На осколках мира (джен)

Сидя возле костра, Тейвен яростно оттирала с себя грязь пучком жухлой травы.

Она едва не пожертвовала зыбуну второй башмак — спасла только прочная, плотно охватывающая ногу шнуровка. Ну как ты могла! Дурочка! Как ты могла так глупо вляпаться! — мрачно причитал в её голове внутренний голос. — Теперь скажи спасибо орку, что он тебя вытащил... А то так и осталась бы ходить босиком в начале марта! В лучшем случае.

А если бы я была одна, с вялым ужасом думала Тейвен. Сумела бы я оттуда выбраться? Наверно, рано или поздно сумела бы... Или так и осталась бы бултыхаться в грязи, как глупая телушка, пока не обессилела бы окончательно, не упала в лужу и не померла бы от голода или жажды... Подумать только, этот вонючий орк опять меня спас! В который уже раз? В третий?..

Ей стало не по себе. Да, Углук, конечно, не ради Тейвен старался вытаскивать её из разных передряг, но она уже трижды была обязана ему жизнью, и становилось как-то недостойно вовсе не проявлять к нему никакой благодарности. Следовало бы, наверно, как-то помочь ему с его раной, или хотя бы предложить помочь, но Тейвен никак не могла собраться с духом...

Он сидел по другую сторону костра, опустив голову на грудь, потирая больную ногу. Шумно дышал, иногда глухо ворча сквозь зубы — видимо, в те мгновения, когда боль начинала очень уж сильно ему досаждать. Плечи его сутулились, волосы надо лбом слиплись от испарины и висели сосульками, но, почувствовав на себе взгляд Тейвен, он рывком поднял голову, и в его воспаленных глазках мелькнуло что-то вроде усталого раздражения — наверно, ему не нравилось, что она так пристально его разглядывает.

Она отвела глаза. Сказала хрипло:

— Лошадь. — Коняга так и осталась бродить на другом берегу лощины: близкая и в то же время недосягаемая, точно находящаяся на другой стороне луны. — Надо её поймать.

— Зачем? — рыкнул Углук. — Удрать мыслишь, коза?

Проницательность орка Тейвен неприятно удивила; впрочем, она сделала вид, будто не поняла, о чем речь.

— На ней поклажа, — заметила она сухо. — Вдруг там что-то полезное?

Углук по-прежнему смотрел исподлобья. Тяжело дышал. Неохотно проговорил сквозь зубы:

— Нам её не поймать. У нас нет даже верёвки. А бегать за ней мы не можем.

Тейвен покосилась на его рану:

— Надо... сменить повязку. А то будет хуже.

— Я знаю, — процедил он с издевкой.

— Может быть, там, в тюках, на лошади, есть чистое тряпьё, — быстро сказала Тейвен. — Или одеяло... Или лекарство. Или ещё что-нибудь полезное... Нам надо её поймать!

Углук молчал. Угрюмо смотрел в тихий, робко потрескивающий костер.

* * *

Рана выглядела скверно.

Края её давно перестали быть ровными: они набухли и посинели, из пореза сочилась мутноватая белесая жидкость с гнилостным запахом, застывая коркой на задубевшей, прилипшей к коже повязке. Даже смотреть на неё было мерзко, не то что к ней прикасаться, да Тейвен и не слишком рвалась врачевать прорехи в шкуре огромного грязного орка. Пока Углук ходил проверять ловушки, Тейвен достала из-за пазухи тряпицу с золой и, припоминая урок Гаэрона, сварила в котелке зольный щелок. Искренне надеясь, что на этом её участие в целительском деле и завершится.

Она не слишком верила, что это немудреное средство хоть чем-то орку поможет, но всё же это было лучше, чем совсем ничего. И, кроме того, позволяло Тейвен немного убаюкать досаждавшую ей неприятными уколами совесть.

— Надо размочить то, что присохло, — сказала она, — тёплой водой. А потом...

— Слишком много возни, — проворчал Углук. Со сдержанным шипением он содрал с раны остатки повязки, швырнул их на землю и протянул лапу за котелком со снадобьем: — Давай сюда свою бадягу! И проваливай, не на что тут смотреть...

Тейвен была рада взять костыли и последовать его словам как можно быстрее.

* * *

Лошади на противоположном крае ложбины не было, но, возможно, она не успела далеко уйти; собрав свои скудные пожитки, Тейвен и Углук обошли зыбун по дальнему склону и кое-как вскарабкались на гребень холма. Приложив ладонь ко лбу, орк внимательно разглядывал уходящую к краю земли желтовато-коричневую равнину:

— Вон она.

Лошадь бродила по полю в полумиле к югу. Она мирно паслась, порой приподнимая голову и задумчиво устремляя взор вдаль, но, когда Тейвен и Углук подковыляли ближе, уставилась на них с встревоженным фырканьем.

— Ну, и?.. — прохрипел орк. — Что дальше?

— Тебе лучше к ней не подходить. Ты её пугаешь, — пробормотала Тейвен. Углук смотрел мрачно и подозрительно, но ничего не говорил, и Тейвен решила не обращать на него внимания: аккуратно переставляя костыли, она осторожно пошла вперёд, стараясь ступать как можно медленнее и мягче, остановилась неподалеку от лошади, подняла руку, желая показать, что не несёт угрозы. Негромко позвала:

— Эй… иди сюда, хорошая… Ну, давай, не бойся…

Лошадь, вскинув голову, настороженно косила глазом, раздувала ноздри, будто принюхиваясь. Тейвен замерла, переводя дух. Медленно, не сводя с кобылы глаз, наклонилась и вырвала пучок пробивавшейся из земли свежей травы — это скудное угощение было лучшим из всего, что сейчас можно было обнаружить поблизости.

— На-ка, возьми… Возьми, хорошая лошадка... Тпрусь, тпрусь…

Лошадь стояла, напряжённо вытянув шею, её бока вздымались от частого дыхания. Тейвен мысленно похвалила себя за терпение и охотничью сноровку; опираясь на костыли, она сделала ещё шаг… ещё…

Углук хрипло кашлянул где-то позади.

Лошадь дёрнулась, как от удара, резко мотнула головой, испуганно всхрапнула — и пустилась вскачь по склону холма.

Тейвен застонала от разочарования. В сердцах пробормотала ругательство, которое слышала от отца... Конечно, не пристало юной деве осквернять уста непотребной бранью, но сейчас она просто не могла сдержаться. Как невовремя вылез этот проклятый орк! А ведь кобыла уже была так близко!

— Ничего не выйдет. Надо с подветренной стороны подходить, — процедил Углук за её спиной, словно прочитав её мысли. — Эта скотина чует опасность за милю.

Ладно. Ладно. Тейвен стиснула зубы — сдаваться она не собиралась. Тем более что лошадь не убежала далеко, остановилась в сотне ярдов ниже по склону — впрочем, подпускать к себе чужаков она тоже не желала. Собравшись с силами, Тейвен заковыляла ей вслед — но, стоило ей приблизиться на расстояние пары десятков шагов, как кобыла тут же прижала уши, оскалила зубы и отбежала ещё на некоторое расстояние. Тейвен злилась; нога у неё опять разболелась, плечи ныли от костылей, а проклятая коняга будто издевалась, маня её к себе, но притом не даваясь в руки.

Углук тащился следом, глухо ворча под нос не то непрошенные советы, не то бессильные ругательства. Голос его звучал хрипло:

— Хватит! Надо возвращаться. Мы и так слишком далеко отошли от леса... От нас разит кровью, дымом и опасностью. Все равно эта тварь нас к себе не подпустит, для неё мы оба — угроза!

— Ты просто не хочешь, чтобы я её поймала! — яростно возразила Тейвен.

Углук оскалился:

— Хочу. Нам нужна её поклажа. Будь у меня лук, всё было бы куда проще...

Лук! Только этого не хватало.

— Не мешай мне. Ты её пугаешь своим орочьим духом! — рассердилась Тейвен. — Лучше вообще не подходи... Спрячься где-нибудь. Я сама справлюсь.

Она посмотрела на лошадь, которая опять отбежала и, повернув голову, внимательно наблюдала за Тейвен и орком — и временами, скаля зубы, фыркала, будто в насмешку, только что не ржала во весь голос. Вот же строптивая коняга...

Подманить упрямую скотину было совершенно нечем. Ни хрустящих сухарей, ни яблок.. даже моркови и репы в загашнике у Тейвен уже не осталось. Она нашарила в сумке одну из пары картофелин, оставленных на ужин, нарезала её на куски — это было лучше, чем совсем ничего.

Углука нигде не было видно — наверно, он все-таки решил последовать разумному совету и спрятался за ближайший куст. И на том спасибо.

— Ну, ну, моя славная... Иди сюда... Всё хорошо...

Тейвен вспомнила, как пастухи в Дунхоллоу приманивали беглых жеребят: вытряхнула из сумки всё содержимое, надергала в неё свежей травы и, повесив сумку через плечо, сделала вид, будто несёт в ней овёс. Лошадь, по-прежнему бродившая неподалеку, как будто не обращала на неё внимания, но, когда Тейвен вновь направилась в её сторону, фыркнула и покосилась на неё недоверчиво. Вздёрнула мордой, отошла на несколько шагов и снова покосилась.

— Иди, иди сюда, моя хорошая... — ворковала Тейвен так нежно и ласково, как только могла. Она приостанавливалась и, одной рукой опираясь на костыль, другой как будто помешивала и пересыпала овёс в сумке, потом вновь бралась за костыли и подбиралась всё ближе и ближе.

Лошадь внимательно следила за ней, но не отбегала; ноздри её раздувались, она задумчиво переступала с ноги на ногу. Орк, наводивший на неё ужас, пропал из вида, и кобыла немного успокоилась; по телу её то и дело пробегала дрожь, она вздрагивала, точно каждое мгновение собираясь метнуться прочь — но всё же оставалась на месте. То ли её завораживал ласковый человеческий голос, то ли действительно интересовало содержимое сумки, но любопытство в ней явно боролось со страхом; порой она всхрапывала, отходя на несколько шагов, порой замирала на месте и оглядывалась, помахивая хвостом — и мало-помалу, то и дело останавливаясь, пересыпая «овес» и ласково бормоча, Тейвен сумела подобраться к ней на расстояние полудюжины футов. Она не торопилась, чтобы дать лошади время привыкнуть к своему присутствию; не доходя до кобылы нескольких шагов, протянула ей на ладони кусочек картофелины — не настаивая, предлагая. Лошадь по-прежнему смотрела искоса и с подозрением, но все же, помедлив, потянулась к ней, шевельнула ноздрями, как будто призадумавшись на мгновение — и осторожно взяла угощение тёплыми, мягкими губами.

Тейвен внутренне ликовала. Осторожно переставив костыль, она сделала ещё один шаг вперёд... ещё... и наконец ухватила поводья. Полдела было сделано! Теперь оставалось только удержаться на ногах... Лошадь как будто не обратила внимания на коварство странного человечка, но картофелина, увы, была невелика, и кобыла схрупала её быстро; принялась шумно обнюхивать сумку Тейвен, надеясь на добавку. С трудом балансируя на одной ноге, Тейвен правой рукой по-прежнему крепко сжимала поводья, а левой осторожно, едва касаясь, провела по тёплой лошадиной шее, лаская и успокаивая:

— Тихо, тихо... Всё хорошо, не бойся... Славная лошадка... Я тебя не обижу. Ты устала, и я устала... Давай просто немного постоим, надо перевести дух... Просто постоим, поглядим по сторонам...

Было совершенно неважно, что́ говорить, главное — говорить негромко, ласково, спокойно, уверенно. Лошадь стояла смирно, пофыркивая и прядая ушами; запах свежей травы, тихий человеческий голос и отсутствие резких движений понемногу брали верх над её настороженностью. Тейвен протянула ей пучок травы, продолжая поглаживать шею — лёгкими, привычными движениями, какими много раз гладила лошадей в родном дворе, — и кобыла благосклонно приняла угощение, тыкаясь в ладонь Тейвен влажным носом, опустила морду в раскрытую сумку, нашла траву, принялась жевать. Тейвен чуть не зарыдала от счастья.

Она едва верила своей удаче. У неё всё получилось! Лошадь была в её руках, настоящая лошадь: немного пугливая и истощенная, но всё ещё сильная и быстрая! Главное — Тейвен почти удалось преодолеть её страх и завоевать доверие; если бы теперь удалось подтянуть подпругу, взобраться в седло и дать кобыле волю...

Но с больной ногой сделать это было не так-то просто. Тейвен с ужасом поняла: в одиночку ей в седло не подняться, нужна помощь, а орк, конечно, подсаживать её не станет... Где он, кстати?

Тейвен украдкой огляделась, но Углук по-прежнему не показывался — видимо, понимал, что, если он сейчас выскочит из своего укрытия, лошадь вновь удерет. Ну и отлично, пусть прячется где-нибудь подальше... Рядом темнел невысокий, но крутой склон — не то чтобы пригорок, а скорее остаток размытого водой бугра. То, что надо, сказала себе Тейвен. Если подвести туда кобылу и заставить её встать под взгорком, так, чтобы седло оказалось чуть ниже, чем обычно… тогда даже не придётся подпрыгивать — достаточно будет просто подняться на взгорок, лечь животом поперёк седла и перекинуть через луку здоровую ногу....

— Идём-ка, — пробормотала Тейвен. — Идём, лошадка, моя хорошая... Тут недалеко... Там травка... Свежая, сладкая...

Она намотала поводья на руку и, кое-как подобрав брошенные костыли, заковыляла ко взгорку, ведя кобылу неторопливо, мелкими шажками, будто они просто прогуливаются, просто привыкают друг к другу, останавливаясь через каждые несколько футов: не столько для того, чтобы приучить кобылу к себе, сколько для того, чтобы показать Углуку, что она, Тейвен, совсем-совсем не замышляет ничего неожиданного. Лошадь покорно брела следом, влекомая торбой с остатками травы, не делая попыток вырваться, и Тейвен всерьёз начала надеяться: ещё немного — и она по-настоящему обретет свободу, оставит позади страх, голод, холод, этого поганого орка с его мерзкими планами...

— Эй! Ты! Сними с неё поклажу! Чего ты ждёшь!

Лошадь испуганно всхрапнула. Тейвен сама чуть не вздрогнула: яростный шепот Углука, донесшийся из ближайшего овражка, застал её врасплох. Вот, значит, где он прятался... Овражек находился с подветренной стороны, и поэтому лошадь не чуяла орка, но, услыхав его тихий окрик, прижала уши и явно насторожилась. Если она сейчас вновь испугается и взбрыкнет...

— Тихо, тихо, лошадка, тпрусь, тпрусь... Всё хорошо...

Тейвен остановилась, успокаивающе поглаживая кобылу по щеке. Мысли её понеслись вскачь. До спасительного взгорка оставалось несколько шагов... Догадался ли орк о её намерениях? Если ещё и не догадался, то скоро наверняка до этого дойдёт — и вряд ли будет стоять и смотреть, как Тейвен пытается взобраться в седло. Значит, надо его отвлечь... Чем-то занять хоть на несколько мгновений — сумками, разбором добычи, чем угодно...

Тейвен слегка отпустила поводья. Ласково потрепала кобылу по холке; цепляясь за седло, боком добралась до переметных сум, притороченных к задней луке. Помимо сумок к седлу было привязано стянутое в скатку шерстяное одеяло и пустой кожаный бурдючок; узлы оказались затянуты на совесть, но, помогая себе ногтями и крепкими отцовскими словечками, Тейвен с ними справилась, сняла всё это добро, бросила в овражек — орку пригодится. Тем временем незаметно просунула руку под лошадиное брюхо, подтянула ремни, поправила седло. Отвязала с него переметные сумы — они были плотно набиты, но не слишком увесисты, — и отправила их следом за одеялом. Вот так...

Углук не показывался. По-прежнему сидел в овражке — и, наверно, принялся обшаривать сумы и разглядывать добычу. Вот и хорошо, вот и ладненько...

Тейвен сделала к взгорку ещё один шаг... ещё... Лошадь покорно шла рядом; орк остался позади, вне её видимости, и не слишком её пугал. Только бы ветер не переменился, горячо шептала себе Тейвен, только бы не пахнýл на кобылу орочьим духом, только бы не спугнул её в самый неподходящий миг! Вот и земляной бугор... По спине у Тейвен бежал острый волнительный холодок — никогда она ещё не была так близка к побегу! Она подвела лошадь боком ко взгорку — так, чтобы коняга закрывала его своим телом; намотала поводья на луку седла, чтобы освободить руку, потом, упираясь костылями в землю, поднялась на взгорок. Лошадь стояла смирно, и седло было прямо перед Тейвен; теперь оставалось только ухватиться за луку, а потом подтянуться и лечь поперёк седла...

— Рррррыыгхх!...

Что-то темное, огромное, злобное, шумно пыхтящее выскочило из оврага и, раскинув руки и угрожающе рыча, кинулось прямиком к лошади. Несчастная коняга присела от ужаса... Взбрыкнув, она с истошным перепуганным ржанием сорвалась с места. Тейвен, не удержавшись на одной ноге, полетела на землю; кобыла, прижимая уши, кося обезумевшими от страха глазами, испуганно заметалась туда-сюда, делая невообразимые прыжки из стороны в сторону, потом со всех ног устремилась прочь — на гребень холма, дальше и дальше, вниз по противоположному склону... Через несколько мгновений перестук её копыт затих в отдалении.

Вот и всё.

Все было кончено. Все надежды и усилия Тейвен в один миг пошли прахом. Проклятый орк, разумеется, проницал все её мысли и чаяния до донышка — и отнюдь не был намерен позволить пленнице так легко и просто сбежать. А она, дура, что, всерьёз рассчитывала его обмануть?..

Раздавленная отчаянием и крушением всех надежд, Тейвен лежала там, где упала — ничком, лицом в землю, уткнувшись носом в пучок жухлой серой травы. И не хотела подниматься.

* * *

— Лучше было бы эту скотину прирезать, а мясо завялить. Тогда бы нам жратвы до конца пути хватило, — с глухим рыком сказал Углук. — Но она бы меня к себе с ножом не подпустила, тварь, слишком ссыкливая была...

Тейвен не ответила. Она вообще не могла смотреть на его ухмыляющуюся, самодовольную физиономию. Он откровенно потешался над незадачливостью Тейвен и её нелепыми планами, и нисколько не считал нужным своё глумливое торжество скрывать. Урод.

...Прячась в неглубоком овражке у подошвы холма, они разглядывали добытые трофеи. Вернее, разглядывал Углук — Тейвен тупо сидела, обхватив одно колено руками, глядя прямо перед собой. Мир, чуть было не распахнувшийся перед ней во всей заманчивой красе, вновь стал серым и плоским, как выгоревшая холстина. Глупо было жалеть себя, пугливую лошадь, собственные порушенные в прах чаяния — но поделать с этим Тейвен ничего не могла; обида на так неудачно сложившиеся обстоятельства, досада и глухая ярость на орка варились в её душе, бурля и посвистывая, как кипящая похлебка в котле под накрепко закрытой тяжелой крышкой.

Углук, довольно ворча, внимательно изучал добычу, ощупывал добротное шерстяное одеяло и разглядывал пустой бурдюк — ценность этих немудреных вещей, что ни говори, становилась в полной мере ясна только сейчас, посреди пустоты и безлюдья бескрайних холодных степей. Обе переметные сумы оказались набиты тряпьём, в основном шалями, кофтами и платками — тем, что можно было стянуть с убитых без особой возни. Тейвен прекрасно понимала, откуда разбойник, которому раньше принадлежала кобыла, всё это взял... Кроме того, в сумках нашёлся полотняный мешочек с сухарями, огниво, завернутое в кусочек кожи, плоский брусок — точило, ополовиненная фляга с вином; на дне лежала мужская одежда — штаны, рубаха, брэ — то ли тоже наворованное, то ли просто для смены. В тряпицу был завернута небольшая, плотно заткнутая пробкой бутыль из темного стекла, наполненная мутной желтоватой жидкостью, слегка пахнущей горечью и льняным семенем — масло для пропитки кожи и дерева, разбойник явно радел о своём снаряжении и конской упряжи. В одной из сумок обнаружился сверток с женскими украшениями — серьги с крохотными алыми камешками, два серебряных колечка, золотой кулончик; тут же лежала маленькая, вырезанная из дерева и ярко раскрашенная деревянная лошадка, пара глиняных свистулек и тряпичных куколок в разноцветных сарафанчиках — игрушки, которые потом продавались по деревням под видом «привезенных с ярмарки».

Кто в них играл ещё совсем недавно? Кому они принадлежали? Детям бондаря Бранна? Или тем беженцам, которые присоединились к злосчастному обозу возле Хорна — кажется, там тоже были семьи с детьми...

Тейвен стало совсем нехорошо. У неё в детстве была такая же куколка, подаренная ко дню Середины Лета. Зимними вечерами, сидя на лавке возле очага, мать пряла, вышивала полотенца или шила платья и рубахи для домочадцев, напевая при этом длинные, заунывные баллады, а иногда, если была в подходящем настроении, рассказывая детям жутковатые волшебные сказки. Уютно потрескивали угли в очаге, плясали по стенам и половицам пятна света, в темных углах дома шуршали мыши — и Тейвен казалось, что это перешептываются меж собой домовики, вылезающие из норок, чтобы тоже послушать матушкины рассказы и легенды. Тейвен сидела на скамеечке возле очага и, высунув от усердия кончик языка, старательно выкраивала для своей куколки одежки из достающихся ей обрезков ткани, — а потом шила крохотные рубахи и сарафанчики, неумело орудуя большой иглой, то и дело теряя наперсток, слишком широкий для её тонких пальцев, плача от собственной неуклюжести, но втайне невероятно гордясь получающимися кукольными платьюшками...

Углук выдернул пробку из фляги с вином, понюхал, но пить не стал — сунул флягу за пазуху: наверно, приберегал зелье для промывания раны. Повертел деревянную лошадку в лапе:

— Зачем это... здесь?

— Награбленное, — сквозь зубы сказала Тейвен. — Чтобы... перепродать.

— А. — Орк разом потерял к игрушкам интерес. То, каким путем они сюда попали, его явно не волновало.

— Тебе наплевать, — глухо сказала Тейвен: она сейчас ненавидела орка с его грубым безразличием и вечно каменной рожей до боли в сердце, а горячее варево, кипевшее у неё в душе, настоятельно хотело выплеснуться и ошпарить кого-нибудь ещё. — Наплевать, да? На эти игрушки... На тех, кому они принадлежали... На женщин, на детей... вообще на всё, что тут происходит!

Углук как будто удивился. Чуть повернул голову, взглянул на неё исподлобья. Ничего не сказал.

Тейвен задыхалась от боли и ярости:

— Плевать, плевать... На то, что их всех убили... на их слезы, на их страх... на то, как они кричали, когда их рубили железом и топтали лошадьми... На то, что все эти тряпки и побрякушки заляпаны кровью!

Взгляд Углука по-прежнему не выражал ничего определенного:

— Я — воин Изенгарда. Я не воюю с бабами и детёнышами.

— Ну конечно! Не воюешь... Да тебе просто наплевать... Кто кого убивает и за что! Или вовсе ни за что! За какие-то дурацкие тряпки! За... деревянных лошадок! Тебе наплевать!

Углук молчал. Мрачно смотрел на Тейвен. Ждал, когда она выкипит.

Она судорожно перевела дух:

— Тебе лишь бы приказ выполнить... Прикажут тебе не убивать — не убьёшь! Прикажут убить — убьёшь! И лапа не дрогнет! Так, да?.. Отряхнешь меч и дальше потопаешь... ещё кого-нибудь убивать... тварь! Нечего так на меня таращиться, невинную овечку из себя строить! Все вы, орки, одинаковые... хоть из Изенгарда, хоть из пещер, хоть из глубин Удуна!

Углук глухо заворчал. Он по-прежнему пристально, безо всякого выражения смотрел на Тейвен, но в глазах его блеснули сердитые огоньки.

— Мир жесток. Глупо этого не признавать. Наших детей тоже убивают... такие, как вы. Но когда наши убивают ваших, а ваши — наших, это еще понятно. А вот когда ваши убивают ваших же... — Он коротко взрыкнул и дёрнул плечом. Рывком поднялся: — Идём.

— Куда?

— К лесу. Укрыться надо. А то торчим тут у всех на виду, как прыщи на физиономии...

Тейвен не стала спорить. Ей было уже всё равно.