просто так.

— Возможно, власти держат детали в тайне, чтобы не пугать народ, — осторожно предположил он.

— Возможно, — кивнул Лукий, но в голосе его не было уверенности.

Оба замолчали, каждый погружённый в собственные размышления. Валерий хотел сказать что-то ещё, как внезапно их обоих отвлекла сцена, разыгравшаяся недалеко от гульбища.

Узкий переулок, ведущий к площади, вдруг огласился резким, раздражённым женским криком:

— Куда понёс, окаянный?! Верни сейчас же! Верни, тебе говорят!

Валерий перевёл взгляд и увидел парнишку лет четырнадцати, крепко прижимающего к груди свёрток из грязно-белой ткани. За ним семенила тучная женщина, очевидно, его мать, размахивая руками, словно разминаясь перед выдачей затрещин.

— Никитка, верни отрез, я тебе говорю! — надрывалась она. — Шёлк дорогой, что тебе опять в голову взбрело?!

— Мне нужен! Он подходит! — огрызнулся парнишка, не сбавляя ходу. — Он гладкий, тонкий, лёгкий!

— Заняться тебе нечем, окаянный?! — не унималась женщина. — Верни, говорю! Верни! Пусть и пятна на нём, а всё одно — платков наделать можно, куски выбрать, расшить красиво!

Никитка был непреклонен. Упорно тащил свёрток в сторону мастерских, не обращая внимания на причитания разъярённой матери.

Лукий наблюдал за сценой с усмешкой.

— Вот дурень… — пробормотал он. — Никитка это, холоп боярского сына Лупатова. Сызмальства мастерить любит, всякую ерунду выдумывает. Чуть ли не блаженный. Опять, видно, что-то задумал.

Валерий проводил парнишку взглядом, думая о том, чем может обернуться его затея.

— Ладно, что стоим? — Лукий хлопнул его по плечу. — Давай-ка я тебя в кабак сведу, отведаешь здешней медовухи.

— Что ж, пойдём, — согласился Валерий, ему очень хотелось отвлечь себя любым занятием.

Они зашагали по улице, и морозный воздух, казалось, прояснял мысли.

Местный кабак оказался куда более цивильным, чем ожидал Валерий. В его представлении питейное заведение в таком месте должно было быть тёмной, прокуренной норой, полной пьяных стрельцов и подозрительных личностей, что сжимают в мозолистых ладонях кривые ножи. Однако, переступив порог, он увидел совсем иную картину.

Кабак встретил их тёплым, ровным светом множества лучин, расставленных на кованных стойках. Под сводами, выложенными из крепкого дуба, витал густой аромат сдобного хлеба, жареного мяса и, разумеется, медовухи. Столы, длинные и широкие, были из чистого, тщательно обработанного дерева, не покрытого грязью и липкими разводами, как это обычно бывало в заведениях подобного рода. Здесь всё было ухоженно, даже аккуратно — непривычно для кабака. Видимо, близость царского дворца обязывала держать высокую планку.

Служители, средневековые аналоги половых и официантов, сновали между столами с удивительной сноровкой. Одни несли тяжёлые глиняные кувшины с горячим сбитнем, другие — подносы с подрумяненными пирогами и копчёным мясом. Их одежда была не просто чиста, но и ухожена: белоснежные фартуки казались нарочно выкрахмаленными, а головы венчали аккуратные тафьи — своеобразные колпаки, подчёркивающие их опрятность.

Валерий отметил, что обстановка была оживлённой, но без излишней суеты. Говорили здесь негромко, лишь изредка раздавался чей-то раскатистый смех. Однако все разговоры прервались, как только начал звучать голос выступающего — крупного мужчины с густой бородой, одетого в добротный суконный кафтан. Он восседал за массивным столом в дальнем углу, а перед ним лежал диковинный инструмент, который сочетал в себе струны и колокольчики. Басовитый голос артиста заполнял помещение, перекрывая даже треск огня в очаге.

Песня, что он исполнял, была протяжной, заунывно-тягостной. В ней слышались старые, слишком архаичные слова, какие Кипелов ещё не слышал. Валерий прислушался, пытаясь разобрать смысл, но вскоре осознал, что не только он испытывает затруднение. Даже местные слушали его вполуха, не проявляя особого интереса.

— А что это за инструмент? — негромко спросил он у Лукия, кивая на странное приспособление.

Лукий пожал плечами:

— А кто ж его ведает? Сам смастерил, небось...

Странный музыкант играл самозабвенно, периодически подёргивая струны и позванивая колокольчиками, но посетители кабака не оценили его труда. Вскоре кто-то громко цыкнул, затем другой поддержал его недовольным ворчанием, и вот уже несколько голосов разом возмущённо требовали прекратить это «похоронное завывание». Музыкант скривился, словно только что хлебнул кислого кваса, махнул рукой и, забрав свой инструмент, покинул заведение.

Когда в кабаке установилась относительная тишина, Валерий смог, наконец, расспросить Лукия об Александровской слободе.

— В крепости закоулков оживлённых превелико, — рассказывал Лукий, отрезая кусок поданного пирога. — А по-настоящему больших улиц всего три. Одна — для купцов, другая — для людей государевых, третья — для гостей да мастеров заморских. Все они ведут к середине, на торговую площадь. Круглую, аки око. А уж оттоль те улицы сходятся к царскому дворцу.

Они ели и беседовали долго. Валерий почувствовал, как впервые после изматывающих дней пути в Александровскую крепость, наконец-то смог расслабиться. Он позволил себе даже немного отступить от строгих принципов и отпил медовухи — густой, ароматной, согревающей. Приятное тепло разлилось по телу, после чего он усмехнулся:

— Опасный для меня напиток. Так вышло, что я много лет не пью. Отвык совсем от этого. Стоит пригубить чуть больше — и меня можно будет уносить отсюда.

— Да кто ж тебя понесёт? — хохотнул Лукий. — Валялся бы тут до утра, отлёживался.

Они говорили, ели простую, но сытную пищу и, наконец, когда стало ясно, что день приближается к концу, поднялись из-за стола.

Ближе к семи вечера Валерий вернулся в гостевые палаты. Усталость наваливалась тяжёлым грузом — Кипелов скинул плащ, не раздеваясь мешком опустился на постель и закрыл глаза.

Дремоту навевало согревающее тепло медовухи, неспешно разливавшееся по телу, и густая, словно растёкшаяся по улицам смола, тишина. Крепость, погрузившись в морок зимнего вечера, затаила дыхание, скрывая в своих недрах чьи-то тайны, чьи-то сны, чьи-то невысказанные мысли. Где-то за окнами вдруг поднялся шёпот ветра, вскоре переросший в приглушённый вой. Медленно подступала метель, словно кто-то, до сих пор молчавший, начинал кричать. Колючий ветер метался между стенами, хлестал по ставням, норовя пробраться внутрь, будто нечто неведомое скользило во тьме, пытаясь донести свой нечеловеческий зов.

Этим вечером прежде ласковая зима внезапно обнажила свой суровый нрав, взметнув в небо снежные вихри и запутав звуки в ледяном завывающем хоре.

Валерий проснулся внезапно, будто его резко выдернули из вязкой трясины. Тьма окутывала покои, но слух улавливал нечто необычное. Он приподнялся на локте, прислушался.

Сквозь слюдяные окна доносился приглушённый ропот, сперва неясный, похожий на дыхание ветра, но затем всё более отчётливый, многоголосый. Толпа. Люди. Отсюда казалось, что они говорили негромко, но напряжение сквозило в каждом звуке.

Валерий встал, подошёл к окну. Тёмная ночь была разорвана багровыми всполохами. Огонь множества факелов гулял по стенам, колебался, словно танцуя в причудливом хороводе. Внизу раздавался топот копыт, суетливая возня. Кто-то выкрикивал отрывистые команды.

Странно. В столь поздний час крепость обычно спала, утонув в снежной тишине. Здесь каждое движение, каждый звук подчинялся строгому ритму дня. Что же могло вызвать столь необычное оживление?

Валерий быстро накинул плащ, привычным движением проверил меч у пояса. Холодное, успокаивающее касание рукояти. Он даже не снимал его перед сном — новая привычка, которая запросто могла спасти жизнь.

В коридоре было темно, лишь одна лампадка мерцала у стены, рисуя зыбкие тени на сводчатых сводах. Свет её был слабым, но достаточным, чтобы не сбиться с пути. Валерий шагал осторожно, стараясь не издавать лишних звуков. В голове лихорадочно перебирались возможные причины ночного оживления. Нападение? Вряд ли. Александровская слобода находилась в глубоком тылу. Бунт? Куда вероятнее. Может быть, против государя? Или против кого-то из его приближённых?

Он достиг массивных створчатых дверей, ведущих на гульбище. Тёмное дерево, отполированное множеством рук, дышало прохладой. Валерий провёл ладонью по его гладкой поверхности и на миг замер, собираясь с мыслями. Чувство тревоги шевельнулось где-то в глубине, змеёй свернувшись в желудке. Что бы там ни происходило, он должен увидеть это своими глазами. Он медленно вдохнул, напряг мышцы и решительно толкнул створы, готовясь к тому, что его ждёт за порогом.

Тяжёлые двери поддались с тихим скрипом. Морозный воздух ударил в лицо, отрезвляющий, полный запаха копоти. Небо над крепостью вспыхивало то тут, то там алыми отблесками. Снег продолжал падать, но метель уже унялась, оставив после себя серьёзные заносы.

Подойдя к парапету, Валерий всмотрелся вниз. Толпа. Стражники сомкнулись плотным кольцом вокруг чего-то, скрытого их спинами. По периметру стояли всадники, настороженные, с обнажёнными клинками, будто готовые в любую секунду ринуться в бой.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, позволяя различить едва заметные движения в толпе. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу, кто-то держался за рукоять меча, сжимая её так, что белели костяшки пальцев. В большинстве люди переговаривались осторожно, будто опасаясь потревожить то, что скрывалось в центре этого странного собрания. Было ли это страхом перед неизвестным или ожиданием неизбежного? В воздухе висело напряжение, натянутое, словно струна перед тем, как сорваться и зазвенеть. Произошло нечто важное, но что именно — оставалось загадкой.

Внутренний голос подсказывал: нельзя просто развернуться и уйти. Возможно, это событие — очередная ниточка, ведущая к разгадке его положения в этом странном времени.

Он спустился с гульбища, ступая осторожно, прикрывая лицо от колючего снега, что злобно жалил кожу. В воздухе витал запах гари, смешанный с чем-то маслянистым. Снег под ногами предательски скрипел, но его шаги тонули в гуле голосов.

И тут, словно выросший из тени, впереди появился стражник. Факельный свет отражался на лезвии его обнаженного меча. Выражение лица — недоброе, глаза — холодные, настороженные. Он сделал шаг вперёд, перекрывая путь, и в ночном воздухе раздался резкий, властный голос:

— Кто ты такой? Остановись!

Валерий замер. В ту же секунду он заметил знакомую фигуру. Окольничий Бутурлин, чуть поодаль, щурился, пытаясь что-то записывать при неустойчивом свете факелов.

Бутурлин поднял голову, заметил Валерия. Его взгляд, острый, как клинок, на мгновение задержался на лице Кипелова, словно взвешивая, что тот здесь делает. Быстрый анализ ситуации — едва заметное движение бровей, тонкая складка у губ. Затем, без колебаний, он шагнул вперёд, его длинный кафтан зашуршал по снегу. Подойдя к стражнику, Бутурлин молча положил ему руку на плечо, не дав тому сделать опрометчивое движение. В его жесте было больше власти, чем в десятке громких приказов.

— Оставь. Он со мной.

Стражник тут же убрал меч в ножны. Напряжение спало, но глаза его оставались настороженными.

— Помышлял было за тобою послать, — сказал Бутурлин, окинув Валерия оценивающим взглядом. — Да ты сам явился. Добро. Тебе надлежит сие узреть. Быть может, сумеешь чем пособить. Ибо за тобою слава ходит… особая.

Кипелов лишь кивнул. Бутурлин молча махнул рукой, и стражники, переглянувшись, нехотя расступились перед безбородым чужаком, открывая узкий проход. Кипелов глубоко вздохнул, ощутив, как сердце глухо стучит в груди, словно предостерегая. Холодный эфес меча под пальцами придавал уверенности, но в сознании бушевало беспокойство. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как каждый мускул напрягся, как замедляется течение времени. За спинами стражников таилось нечто, что уже изменило ход ночи.

Валерий шагнул вперёд, пробираясь сквозь толпу стражников. От множества факелов вокруг было светло, как днём, но это пламя, пляшущее на конце деревянных шестов, не приносило покоя, оно лишь обостряло ощущение неопределённости. Свет высекал из лиц окружающих суровые, напряжённые черты, отбрасывал корявые тени на снег. Запах копоти смешивался с чем-то металлическим, неприятно липким — запахом крови.

Следом за Кипеловым уверенной поступью шагал Бутурлин. Лицо его было жёстким, в уголке рта залегла едва заметная складка, говорящая о крайнем раздражении. Он явно не любил, когда смерть приходила туда, где была зона его ответственности, а уж тем более, когда она появлялась столь вызывающе.

Они вышли на небольшой, утоптанный участок, плотно окружённый стражей. В самом центре, распростёршись на снегу, лежало тело. Вокруг него суетились двое людей в серых кафтанах. Один из них, тот, что был пониже ростом и чуть полнее, поднял голову, заметил Бутурлина и поклонился.

— Беда, Дмитрий Андреевич, — негромко произнёс он, склонившись снова над мёртвым стражником. — Говорили мы, что сыскари тут мало чем пособят. Всё как в прошлый раз. Глядите лучше сами, тут и без слов ясно.

Бутурлин нахмурился. Сыскарь молча отступил, жестом приглашая Бутурлина и Кипелова посмотреть на шею погибшего. Бутурлин кивнул Валерию.

— Посмотри, — раздраженно сказал он. — Сказывают, ты демоноборец. Быть может, взор твой откроет нам больше, нежели сыскное дело.

Валерий же в этот момент ясно осознавал: ни в демонологии, ни в сыске он ровным счётом ничего не смыслил. Ему оставалось надеяться лишь на «течение рек», которое вело его сквозь этот мир, и на хрустальный шар, что дал ему Радомыслов. Несмотря на дикую растерянность, он понимал, что продолжать держать уверенный образ и стараться быть полезным было жизненно необходимо.

Кипелов шагнул ближе, протянул руку.

— Дайте мне факел, — нарочито уверенным голосом попросил он.

Один из стражников молча подал ему горящий светоч. Валерий взял его, ощутил тепло дерева под ладонью. Огонь потрескивал, озаряя побелевшее лицо стражника, что лежал перед ним. Он был молод — лет двадцати пяти, не больше. Глаза его застыли в выражении ужаса, рот приоткрыт, будто он пытался крикнуть в последний миг. Снег вокруг был затоптан множеством ног, но Валерий уловил нечто особенное. Чуть припорошенная борозда уходила от спины стражника — его явно протащили, причём с приличной скоростью. На снегу остался длинный и глубокий след от доспехов.

— Его волокли, — задумчиво произнёс Валерий, присев рядом. — Быстро. Возможно, он был уже мёртв…

Он поднёс факел ближе к телу, к шее. И замер. Два чётких кровавых укола. Словно шпагой, но слишком ровно, слишком симметрично. От этих отметин отходили тонкие струйки запёкшейся крови, они стекали вниз, единой линией сливаясь с бороздой, что осталась на снегу.

Бутурлин склонился ниже, рядом с ним.

— Уж почитай седмицу в городе творится неладное, — тихо сказал он, следя за выражением лица Валерия. — Первым убили окольничего Адашева. Потом начали находить караульных стражников. Следы… — он коротко кивнул на шею мертвеца. — Всё слишком явно. Сомнений нет, в крепости орудует упырь.

Он замолчал, наблюдая за Кипеловым.

— В последние две ночи было спокойно, — продолжил он. — Но сегодня, под покровом шума метели, за ночь убили уже второго стражника.

Валерий молча поднял взгляд. Огонь факела дрожал в его руке.

— Сколько всего жертв? — спросил он.

— Этот — девятый, — ответил Бутурлин.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Только треск факелов нарушал его и где-то далеко за стенами порывисто выл ветер, как будто смеясь над потугами Валерия.

— Знаешь, хорошо, что ты прибыл, — добавил Бутурлин после паузы. — Твоё приглашение на пир пришлось как нельзя кстати. Александровской слободе ныне надобен человек, сведущий в деле демоноборства. И вот ещё что… покуда мы не сыщем упыря, тебе не выйти из этих стен. Я о том распоряжусь.

Валерий сжал пальцы на рукояти факела. Похоже, ему не оставляли выбора.

— Вижу, ты встревожился, чужеземец? — с заметной издёвкой продолжил Бутурлин. — Не гневайся на меня понапрасну. Я действую ради Царя и Отечества. И если есть хотя бы тень возможности, что ты поможешь устранить опасность, я воспользуюсь ею сполна.

Окольничий выпрямился, всматриваясь в крыши домов.

— Ныне упырь успел насытиться. Метель укрыла его, и в эту ночь мы уже никого не сыщем… Ступай почивать, чужеземец: днём быть пиру. Ты должен явиться бодрым и отдохнувшим.